Противоречивые Чувства

      Неожиданно обстрел русских прекратился. Рейх устало вздохнул, прислонился к стене окопа и медленно съехал по ней на землю. Хотя какая это земля — сырая грязь да глина, не хлюпает под сапогами, и ладно. До чего же он уже докатился. Ещё пару лет назад немец был жутким привередой, но теперь ему уже почти откровенно наплевать и на лицо, и на одежду — грязью он был покрыт буквально с головы до ног. Раньше ему становилось тошно от одной мысли, что ему придётся находиться в одном помещении с этими жалкими людишками, даже несмотря на то, что они были «очень важными шишками», а теперь он вполне спокойно мог посидеть в сыром окопе, наряду с обычными рядовыми солдатами. Это была вынужденная мера. Спиногрыз Союза ужом носился между всеми видами их войск, на постоянной основе появляясь то тут, то там. Как именно пацан умудряется это вытворять, Рейх не понимал в упор, но факт оставался фактом — такая тактика была крайне эффективна. Одно лишь присутствие России рядом с его солдатами, превращало и без того отчаянную армию в настоящую машину для убийства, не знающую ни страха смерти, ни пощады. Третий пытался подавить моральный дух противника самыми разнообразными способами, но в итоге пришёл к выводу, что лучший выход в данной ситуации — это вышибать клин клином. К тому же его собственная армия с каждым днём теряла уверенность в собственных силах, а личное присутствие Рейха на поле боя помогало, как минимум, замедлить этот процесс. Сначала немец ограничивался лишь «суровым и уверенным видом командира», что вселяло уважение и гордость в сердца людей, но с течением времени этого становилось недостаточно. Теперь же Рейх докатился до того, чтобы не брезговать принимать вид обычного младшенького лейтенанта какого-нибудь захудалого взвода, которому было приказано отбить те чёртовы траншеи, которые этот же самый взвод рыл всего пару недель назад. Как будто бы этот малюсенький, богом забытый, гребаный участок земли где-то там под Ржевом* был вообще хоть кому-то нужен. На самом деле, он действительно был нужен, просто в рамках войны, в рамках размаха территории долбаного Совка, это были сущие мелочи, пустяки. Буквально пыль под ногами, а не твёрдая почва. Но воплощение РСФСР сегодня было именно тут, а значит, и ему, Рейху тоже пришлось находиться здесь же. Немец тратил слишком много сил и времени для выслеживания, вычисления и предугадывания передвижений младшего русского, чтобы позволить пацану вот так просто и безнаказанно выцарапать из его лап ещё и этот участок военных действий. В размахе огромных территорий это казалось бессмысленно, но именно эта обманчивая иллюзия уже почти погубила армию Вермахта. Сын Союза долгое время не мог сделать ничего крупного, ощутимого или, хотя бы, заметного, поэтому не стал слишком сильно переживать по поводу собственной никчёмности, а просто принялся кидаться во врага иголками. То в одном месте русские сражались до последнего патрона, удерживая оборону малюсенького, задрипанного гарнизончика на пару часов дольше, чем они физически могли, то в другом месте один раненый солдат из последних сил бросал гранату под танк, секунду спустя погибая от десятка пуль, всадившихся в его тело… Сотни, тысячи, сотни тысяч вот таких вот мелких, казалось бы, бессмысленных действий медленно, но верно точили нерушимый камень фундамента всего Вермахта. И с этим надо было что-то делать. Рейх и делал. Может не совсем успешно, но он честно пытался. Правда, достичь того же уровня в скорости переселения и перевоплощения, как у России, ему не удалось — парень умудрялся почти буквально находиться в сотне разных мест одновременно, поддерживая боевой дух своей армии. Конечно, русскому крайне сильно помогало то, что война шла на его личной территории, но всё же размах действий невольно вызывал чувство некого… уважения к этому мелкому спиногрызу Совка. В общем, сейчас война представляла собой русскую игру в «ладушки», где сначала РСФСР делал всё невозможное, чтобы утянуть у Третьего хоть что-то, а затем немец проворачивал что-нибудь почти настолько же невероятное, чтобы вернуть украденное обратно. И вот сейчас Рейх сидел в грязном окопе, пытаясь достать из некогда шикарной, с иголочки, формы пачку дешёвых сигарет. Внешний вид одежды он восстановит когда-нибудь потом, дома, а сейчас ему просто невыносимо хотелось курить. Раньше он терпеть не мог табачный дым и постоянно ворчал на Совка, который дымил ими постоянно, а сейчас он сам делал то же самое. В какой-то мере это даже немного забавно. Иногда Третий не выдерживал и начинал тихо посмеиваться сквозь зубы — вот настолько абсурдна с его точки зрения была эта ситуация. Прямо сейчас солдаты его собственной армии, барахтаясь в сырой грязи, материли под нос некого идиота Бунша. «Этот придурок», — ворчали они. «Послал уже не первую роту в бой, требуя, чтобы люди взяли эти паршивые, никому не нужные траншеи, которые ни в коем случае нельзя было отдавать русским, иначе они займут, едкая цитата, «более выгодную тактическую позицию». Рейх кивал головой, соглашаясь и с тем, что Бунш реально придурок, и что эти долбанные траншеи реально никому не нужны, и что формулировку тот выбрал крайне хреновую. А ведь самое смешное было в том, что неделю назад сам Третий, в образе того самого фельдфебеля Бунша, склонившись над картами, отдавал этот самый приказ. И сейчас он и сам вполне искренне проклинал и материл самого себя, хоть при этом и прекрасно понимал, почему решение было именно таким — забавно.       Вся местность вокруг них беспрерывно поливалась пулемётным и миномётным огнём с обеих сторон уже вторые или третьи сутки. Сейчас была очередь русских. Этому взводу, в теле командира которого немцу пришлось временно потесниться, было приказано отбить несколько траншей на нейтральной территории, но выполнить задание было физически невозможно. Непрекращающийся дождь огня и пуль не позволял даже голову высунуть из окопа, не то, чтобы устроить маленькую перебежку. А сегодня враги особенно разошлись — не жалели ни сил, ни солдат, ни патронов. И вдруг всё прекратилось. Словно бы кто-то свыше щёлкнул переключателем, и на поле опустилась тишина. Когда вся твоя жизнь состоит из бесконечных боёв, которым не видно ни конца, ни края, неожиданно начинаешь ценить такие вот минуты на вес золота. Даже сам Рейх, хоть он и был априори на несколько порядков сильнее и выносливее обычных людей, вздохнул с облегчением и поспешил воспользоваться выдавшейся минуткой, потянувшись за сигарами. Рядовые покосились на командира и тоже позволили себе немного расслабиться. Конечно, люди, когда смотрели на него, видели перед собой лишь обычного солдата, человека, такого же, как и они сами, а не какое-то там «ходячие воплощение их страны». Просто почему-то, они и сами не понимали почему, именно сегодня вид их командира вызвал в душе непонятный отклик, мол, вот же, не всему начальству на нас плевать. Хотя бы их унтер сидит тут, с ними. Эти приёмы довольно полезны, пусть странам и требуется определённая сноровка для их использования. Чаще всего люди не замечают того, что рядом с ними, или даже в их собственном сознании побывало нечто… другое. Обычно они ощущают это, как некий прилив вдохновения, когда, например, перед важным выступлением волнение неожиданно исчезает, они поднимаются на трибуну и толкают такую проникновенную речь, что не только воодушевляют других людей, умудряясь дозваться до их сердец, но и потом сами удивляются, как это у них так получилось. «Словно бы там, за кафедрой, стояли вовсе не они». В данном же случае, скорее всего, этот человек-унтер, в теле которого Рейху пришлось потесниться, потом и не вспомнит, что конкретно он ощущал сегодня — этот день просто сотрётся из его памяти так же, как и сотни других до него на этой бесконечной войне. Психология и сознание людей устроены так, что они не любят слишком сильно задумываться над некоторыми вещами — им гораздо проще видеть то, что они хотят видеть. Когда страны искажают облик своего собственно физического воплощения, пряча цвета флага, например, они тоже пользуются именно этой фишкой. Нет необходимости тратить силы и время, полностью изменять своё тело — достаточно лишь позволить человеческим глазам видеть то, что они считают логичным в данной ситуации, — и чужое воображение уже достроит остальные детали самостоятельно. Фишка тонкая и работать с ней надо аккуратно, но весьма полезная. Управление людьми и их толпами — это настоящее искусство. И тот, кто владеет им лучше, тот будет гораздо успешнее. А Рейх умел манипулировать такими вещами — он заставил их отстроить ему всю инфраструктуру почти с полного нуля всего за один десяток лет, никто до него не умудрялся получить такие же эффективные результаты.       По большей части люди были не особо прихотливы в своих желаниях на отдых: кто-то поспешил прикорнуть, кто-то решил что-то записать в свой дневник, а кто-то, как и сам Третий, решили подымить. Последняя поставка припасов была совсем недавно, и многие успели прихватить себе хоть немного самого необходимого на бесконечной войне ресурса — курева. Неожиданно в звенящей тишине со стороны русских окопов раздался громкий крик на почти идеально-чистом немецком: — Ганс, эй, Ганс! У тебя табак есть?! Рейх аж подавился дымом от неожиданности. Рядовые солдаты тоже удивлённо встрепенулись, а затем, как по команде, уставились на своего командира — ответит или нет? — Ну есть, и что? — всё же бросил он в ответ, чем вызвал неловкие искры веселья в глазах своих подчинённых. Впрочем, они тут же постарались это скрыть. — Будь другом, продай, а?! — отозвался не кто иной, как сам Россия. Третьему оставалось лишь криво усмехнуться: вот же шутник у тебя сын, Совок. Даже интересно стало, он таким пошёл в мать, или всё же его отец был не таким уж и чёрствым куском хлеба, каким хотел казаться? Немец задумчиво помял в пальцах окурок сигары. А затем вытащил из карманов помятую, неполную пачку, окидывая её оценивающим взглядом. — Одна штука, и вы, Иваны, выметаетесь с наших траншей! — Не, ну это грабёж, фриц! Землю не отдам, и не проси! — Ну и нахрена мне тогда этот обмен? Немцы, уже не скрываясь, тихонько, как-то нервно, посмеивались. Тут, на войне, постепенно начинаешь цепляться за абсолютно любую мелочь, чтобы окончательно не сойти с ума. И почему-то Рейх был абсолютно уверен, что русские на той стороне поля сейчас тоже давятся смехом. — Могу предложить пол часа без огня! — в конце концов, выдвинул своё предложение РСФСР. Ого, а вот это уже интересно. Третий махнул рукой своим людям, приказывая им выложить всё, что у них было. Общими усилиями взвода у них набралось три почти полные пачки сигар. Время отдыха на войне стоит довольно дорого. Нельзя вот так просто упускать возможность пополнить припасы или устроить разведку. — Две за два часа! — крикнул Рейх в ответ. — Шутишь, их и на час-то не хватит! — отозвался Russland. — За два гони три пачки! Немец помялся, прикидывая получится ли вытянуть из русского больше. Скорее всего нет — если припрёт, то он и без сигар обойдётся. — Ай, чёрт с тобой, лови! Все три пачки пришлось закрыть и аккуратно перемотать первой попавшейся под руку тряпкой, чтобы они не рассыпались по пути. А затем получившиеся посылка была с силой брошена в сторону русских. Несколько следующих секунд прошли в томительной тишине. — Спасибо! — к всеобщему облегчению раздалось с той стороны поля. — Можете пока расслабиться, фрицы, у нас перекур! Третий не выдержал и сам расплылся в немного нервной улыбке, почти весело усмехнувшись. А в следующий миг она тут же сползла, стоило ему встретиться с недоумением и немым вопросом в глазах своих подчинённых. Смех смехом, а помогать на войне врагу считалось уголовщиной. С обеих сторон. — Что уставились? — зло фыркнул Рейх. — У вас два часа, чтобы поспать, пожрать и восстановить укрепления. Приступать! Чтобы добавить приказу важности, Третий позволил себе немного внушить своим же людям капельку страха. Те в рассыпную бросились исполнять задание — совсем недавно о сне, хотя бы коротком, они могли только молить богов. А самому Рейху оставалось лишь горько усмехнуться. Через два часа война на этом клочке земли снова продолжится. И немцы, и русские снова начнут убивать друг друга, несмотря на этот, почти милый, акт перемирия. Но пока есть немного времени, можно хотя бы спокойно покурить, распрямившись во весь рост и не опасаясь шальной пули или осколка гранаты. Чем дольше длится бойня, тем дороже начинаешь оценивать минуты тишины и покоя. Хотя тот факт, что Россия прекратил стрельбу только для того, чтобы попросить у него табак всё же весьма и весьма впечатляет. Даже если сам Союз всё же безнадёжен, то его сын, кажется, ещё не совсем. Немец ещё раз затянулся почти полностью истлевшим окурком сигары и раздражённо поморщился. Какая же это всё же гадость — дым в лёгких…

***

— Проснись и пой, Ганс! — раздался знакомый голос. Рейх аж дёрнулся от неожиданности, чуть ли не вскочив на ноги. — Was zur Hölle? — бросил он спросонья. Третий растерянно заморгал глазами, пытаясь понять, что произошло. Весьма реалистичный запах гари и сырости полностью пропал, уступив место уже привычному ощущению тяжести пледа, в который немец кутался по ночам. Сон, это был просто сон. Одно из смутных воспоминаний прошлой жизни. В комнате резко стало светло: кажется, каким-то магическим образом уже наступил следующий день. На удивление быстро, учитывая, как же долго тянулись последние сутки.       Рейх немного заторможено сел и сонно прищурился, пытаясь рассмотреть парня — тот что-то держал в руках, какую-то… коробку, что ли. Непривычно-размытое изображение перед глазами довольно сильно дезинтерировало его. Ещё сильнее эффект стал тогда, когда русский целенаправленно прошёл через всю комнату и настеж распахнул шторы окна. Солнце мгновенно заполнило комнату, а немец рефлекторно дёрнулся подальше от него, в привычную темноту, — за всё время плена яркий свет стал подсознательно ассоциироваться у него с чем-то негативным. — Я хочу обклеить тебе рамы, — заговорил парень, оборачиваясь к нему. — Поможешь? Вдвоём быстрее управимся. — Что… рамы? — не понял Третий. — Зачем? — Чтобы холодный ветер не продувал комнату, — терпеливо пояснил РСФСР. — Скоро наступит зима, а тебе на полу мёрзнуть не стоит. Немец всё ещё судорожно пытался сообразить, что вообще происходит. — Зима…? Ты ведь уже целую вечность назад говорил, что «она близко», и пока я как-то не особо заметил её приближение. — Эм-м… — задумчиво протянул Россия. — Ну, да, говорил. Это было почти год назад. Рейх аж завис. Остатки сна мгновенно испарились. — Сколько? — Почти год. Немец впал в откровенный ступор. Это было в те, самые первые дни его нахождения на земле Совка, тогда, когда он впервые полноценно очнулся после выбивания зубов. Тогда та фраза была, по сути, угрозой из уст молодого русского. Но… когда это успело столько времени пройти? Он же считал его! Должно было пройти… месяцев… несколько. Неужели их реально уже было двенадцать? Вроде бы досчитать их до одного десятка немец ещё не успел. С другой стороны, он довольно часто был без сознания, а значит был просто не в состоянии считать дни и недели — вполне вероятно, что в общей сложности, за всё время, он мог банально проворонить несколько месяцев. — Так уж зима работает, — мягко усмехнулся парень, заметив его реакцию. — Моргнуть не успеешь, а она уже снова на пороге стоит… Время такая забавная штука: вот вроде ползёт медленно, как улитка, а потом оглядываешься и понимаешь, что события промчались мимо тебя галопом. Фраза и общий спокойный тон русского смогли привести немца из состояния первичного шока от осознания ситуации в себя. — В прошлый раз ты ничего не клеил, — слегка нахмурился он. — Клеил, — возразил РСФСР. — Просто ты тогда в отключке был. Парень легко заскочил на подоконник, устроившись на твёрдой поверхности коленями. Кажется, его состояние резко стало заметно лучше: видимо вчерашняя догадка немца была верной. — Ну, так что? Присоединишься? — Пф, — высокомерно фыркнул Третий. — Нашёл себе прислужника. Россия легко пожал плечами, принимая его формальный отказ. — Просто вдвоём и в правду было бы быстрее, — совершено не обижено и не расстроенно отозвался он. — А ещё у тебя бы появилась уникальная возможность выглянуть наружу. Рейх напряжённо застыл. «Наружу». Чёрт подери, он специально это сказал! Чтобы зацепить его! И даже понимая это, немец всё равно во все глаза уставился на раскрытое от штор окно. Логика подсказывала, что раз Россия имел право выпускать его из комнаты, то наверняка и тут он мог частично смягчить условие Совка. То есть сейчас он действительно практически бесплатно получал это «уникальное право», а взамен от него требуется лишь небольшая «помощь».       Невольно сглотнув, Рейх поднялся на ноги и неуверенно приблизился ближе. Окно было со всех сторон обклеено плотной бумагой — она закрывала щели между самой рамой и створками. Только лишь форточка была «распечатана», её открыли гораздо раньше — периодически комнату проветривали. Россия ловко выудил откуда-то из закромов своей куртки нож, тот же самый, который он демонстрировал ему в прошлый раз, и принялся разрезать бумагу. Всего парочка быстрых, чётких движений, и с этой частью работы было покончено. Напоследок РСФСР ловко крутанул кинжал между пальцами — действие было сделано легко и просто, явно неосознанно: он просто по привычке, чисто рефлекторно, игрался с лезвием; а затем нож исчез обратно. Парень принялся пальцами доставать и выковыривать из щелей какую-то вату. Видимо именно она и служила в роли теплоизолирующего материала. Некогда мягкая и пушистая, сейчас она была плотно скатанной и грязной, частично почерневшей — старой. Немец приблизился практически вплотную, неуверенно оперевшись плечом об стену, сбоку от подоконника, чтобы стоять в тени. Он немного судорожно пытался скосить глаза за стекло, но продолжал упрямо одёргивать самого себя — остатки гордости не позволяли признаться даже просто самому себе, что на самом деле ему безумно хочется выглянуть наружу. Россия вытащил большую часть ваты — он особо не церемонился и небрежно бросал её на пол. Затем парень осторожно повернул ручку окна и отворил натужно скрипнувшие деревянные рамы. В комнату резко ворвался ветер. Воздух! Свежий воздух! Рейх сам не заметил, как отчаянно приник к подоконнику, пытаясь вдохнуть его полной грудью, а спустя мгновение вдруг резко закашлялся. Немец заметно стушевался. Кашель прошёл довольно быстро — это всё лишь его лёгкие невольно отвыкли от такого большого количества кислорода в воздухе. Пусть его и не держали тут в постоянной духоте, но всё равно: с непривычки голову слегка закружило. Третий смог вернуть себе самообладание, бросив растерянный, немного смущённый взгляд на русского — реально можно? Тот отреагировал совершенно спокойно, более того, он слегка подвинулся, словно бы уступая ему место. Немец с жадностью впился взглядом на улицу, невольно подвинувшись поближе, судорожно вцепившись пальцами в деревянную раму.       Полноценно он не чувствовал свежий ветер уже очень давно. В последний раз это было тогда, когда Совок перевозил его от Бриташки сюда, в эту квартиру. Правда тогда большую часть дороги немец был в отключке — передавали его тушу ещё в сознательном состоянии, попутно кратко объяснив суть происходящего, но для дальнейшей транспортировки его снова вырубили. Очнулся он уже, по сути, именно тут. Посмотреть окрестности у него возможности не было. В общем, ничего «необычного» или «уникального» тут не было — типичная картина одного из многочисленных мелких городков-посёлков. Окно выходило на какой-то небольшой луг, было видно несколько грунтовых дорог, а также деревянные дома чуть-чуть поодаль. Наверное, это здание располагалось на небольшой возвышенности, холмике, с краю от основных застроек. Уже слегка желтеющая трава, деревья… мимо окна пролетела стая птичек — неожиданное резкое движение на краю зрения, со стороны повреждённого глаза, заставило немца нервно дёрнуться в сторону. Только лишь сейчас он сообразил, что высунулся наружу чуть ли не по пояс. Третий был бы совсем не против постоять так ещё хоть немного, но совершенно неожиданно для себя он почувствовал в воздухе кое-что смутно знакомое. Нотки холода. Теперь он узнает их из тысячи разных оттенков. Это было даже забавно, ведь довольно трудно сформулировать, чем конкретно этот запах выделяется на фоне других, но он был совершенно уникальным и неповторимым.       Рейх напряжённо опустился обратно на пол — на подоконник он залез чуть ли не с ногами, а затем раздражённо фыркнул: — Ладно, что мне делать? Обозначенные условия предполагали то, что в «оплату» за возможность выглянуть наружу он должен «помочь». А раз он не выдержал и уже забрал «награду», то и условие теперь надо выполнить — это была самая банальная вежливость. В мире весьма распространена подобная практика: никто не будет связываться со страной, которая не держит своё слово. Так что выполнять это негласное правило старались абсолютно все — это частично гарантировало то, что ты сам тоже не окажешься оставленным с пустыми руками. — Надо затолкать свежую вату, — РСФСР как раз вытаскивал из коробки пакет с ней. Он разместил его посередине подоконника. — Закрываю? Третий немного сдавленно замялся — он понимал, что если они сейчас снова запечатают окно, повторно ощутить на лице свежий ветер он сможет уже не скоро. Дуновения из форточки не считаются — это всё же немного не то. — Закрывай, — вздохнул он. Russland захлопнул раму обратно. — Держи, — парень протянул ему что-то в духе небольшой деревянной палочки. — «Рабочий инструмент». Русский легко запрыгнул обратно на подоконник. — Ничего сложного: берёшь вату и просто заталкиваешь её в щели, — РСФСР наглядно продемонстрировал ему пример, как это делается. — Материала не жалей, чтоб прям совсем плотно всё было — так теплее будет. В отличии от парня, у немца так просто залезть на подоконник с первого раза не получилось — слабые руки не спроворили вес собственного тела. В первый раз он почти заскочил туда в состоянии аффекта, теперь же при попытке повторить тоже самое действие сознательно возникли трудности. Рейх раздражённо фыркнул, поднапрягся, и вторая попытка у него уже получилась. Он немного неуклюже устроился на твёрдой поверхности. Вообще, даже просто опираться или заваливаться на подоконники считалось крайне неприличным нарушением правил этикета, не то чтобы залезать на них с ногами. Однако, Россия уселся так легко и спокойно, совершенно без какой-либо скованности. Третий же неуютно поёрзал — ему так себя вести было непривычно. Рейх растерянно окинул взглядом предстоящее место работы, не выдержал и вновь скосил глаза на русского. Стоит ли уточнять, что собственноручно он никогда ничего подобного не делал? На его территории даже люди так не делают… РСФСР явно никуда не торопился и делал всё пусть и чётко, и размеренно (скорее всего, он действительно занимается этим не в первый раз), но довольно медленно, позволяя немцу подсматривать за ним. Третий тихо вздохнул и самостоятельно потянулся за ватой — общий порядок и принцип действия он уловил. На самом деле, всё оказалось несколько труднее, чем казалось со стороны. У парня-то всё получалось довольно легко и просто, а вот немец столкнулся с проблемой, что ему приходилось по-настоящему напрягаться физически, чтобы утрамбовать материал так, как надо. Впрочем, он довольно быстро приловчился, и дело пошло быстрее. Как-то негласно они разделили поле работы пополам, но Рейх делал свою часть несколько медленнее. Он вполне честно пытался догнать русского, однако вскоре обнаружилась ещё одна проблема — глаза. Из-за их перенапряжения, у него закружилась голова. Третий игнорировал это столько, сколько мог, но в конце концов она заныла так сильно, что зрительное изображение заметно поплыло. Не выдержав, он немного неуклюже спрыгнул вниз, слегка пошатнувшись. Сначала немец пытался просто постоять и прийти в себя, но вскоре понял, что так просто это не пройдёт — пришлось напряжённо опуститься прямо на пол, прислонившись спиной к стенке. Он тяжело дышал. Кажется, у него на лбу выступила полноценная испарина. Чёрт подери, дело-то ведь совсем не сложное, а он по-настоящему устал и опять запыхался. Что ж это такое-то? Совсем ведь размяк.       Россия отреагировал на его вынужденную передышку совершенно спокойно — последний недоделанный немцем кусок он утрамбовал сам. Третий устало прикрыл глаза, наблюдая за ним из-под век. — Кулон олицетворяет твою привязанность к семье, — заговорил он вдруг. — А нож кровавую реальность жизни… Но что по середине? Что уравновешивает их? РСФСР удивлённо поднял одну бровь, покосившись на него. — Оу, знаешь, я как-то не думал об этом в таком ключе, — улыбнулся он, усаживаясь на край подоконника. Что-то совершенно точно должно было быть — слишком уж долго и слишком уж стабильно парень удерживает странное равновесие между двумя своими крайностями. Даже когда он был измотанным и уставшим, он всё равно был в состоянии держать себя в руках, не скатываясь в негативную сторону. — Наверное… наверное, вот это, — парень вытащил из карманов своей куртки небольшой предмет и кинул ему. Рейх рефлекторно попытался его поймать, но почему-то его ладони промахнулись — штучка упала ему на колени. Он растерянно моргнул, но всё же подобрал её. Это оказалась зажигалка. Небольшая, серебряного цвета с немного затейливой, но красивой гравировкой в виде серпа и молота. — Это же… — Ага, — кивнул парень. — Она была батиной. Третий провёл пальцами по выступающему рисунку — он помнил её. Совок довольно часто курил трубку, а разжигать её спичками, да ещё и на улице… ну, такое себе удовольствие: при ветре гаснет, а на морозе не горит вообще. Так что он использовал зажигалку. — Он отдал её мне, когда узнал, что я начал курить. — Ты до сих пор куришь? — уточнил немец. — Я ни разу не замечал от тебя запаха. — Да, как на войне подсел, так с тех пор и дымлю… Просто в помещении стараюсь не злоупотреблять. У Отца-то ведь весь дом прокурен насквозь, иногда от этого прям тошно становится… не хочу, чтобы тут так же было. Да и к тому же тебе дышать будет вредно. Рейх задумчиво повертел зажигалку в пальцах. Это была «личная вещь», часть физического воплощения страны. Однако, Третий почти не чувствовал от неё каких-то сильных эмоций и чувств, что было довольно странно. Возможно, просто его собственное чутьё на такие вещи ослабло — он видел лишь какие-то смутные и неразборчивые отзвуки тепла, исходящие от прохладного на ощупь металла, но ничего конкретного вычислить не мог. — А что вчера было? — спросил немец, возвращая зажигалку владельцу. — Ох, к тебе зашло, да? — Россия как-то смутился. — Прости, я двери вроде закрывал… Это кальян. Третий удивлённо на него покосился. — Серьёзно? — Ну да, — пожал плечами тот. — А что такого?! — на удивление обиженно произнёс парень: видимо Рейх был не единственным, у кого эта информация вызвала подобную реакцию. — Давняя традиция всех русских царей — расслабляться и отдыхать под кальян**! — Как-то… странно. Не замечал за Совком таких увлечений. — Да, отец его совершенно не признаёт, — кивнул РСФСР. — Но мне нравится. — Наркотики — штука вредная, — отметил немец. — Да нет там наркоты, — фыркнул Россия. — Обычный табак! Дополнительно только лишь естественные анальгетики, да немного успокоительного, чтоб мозги вырубило. «Анальгетики»? — Третий покосился на парня. Ему нужно обезболивающие, чтобы уснуть? Русский всё ещё сидел с слегка нахохлившимся, надутым видом — кажется, его действительно это обидело. Немец помялся, но в итоге решил не продолжать тему. Может быть когда-нибудь потом ему представится случай узнать детали, но сейчас лезть куда не надо явно не стоит. Повисла недолгая, неловкая тишина. — Что-то ты общительным стал в последнее время, — негромко усмехнулся парень. Мягко, без явной цели его оскорбить. Рейх раздражённо фыркнул и даже отвернул в сторону голову, но затем заметно стушевался. Ему жутко не хотелось «жаловаться», потому что это равносильно слабости, но… Во-первых, русский делает это явно не со зла, а скорее просто для «поддержания диалога», во-вторых, проблема всё же реально есть, и немец от неё уже почти воет в голос, а в-третьих… Russland просил не скрывать от него, если что-то случается. — Мне тут… скучно, — неловко признался Третий. — Просто невыносимо. Я могу заняться хоть чем-нибудь? — Прости, фриц, — покачал головой Россия. — Я могу давать тебе лишь мелкие задания, на подобие этого, — он ткнул пальцем за спину, на рамы. — Выпускать тебя из комнаты слишком часто мне тоже нельзя. Как бы Рейх не попытался сделать вид, что это его ничуть не задело, его плечи всё равно предательски поникли. Нет, конечно он ожидал именно подобного ответа, но всё же — услышать его оказалось довольно тяжело. Russland как-то немного нервно размял спину, зашуршав одеждой. — Чисто формально тебе запрещено «мелькать в окнах», чтобы тебя не могли засечь, — вдруг заговорил он. — Сфотографировать, донести и так далее. Ну, знаешь, другим совершенно не обязательно знать, где конкретно находится твоё физическое воплощение. Суть приказа именно в этом. Немец удивлённо поднял брови в немом вопросе. — Так что, если делать аккуратно… просто старайся не попадаться людям на глаза, ладно? Третий растерянно нахмурился. Это… что это вообще такое? На жалость не похоже, по крайне мере не на прямое её проявление. Забота? — А что, есть любопытные? — Мы уже устали выискивать новые приёмчики забугорской разведки… — тяжело вздохнул Россия. — Из всех щелей лезут, паразиты. С другой стороны, глупо будет отвергать это явное проявление… доброты. — Хорошо, — кивнул Рейх. — Я постараюсь не привлекать внимание. — Спасибо, — мягко улыбнулся парень. Немец не выдержал и отвёл свой взгляд, почти стыдливо уткнувшись им в пол. Он сам не понимал то странное чувство, которое резко появлялось у него в груди, когда он слышал в столь знакомом голосе нотки просьб или благодарностей. Вообще, лучше всего его описывало слово «смущение», но Третий был слишком горд, чтобы признаться в слух, что это было именно оно. В невольной попытке сбежать от странного, непривычного щемления в районе сердца Рейх второпях попытался придумать ещё хоть какую-нибудь тему для продолжения диалога. — Он так просто не отступит, да? — неожиданно бросил немец. Спустя мгновение он и сам сообразил, что найти что-то хуже ещё надо было бы постараться, но идти на попятную было уже поздно. Впрочем, Россия не только сразу же сообразил о ком и о чём идёт речь, но и отреагировал на это совершенно адекватно: — Вы оба просто невыносимо-упёртые бараны, — пожал плечами он. Немец слегка улыбнулся. Но вяло. Почти обречённо. Он слегка зашевелился, сжался, словно бы пытаясь спрятаться — невольно прижал конечности поближе к телу, а одной рукой нервно вцепился в собственные волосы. Кажется, его даже слегка затрясло. Год, да? Прошёл всего один год. Даже не полный, кажется. А ему придётся жить тут целую вечность. Рейх ведь… не дурак. Он прекрасно понимает, что его жалкие попытки сопротивления были совершенно полностью бессмысленны ещё с самого начала. То, что ему до сих пор позволяют «брыкаться» — это лишь странная прихоть Совка. — Что мне делать, Russland? — спросил он вдруг. — Просто взять и сдаться? Сломаться и прогнуться? Парень ответил не сразу — на пару мгновений в комнате повисла напряжённая тишина. — Если уж на то пошло… — осторожно, явно стараясь подбирать наиболее выгодное построение предложения, заговорил Россия. — То между словами «сломаться» и «прогнуться» есть небольшая разница. Третий раздражённо фыркнул, резко ставя в диалоге жирную точку — он не собирался позволять промывать себе мозги, обрабатывать его. Это был довольно банальный приём в подобной ситуации. Немного помолчал. Нахмурился. Парень не стал продолжать речь — явный признак того, что он не хочет давить на него и не собирается насильно навязывать свою точку зрения, он просто хочет её высказать. Просто потому, что его о ней спросили. Довольно… предусмотрительно с его стороны. Почти уважительно. — И какая же? — в конце концов неохотно поинтересовался немец, по сути добровольно соглашаясь на продолжение «темы». — Первый предполагает за собой конец, — спокойно продолжил РСФСР. — Смерть. Не обязательно тела, скорее воли или души, возможно сознания… Немец невольно вздрогнул от этих слов — они были почти точной копией его собственных размышлений на подобную тему. — … Второй же — это скорее некий «компромисс». «Уступка». «Сделка». «Уговор». Третий растерянно забегал по комнате глазами, судорожно пытаясь уложить информацию в голове. — Что, блин, предлагаешь просто взять и предложить ему что-то ещё? — в конце концов выдал он. — А более абсурдных идей у тебя в запасе нет? — Ну чего ты так сразу-то… — слегка обиженно фыркнул парень. — Разве Отец когда-либо игнорировал твои предложения? — …, — Рейх завис в прострации. Нет. Он всегда выслушивал его. Даже если в итоге они обоюдно их не принимали, он всегда выслушивал его. Не затыкал. Позволял высказывать свою точку зрения. Они всегда торговались в цене и почти всегда находили взаимоудовлетворяющий «компромисс». — Разве я имею право голоса? — растерянно уточнил Третий. — То, что прямо не запрещено — допустимо, — пожал плечами Россия. — Как минимум, за попытку тебе точно ничего не будет. Определённая логика в этом была. Если бы Союз хотел его заткнуть, он бы сделал это. Немец невольно поёжился, когда вспомнил его сухую угрозу про отрезанный язык. Из цикла: «А что мешает-то?». Совок не только позволяет ему болтать и поливать его оскорблениями, он ещё и в своих правилах этот пункт обозначил отдельной строкой — формально ему разрешено даже «раздражать» его. Просто в этом случае он не давал гарантию защиты от себя самого. — Будь собой, фриц, — вдруг произнёс Россия, явно отвечая на его первоначальный вопрос. — Раз уж ты выбрал такую судьбу, так следуй ей. Так же упрямо, как и всегда. Несмотря ни на что. Третий невольно замялся. «Никогда не делай того, о чём пожалеешь. Не жалей о том, что сделал». Казалось бы, простая, но на удивление цепляющая установка по жизни. Немца всегда удивляло то, что Совок следовал ей поразительно чётко. Даже если из-за этого он попадал в очевидные неприятности, своим странным, порой нелогичным принципам он не изменял. Не переставал быть собой. Именно это качество и отличало русского на фоне остальных. Именно это качество Третий невольно, неосознанно, упрямо не признаваясь в этом хотя бы только самому себе, пытался скопировать всю свою грёбаную жизнь. — Итак! — раздался почти весёлый голос парня. Рейх аж вздрогнул, когда с его плеч резко спала необходимость придумывать решение неизбежной ситуации прямо сейчас, — его не заставляют насильно произносить свой выбор вслух. Ему дают ещё немного времени для того, чтобы поразмышлять на тему. С одной стороны, это принесло облегчение. С другой же… логика чётко подсказывала немцу, что РСФСР просто не имеет права на подобные вещи. Из этого следует, что в следующий раз Третьему придётся говорить об этом именно с Союзом. Россия спрыгнул на пол, снова склонился над коробкой и вытащил из неё, очевидно, заранее разрезанные полоски плотной бумаги. — Будешь мазать или клеить? По комнате прокатился тяжёлый вздох, когда Рейх раздражённо закатил глаза, — Боже, ну до чего он всё же докатился. Уже ведь совсем добровольно соглашается на какую-то «работу». С другой стороны, сам виноват. Отчасти. Только что ведь жаловался на скуку. — Клеить, — решил он, поднимаясь на ноги. Так он сможет ещё хоть немного посмотреть на улицу.

***

* Ржевская битва. Боевые действия времён Второй Мировой, проходившие в районе Ржевско-Вяземского выступа с 5 января 1942 года по 21 марта 1943 года, завершившиеся отступлением немцев. Отрывок основан на воспоминаниях рядового 87-й пехотной дивизии Вермахта (87 Infanterie-Division), Хельмута Кресмана о боях в районе Ржева весной 1943 года. ** Кальян. Многие считают, будто до 90-х годов в России в принципе не знали о такой штуке, как кальян, но на самом деле нет, там всё сложнее. В 19-м веке Российская Империя начала активные продвижения своего расширения в сторону Кавказа и Турции, откуда первые кальяны и появились у русских, в качестве военных сувениров. Затем кальян случайно попал к императору Александру II, и тот начал постоянно курить его. Позже царская семья зачастую продолжала поддерживать эту небольшую «традицию», вплоть до последнего императора Николая II. Глядя на них, обычные люди тоже постепенно втянулись. Однако, так как качественный табак во времена РИ был довольно дорогим удовольствием, то курили кальяны, в основном, только интеллигенция и знать, т.е. богатые люди. Когда произошла революция и появился СССР, эта самая «интеллигенция» быстро исчезла, а с ней и пропали и кальяны. Официально они не были запрещены, просто обычные сигары, широко распространённые среди рабочего класса, легко вытеснили сложные в эксплуатации приспособления. Лишь после развала СССР, в 90-х, культура кальяна как-то очень резко и неожиданно всплыла обратно, и в современном РФ они очень распространены и даже развиваются.