Противоречивые Чувства

Дры-ы-ынь!!!

      Громко затрезвонил телефон из другой комнаты. Россия тут же встрепенулся и подорвался с места. — Поставь пока чайник! — попросил он, прежде чем убежать отвечать на звонок. Рейх раздражённо фыркнул, вложив в этот звук всё то недовольное и негативное, что он думал о младшем русском и его «просьбах», но, несмотря на это, всё же поднялся на ноги и потащился к плите. Прошло уже довольно много времени — несколько недель, наверное. Возможно, даже уже больше месяца. Немец всё ещё буквально умирал от скуки, а Совок всё ещё ни разу не появлялся. За окном уже даже снег выпал — зима пришла. Третий вполне честно старался не злоупотреблять полученной возможностью, но поделать с собой ничего не мог — за стеклом он мог хотя бы наблюдать за природой, за редкими животными… порой и люди попадали в поле зрения, но от них немец быстро ретировался в глубину комнаты. Однако, это всё было очевидно лучше, чем в сотый раз пересчитывать все двадцать шесть знакомых трещинок на потолке да смотреть на однотонные стены. К его счастью Russland стал немного чаще позволять выходить ему из комнаты. Иногда немец сам заикался о том, что его волосы в очередной раз стали довольно грязными, и их надо бы снова вымыть (они действительно стали слипаться характерными прядями гораздо быстрее, чем это происходило раньше), а иногда русский вытаскивал его сюда, на кухню. После некоторого времени наблюдений, они оба пришли к выводу, что немец вновь начинал чувствовать голод где-то примерно через пару недель после последнего полноценного приёма пищи. Так что система приняла более или менее постоянный облик: небольшие вылазки из клетки на кухню раз в две недели. Вот и в очередной вечер, когда РСФСР заглянул к нему по уже привычной плановой проверке, парень и позвал его «выпить чаю». Это был уже не первый подобный раз. Сначала Рейх огрызался различными остротами, потом раздражённо фыркал, затем недовольно ворчал, а порой угрюмо сверлил русского взглядом, но в какой-то момент он сообразил, что с нетерпением ждёт очередного вечера только потому, что Россия чаще всего возвращался в квартиру именно под вечер, и именно в этот промежуток времени немец получал возможность поделать хоть что-нибудь. Хотя бы просто поговорить. Да что уж там, он и просто посидеть в тишине и молча выпить чай был не против, — парень мог принести его прямо к нему в комнату, просто потому что это хоть как-то разбавляло бесконечно-долгие сутки. Russland попросил его поставить чайник. Как именно делать это небольшое бытовое действие, Третий уже наглядно видел, наблюдая за парнем. Сначала надо проверить, есть ли внутри вода, — это можно определить чисто по весу посуды, слегка приподняв её. Если слишком лёгкая, значит надо налить новой. Чайник оказался лёгким. Дополнительная проверка с небольшим встряхиванием, чтобы определить примерный уровень жидкости на слух, также подтвердила факт почти полной пустоты. Воду налить можно было прямо из-под крана — Россия уверил его, что вода в трубах качается из глубинных скважин и является достаточно чистой для её употребления без дополнительных стадий очистки. Сначала немец относился к этому с крайней степенью недоверия и скептицизма, но в итоге он был вынужден признать, что эта вода при кипячении даже налёта накипи почти не оставляла, следовательно, в ней действительно не было лишних примесей солей. Заливать чайник до краёв нет особого смысла: во-первых, тогда он будет тяжёлым, а во-вторых, это увеличит время его кипения. Затем посуду надо закрыть крышкой и поставить на плиту. Далее, плиту надо зажечь. Она была газовой — специальный баллон с сжиженным газом стоял тут же. Спичечный коробок лежал рядом, на шкафчиках-столах. Рейх тщательно задул спичку, выбросил её в мусорку, и аккуратно поставил чайник на горящую конфорку, специально убедившись в том, что края посуды максимально ровно попали под края круглой подставки. Идеально. Только лишь после этого, он вернулся обратно к столу, усевшись на то же самое место, которое он облюбовал себе в самый первый раз, — подальше от входа в комнату, спиной к стене.       Вообще, у немца было время всё обдумать и поразмышлять «на тему», но… у него никак не получалось полноценно это сделать. Каждый раз, когда он пытался заставить себя думать, его начинало трясти, сердце начинало бешено стучать, отдаваясь эхом в ушах, а дыхание предательски перехватывало. Короче говоря, он… боялся. Полноценного разговора со Совком. Просто безумно сильно. Пытаясь отвлечься от душащей паники, Третий пытался предугадать и предположить возможные варианты события с помощью чисто-логического размышления. И буквально все его идеи чётко и однозначно твердили: учитывая все факторы, произойдёт просто гребаное чудо, если Совок в принципе согласится на разговор. Вероятность его успешного завершения по всем возможным показателям в быстром темпе стремится к нулю. «Полноценно» они не разговаривали друг с другом с тех пор, как… как подписали взаимный договор о ненападении. Нет, конечно, после этого они пересекались ещё несколько раз, в том числе в достаточно нейтральной обстановке, но именно просто «поговорить», так, как… как раньше… до 33-го… у них ни разу не сошлось. И в данный момент ситуация также не располагала на такой разговор. Хотя бы по той очевидной причине, что придёт к нему Союз с чётким и ясным намерением. Даже если он вообще согласится немного отложить основное действие и послушать его, далеко не факт, что его настроение будет соответствовать «настрою на поиск компромисса». Ему это не нужно. Зачем напрягаться, зачем тратить время, слова…? Он и так может забрать себе всё, что захочет. Сам бы Рейх, в аналогичной ситуации, если бы на месте СССР был он, он бы не стал слушать. Чёрт подери, он в принципе не стал бы настолько долго церемониться: даже если основная задумка состоит именно в наслаждении медленным процессом слома личности. У него банально не хватило бы на это терпения. … хотя частица «бы» во всём этом совершенно лишняя. Потому что с Польшей Третий не церемонился. Факт действия, прецедента, реально был. Тогда ситуация была совершенно аналогична: поляк был в его полной власти, а Рейх был главным. Ему бы хотелось поиздеваться над ним подольше, но терпения не хватило: увидеть чужие страдания в том же контексте, в котором Польша измывался над Веймар, когда добровольно-принудительно вырывал у неё часть её земель, немцу хотелось просто невыносимо. Третий хотел отыграться. Отомстить. Той же монетой. Он так долго к этому шёл, что, когда, наконец-то, спустя столько лет, столько потраченных сил, столько лицемерных улыбок, он всё же получил эту возможность, ему почти буквально сорвало крышу. Так… почему Союз должен поступать по-другому? Это было бы совершенно предсказуемо: отомстить предателю, тому, кто нарушил договор, тому, кто вырезал столько его личных людей… У Рейха не было логичного ответа. Не было. Ни одно возможное рациональное объяснение, которое он мог придумать, не подходило под данную ситуацию. И каждый раз, когда Третий пытался вычислить в своих рассуждениях ошибку, найти и обосновать камень преткновения, который никак не давал ему покоя, его и поглощали неудержимый тремор, страх, паника, удушающее чувство почти откровенного отчаяния. Они были настолько сильными, что немец не выдерживал и невольно начинал гнать из головы собственные мысли. Совок всё ещё не приходил, следовательно, пока нет острой необходимости придумывать решение прямо сейчас. Остатками своей рациональности немец понимал, что ему СТОИТ обдумать все возможные варианты события заранее, но он просто не мог заставить себя это сделать. И чем больше времени проходило, тем сильнее становилось это невольное желание просто сбежать от ответственности. Может… может… русский сам что-нибудь предложит? Что-то, что бы его устроило? Это спасёт Рейха от необходимости самому придумывать нечто подходящее… Вероятность этого события была ещё ниже, чем всё остальное, но мечтать не вредно, ведь так?       На пороге кухни возник вернувшийся РСФСР. — Какой чай сегодня заварить? — вполне жизнерадостным голосом спросил он, проходя в комнату. Парень лёгкой, слегка прыгучей походкой подскочил к плите и прислушался к чайнику — вода в нём уже характерно шумела, но пока он ещё не свистел. Россия удовлетворительно кивнул и погасил огонь — видимо он не хотел, чтобы вода была слишком крутым кипятком. Третий же на его вопрос слегка раздражённо фыркнул: по идее, его мнение тут вообще ничего не значит, но парень на удивление правдоподобно строил атмосферу того, что в целом ему совершенно спокойно можно его высказывать. Вряд ли это делалось специально, какого-либо подвоха немец не замечал в упор, просто РСФСР действительно пытался хоть как-то разговаривать с ним или слегка тормошить, чтоб Рейх не свихнулся тут от скуки и бездействия окончательно. — А какие варианты? — в итоге всё же неохотно поддался Третий. Соблазн к банальному, нейтральному общению был слишком велик. А знание о прошедшем времени и осознание того, насколько же долго они с младшим русским уже живут друг у друга под боком… В общем, Рейх не желал признаваться в этом даже самому себе, но в какой-то степени он уже действительно привык к такому соседству. — У меня есть… — парень открыл один из верхних ящиков, рядом с плитой, задумчиво окидывая взглядом его содержимое. — Э-м-м… Малиновый, черничный, с женьшенем, чёрный с лимоном, ромашковый, с имбирём, с мятой, цитрусовый, с мелиссой, с чабрецом, и ещё «Седой Граф». Третий сбился ещё на четвёртом или пятом варианте, с прищуром уставившись на практически абсолютно-одинаковые баночки, — со своего места за столом он плохо их видел. — «Седой Граф»? — не понял он. — Что за название такое? — Он с бергамотом, — отозвался парень. Немцу понадобилось аж несколько секунд, чтобы сопоставить два плюс два и понять, о чём идёт речь. — «Earl Grey»? — сообразил он. — Ты называешь фирменный чай Великобритании «Седым Графом»?! — Ну, слово «earl» на наш переводится, как «граф», — пожал плечами Россия. — А «grey» — это серый или седой, раз речь идёт о человеке. Так что всё логично, — улыбнулся он. Третий растерянно замялся. «Это просто шутка», — понял он, наконец-то. Причём, довольно забавная. Действительно ведь, эта древняя английская фамилия реально созвучна с обозначением серого цвета в их языке. Они даже пишутся одинаково. Раньше немец как-то не замечал такой простой аналогии, воспринимая данное слово, просто как абстрактную фамилию, достаточно распространённую среди британцев. — Что угодно, только не «Графа», — в итоге отозвался Рейх. — Терпеть его не могу. Парень легко пожал плечами в согласии, отодвигая эту банку подальше. Третий с любопытством принялся наблюдать за его дальнейшими действиями — это было его единственное доступное развлечение тут. Сначала Россия ошпарил заварочный чайничек кипятком, причём даже пару раз — это делалось для того, чтобы фарфоровая посуда, во-первых, не треснула от резкого перепада температур, а во-вторых, чтобы чайник прогрелся изнутри. Затем он вытащил откуда-то элегантную металлическую ложечку серебряного цвета. Она довольно ярко сверкнула, когда на неё случайно упал свет с улицы, — кажется, она реально была именно серебряной, а не просто отполированной до такой степени. Металл, который совершенно не впитывает запахи и не портит вкуса самого чая. Отмерял количество заварки парень легко и быстро, он явно уже давным-давно приловчился делать это чуть ли не на глаз, все порции были практически идеально-одинаковыми. Русский положил ровно три ложки, каждая с небольшой горкой. Вообще, уже именно на этом этапе в голове немца мелькнула мысль, что раньше ему совершенно точно доводилось видеть нечто подобное — по английским традициям, всегда предполагается класть «по одной на каждого из присутствующих, и плюс одна на чайник». Однако, тогда он решил, что так просто совпало. Но затем Россия вытащил откуда-то из карманов своей куртки наручные часы и уставился на них — засёк минуты. — А мне нравится чай с бергамотом, — заговорил он, чтобы убить время. — Такой забавный, словно бы туда духи налили. — Вам, русским, лишь бы о спирте подумать, — фыркнул немец, невольно поддерживая этот небольшой обмен «юмором». Он сдавленно заткнулся, как только сообразил, что именно он сделал, но РСФСР в ответ даже усмехнулся — фраза его позабавила. — Ну, не без этого, — улыбнулся парень. Времени прошло совсем немного — буквально минута, наверное. Однако только сейчас Россия залил заварку кипятком — делать это сразу не рекомендуют, потому что сухие чаинки должны предварительно набухнуть — так они лучше отдадут свой аромат. Закрыл чайничек крышечкой, а затем снова засёк время на часах. Смутные подозрения Рейха стали гораздо оформленнее. — Откуда у тебя столько разных видов? — немного неловко спросил немец. — По большой части он самодельный, — легко отозвался парень. — Мы с Грузией и Азербайджаном каждое лето собираем травы вместе. Так забавно со стороны наблюдать, как мой Краснодар спорит с ними о тонкостях выращивания разных сортов. Потом я их сушу, иногда ферментирую. Перемалываю и фасую по разным банкам. РСФСР сверился с часами и ещё раз долил кипяток — видимо, в первый раз он сделал это не до краёв. — Даже батя уважает чай, — продолжил говорить он. — Поэтому я стараюсь делать так, чтобы он всегда был в наличии и с запасом. — «Уважает»? — удивлённо уточнил Третий — именно такое построение фразы зацепило его внимание. «Уважать» можно какие-нибудь черты личности, например, или чьи-нибудь решения и поступки, в общем, что-то нематериальное, духовное, но как можно «уважать еду»? Странно это как-то. — Ну… — как-то немного сдавленно протянул Россия. — Слово «любит» тут не подходит, именно «уважает». Он же типа… — парень замялся. — Э-м-м… а, не важно, — в конце концов отмахнулся он. — Просто так звучит лучше и правдоподобнее. Рейх вопросительно прищурился. «Совок же типа…» что? Бесчувственная, холодная глыба льда, просто чисто-физически не способная на нечто настолько яркое и тёплое, как «любовь»? Вполне вероятно, что именно нечто подобное РСФСР и имел ввиду, просто ему самому не приятно признавать этот факт — он бы значил то, что его отцу совершенно плевать и на родного сына, и на остальных его детей. Россия снова сверился с часами. Он вновь взял в руки ту же самую серебряную ложечку, осторожно размешал заварку в чайнике, опять долил кипятка, уже в третий раз, в очередной раз закрыл чайник крышечкой, а затем вообще накрыл его сверху лёгкой салфеткой. И лишь увидев то, как аккуратно парень пристраивает на чайничек эту лёгкую накидку, на немца вдруг рухнуло совершенно чёткое осознание ГДЕ ИМЕННО он видел «что-то подобное»: — Ты, Scheiße, что, в живую общался с Бриташкой?! РСФСР удивлённо поднял на него взгляд. — С чего ты взял? — голос у него тоже был удивлённым, кажется, он реально не сообразил, почему у немца возникла такая реакция. Рейх растерянно скосил глаза на заварку. Заливать кипяток с перерывом в одну-две минуты нужно для того, чтобы вода внутри была постоянно одной и тоже температуры, чтобы она не охлаждалась. Если делать всё правильно, то к моменту третьего «доливания», на поверхности воды будет образовываться небольшая пенка — там скапливаются различные аминокислоты и витамины, которые содержатся в чаинках — перед употреблением их надо перемешать с остальным объёмом, чтобы они не пропали даром. Когда же чайник, наконец-то, заполнен до самого верха, его рекомендуют прикрыть чем-то лёгким, чтобы аромат чая не выветрился. При этом, заворачивать чайник в полотенце или что-то такое же плотное не стоит, потому что тогда напиток начнёт бродить и потеряет свой вкус. — Нет, ты совершенно точно с ним общался, — заявил немец. — Я люблю чай, — пожал плечами Россия. — И стараюсь заваривать его так, чтобы он был максимально вкусным. — И вот так совершенно случайно совпало, что ты в идеальной точности знаешь абсолютно все тонкости английского чайного двора?! — Эм-м-м… — растерянно протянул русский. — Ну, у нас ведь тоже был свой «двор» когда-то, — спокойно отозвался он. — При царях. Думаю, основные закономерности похожи просто по той причине, что в обоих случаях заваривается один и тот же напиток. Это… имело определённую логику. Рейх растерянно сник — его резкое проявление эмоций было довольно ярким, заметным и стихийным. Пусть РСФСР отреагировал на это совершенно спокойно и адекватно, всё же это было довольно необычно для старающегося-игнорить-всё-попытки-наладить-с-ним-контакт немца. — Ты называешь его… «Бриташкой»? — вдруг вновь заговорил Russland, явно чтобы ещё хоть немного поддержать диалог. — Забавно. Батя кличет его кодовым «англичашка». Как бы Третий не старался удержать себя в руках, он всё же слегка усмехнулся — да, это вполне в духе Совка. — Этот мудак и вправду помешан на чае и чашках, — отозвался немец. — Он пихает его буквально в любой подходящий или даже не очень подходящий момент. Чего только его коронное «чай в ровно пять вечера» стоит… Одно дело, когда кто-то просто помешан на конкретном напитке, и совсем другое, когда кто-то готов, чёрт подери, время для минета расписать по минутам так, чтобы там остался промежуток для чаепития… Немец брезгливо поморщился, невольно вспомнив об этом. — Ну, вообще, ты был прав, я с ним действительно пересекался, — поделился Россия, разливая свежую заварку. — В Иране*… я даже угощал его чаем. Всё же небольшая разница с английскими традициями у русского нашлась: у первых, при разливании, принято подставлять специальное ситечко под каждую чашку, у парня же это самое сито было вставлено прямо в носик чайника — хм, удобно, стоит признать. Так же РСФСР не слишком сильно уделял внимания сервировке стола, хотя для Британии это было чуть ли не важнее самого процесса заварки. Однако, при этом русский сразу же разлил всё, что было в чайнике — пить напиток надо только свежим, потом он теряет и вкус, и полезность — ещё одна типичная для англичан традиция. Парень сам донёс блюдечко и чашку до стола и поставил их перед немцем. Тот благодарно кивнул. Третий осторожно поднёс чай поближе к носу и, прежде чем глотнуть, вдохнул насыщенный аромат — всё же стоит признать, что парень действительно умел заваривать этот напиток по-настоящему достойно. На вкус чай оказался с каким-то необычным, чуть-чуть горьковатым привкусом — русский уже несколько раз угощал его именно этим видом. Кажется, такой привкус давал имбирь. — Дело было практически в «поле», там не было возможности соблюдать бытовые традиции, но придираться к напитку он не стал. Рейх резко почувствовал острую необходимость быстро поставить свою кружку на стол — иначе бы она просто выпала бы из его пальцев. Он во все глаза уставился на русского. Парень явно растерялся. — Ну, что на этот-то раз? — немного обиженным голосом спросил он. — Великобритания не стал придираться к твоему чаю? — уточнил немец. — Эм-м-м… — как-то неуверенно протянул РСФСР, словно бы он уже и сам стал сомневаться в том, что было. — Да, — ответил он в итоге довольно твёрдо. — Похвалы добиться не удалось, но и критики тоже не было. Кажется, парень реально не осознавал насколько же уникальное отношение к себе он получил от англичанина. Тот же был просто неописуемо привередлив к своему святому напитку. Немец даже по-новому взглянул на чай в собственной чашке. Чёрт подери, а ведь если так подумать, он же был просто идеальным. В смысле, не слишком терпкий, не слишком мягкий. Достаточно горячий, чтобы чаинки отдали свой аромат, но пить можно прямо так, не разбавляя и не дожидаясь, пока вода остынет. Аромат достаточно сильный, чтобы наслаждаться им, но не приторный. И ведь дело тут не только в самом процессе заварки, но ещё и приготовлении сухого сырья — парень же сказал, что оно у него самодельное. В общем, настоящий идеал всегда должен быть таким, чтобы он максимально ровно ложился на общую картину, не выбивался из неё и гармонировал со всем остальным. Если вещь «слишком яркая» или «слишком броская», то это уже «вульгарно», а не «идеально». Россия же заваривал такой чай, чтобы он был просто максимально вкусным. Без особых изысков. Создавая тем самым настоящий шедевр. РСФСР тоже уселся за стол, напротив немца, и сразу же потянулся к сахарнице. Третий, как только заметил это действие, мгновенно закатил глаза, а затем и вовсе отвёл взгляд куда-то в сторону: он уже видел это и повторно смотреть на такое издевательство над напитком и над собственным организмом просто не мог. Парень насыпал себе одну ложку, вторую… третью… — Бога ради, Russland! — не выдержал немец. — Ну, нельзя же так! Россия растерянно замер с четвёртой ложкой на весу. А затем опрокинул и её — Рейх сокрушённо покачал головой. Ему было почти буквально физически больно смотреть на то, как русский собственноручно искажает вкус собственного чая. — Так вкуснее, — пожал плечами парень. — Раньше я считал себя сладкоежкой… — фыркнул Рейх. Парень усмехнулся, но комментировать не стал. Повисла недолгая тишина, в которой они оба просто не спеша глотали свои напитки. — И как он тебе? — вдруг вновь заговорил Третий. — Бриташка? РСФСР пожал плечами. — Пить алкоголь он не умеет абсолютно, — улыбнулся парень. — Всего лишь тридцать рюмок палёной водки, и половина его людей уже лежали на полу… Немец сдавленно кашлянул. «Всего лишь тридцать рюмок», ага. Чёртовы русские. —… а так он капец умный. Ну, типа реально. Очень умный. С ним было довольно любопытно поговорить. Даже жаль немного — начинали-то так неплохо, мирно, а закончилось всё, как всегда. Рейх понимающе кивнул — это было правдой. Какое бы предвзято-негативное отношение к англичанину у него не было, отрицать этот факт было глупо и нерационально. Он действительно просто до жути расчётливый. — Так значит ты ещё и выпить не прочь, — немного удивлённо отметил Третий. В его глазах это было как-то… странно. Ладно парень ещё курит, на войне курили все поголовно, даже дети, но пить алкоголь… всё же как-то образ русского невольно воспринимался «слишком юным» для этого, даже не учитывая то, что по меркам людей ему уже давным-давно стукнуло совершеннолетие.       Россия лишь молча усмехнулся — иногда наивность немца (по-другому это и не назовёшь) его просто поражала. А с кем ещё теперь, после 33-го, Союз может посидеть вечерком за бутылочкой чего-нибудь покрепче…? Не с Китаем же. Да и вообще, после Третьего СССР в принципе стал относиться к любым межгосударственным отношениям с крайней долью степени скептицизма. Все другие варианты, внутренние, отсекались по тем или иным причинам. В общем, вот так вот и получалось, что теперь, в случае чего, отпаивать отца, либо чаем, либо чем-нибудь покрепче, приходилось именно России.

***

БОЛЬ!!!

      Рейх резко подскочил. Чувство адского, обжигающего холода и душащего отчаяния на какое-то мгновение скрутило всё его нутро. Немцу понадобилось целых несколько мгновений, которые он судорожно сжимался в клубок в самом-самом углу комнаты, с силой вцепившись в волосы и в болящую в районе сердца грудь, прежде чем он сообразил, что эта боль была не его. Его оглушило чужое отчаяние. С последнего его выхода из клетки прошло ещё несколько безумно-скучных дней. За окном уже давным-давно стемнело — зимой ночь наступает гораздо раньше. Russland сегодня ещё не приходил. Сначала Третий всё же хотел его дождаться, но в итоге он всё же не выдержал и вновь задремал — делать-то ему тут нечего. А проснулся он вот так вот резко и неожиданно. В первое мгновение немец решил, что ему опять приснился очередной кошмар из прошлого, хотя было странно то, что он в упор не помнил, чтобы ему что-то снилось. Но затем он сообразил, что дело тут было не так-то просто. Вспышка утихла почти так же быстро и неожиданно, как и появилась, что было не очень характерно для панических атак после кошмаров. Все воплощения стран могут частично чувствовать друг друга, даже на расстоянии. Обычно, они сознательно «ограждались», «сворачивали», или «закрывали» свои чувства, чтобы никто другой не мог их «прочесть», но, если произошло что-то такое, что выбило страну из колеи, её эмоции могли вырваться из-под контроля. Скорее всего, это произошло где-то совсем близко, на расстоянии буквально нескольких километров (сущие крошки земли по сравнению с обычным масштабом мысленного обхвата территории для воплощения страны) — если бы дело было дальше, Рейх бы этого, скорее всего, просто не почувствовал, а если бы ближе, его оглушило ещё сильнее. Поняв, в чём было дело, Третий попытался специально «прислушаться» к происходящему за стенами квартиры. Раньше он довольно неплохо владел этим навыком и вполне свободно мог «читать» своих потенциальных противников, однако сделать то же самое сейчас у него не получилось. Возможно, играло роль расстояние — оно всё же было. Дело произошло, как минимум, точно не в этом здании, а где-то поодаль. Ничего конкретного, кроме ледяного ветра на улице, явно более холодного, чем всего пару часов назад, он уловить не смог. Не зная, что можно ещё сделать, немец поднялся на ноги и принялся немного нервно ходить туда-сюда по комнате, чтобы унять оставшийся после вспышки тремор рук. Ему же это сейчас не показалось, да? Всё произошло так резко и неожиданно, что Рейх невольно засомневался в собственной адекватности. Нет, скорее всего действительно что-то случилось — в квартиру Россия сегодня ещё не возвращался, и даже более того, кажется, он задержался сильнее, чем обычно — было очень темно, скорее всего за окном уже ночь. Самое первое мелькнувшее в голове предположение, что он ощутил именно его чувства, было самым логичным — Совок настолько ярких эмоций не испытывает вовсе. Что же стряслось-то такое? Самое невыносимое, что было в данной ситуации — это то, что Рейх совершенно ничего не мог сделать. В смысле, буквально: совершенно ничего. Он не мог даже узнать, что произошло. Чёрт подери, он даже проверить, а точно ли оно случилось, не мог. Неизведанность пугала и заставляла нервничать ещё сильнее, чем это было изначально. Однако, повторных «вспышек» больше не было, и Третий больше ничего конкретного уловить не смог, как бы не старался. Ему ничего не оставалось, и он заставил себя прекратить бессмысленные, нервные метания, опустившись обратно на матрас, принявшись просто ждать. Даже толком не понятно, чего именно, просто хоть «чего-нибудь». Трудно сказать, сколько конкретно времени прошло — наверное, относительно немного, всего лишь с десяток минут, но они показались немцу просто грёбаной вечностью. Рейх уже даже невольно принялся заламывать пальцы рук, чтобы хоть как-то отвлечься от невольного ожидания неизвестности, как вдруг он ощутил ещё одну вспышку обжигающего холода, а сразу же за ней сдавленный грохот двери откуда-то из коридора квартиры — её резко, с силой распахнули, и она ударилась об стену, — кто-то пришёл. Словно бы ждущий только этого, немец тут же вскочил на ноги и невольно бросился к выходу из комнаты, а затем вдруг резко застыл прямо на пороге. Всего лишь за доли секунд в его голове промелькнула целая куча вопросов. Стоп, что он сейчас делает? Какое ему дело до происходящего? Почему это так сильно его разволновало, зацепило? Он не обязан и не должен что-то делать. Ему запрещено без спросу покидать свою клетку, так какого чёрта ему нужно рисковать собственной шкурой и относительными привилегиями? Он совершенно точно не получит из ситуации никакой очевидной выгоды, все возможные последствия вероятнее всего будут негативными. Третий резко мотнул головой — это всё не важно. По крайней мере, сейчас. Ты либо ловишь момент и используешь его, либо упускаешь его. Он бросился в коридор, своевольно переступив границу своей тюрьмы. Далеко идти не пришлось, нужно было лишь завернуть за угол, и там уже была видна распахнутая настежь дверь. — Russland? — удивлённо моргнул Рейх. Не будь он абсолютно уверен в том, что в эту квартиру не может войти никто посторонний, он бы его не узнал. Парень с трудом стоял на ногах, весь шатался, громко, надрывно кашлял и… сплёвывал сгустки крови. Первое мгновение немец шокировано застыл, но быстро опомнился и попытался подхватить падающего русского. — Пшёл прочь!!! — хрипло рявкнул РСФСР. Он грубо отшвырнул его от себя, но и сам пошатнулся, завалившись на колени. — Бога ради, Russland, ты же ранен! — невольно воскликнул Третий. — Тебе нужна помощь! — НЕ СМЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ КО МНЕ, ГРЁБАНЫЙ ФАШИСТ!!! — надрывно заорал он. Несмотря на предупреждение, Рейх всё равно попытался вновь приблизиться к парню, а Россия вдруг буквально зарычал на него, как самый настоящий зверь. Лишь каким-то чудом немец успел увидеть блеск и резко отскочить в сторону, прежде чем в том месте, где он стоял мгновение назад, пронеслось бритвенно-острое лезвие ножа. Третий не успел отклониться достаточно далеко, и на его руках, которыми он рефлекторно прикрыл тело, осталась кривая царапина. Рейх отшатнулся, уткнувшись спиной в ближайшую стену, и застыл в почти откровенном ужасе. Это был не совсем тот Россия, к которому он уже невольно привык, это была тень той самой тварюги, в которую парень превратился там, на войне. Даже внешний вид его воплощения исказился: с волос сошла окраска флага и они стали седыми, а сами пряди резко стали гораздо длиннее, чем обычно — они почти доставали до пола. Кроме того, его одежда превратилась в какие-то жалкие, рванные обноски — на нём был не то плащ, не то что-то такое же длинное и тяжёлое, что свисало с худых плеч и почти полностью закрывало всё тело. А ещё парень всё время как-то странно, неестественно, клонился, словно бы что-то очень тяжёлое тянуло его вниз — из-за полумрака было невозможно понять, в чём конкретно причина, но именно из-за этого он с трудом удерживал равновесие. Русский тяжело, хрипло дышал, словно бы задыхался, но продолжал тихо, утробно рычать и скалиться акульими зубами. Сейчас он реально был больше похож на зверя, а не на человека. Вдруг Россия медленно поднял на него свой горящий холодным пламенем взгляд, в котором сейчас плескалась самая настоящая ледяная ярость. Его зрачок был неестественно расширен, что чётко указывало на явную неадекватность своего владельца, а веки совершенно не моргали, неотрывно смотря прямо на него. И Третий совершенно неожиданно для самого себя почувствовал, что он сейчас является маленьким, слабым, трясущимся и напуганным сверчком прямо перед носом у огромного, безумно-огромного, голодного хищника. Натиск этой твари Рейх не смог остановить даже тогда, когда у него была армия, территория и люди, сейчас же он был совершенно полностью беззащитен перед ней. Пара мгновений этих гляделок длились, словно вечность. А затем русский утробно рыкнул, мотнул головой, оборвал зрительную связь, и слабо зашевелился. Он с трудом приподнялся на ноги и медленно переместился в сторону, направившись в соседнюю комнату. По логике вещей там была гостиная и, наверное, его рабочий кабинет. РСФСР размашисто, с грохотом, захлопнул за собой двери, ясно и чётко давая понять, что лезть к нему сейчас совершенно точно не стоит. Ноги немца предательски подкосились, и он медленно сполз по стене на пол — такого искреннего ужаса Рейх не испытывал уже очень, очень давно. Сейчас парень был в прямом смысле слова воплощением той самой русской ярости, которая когда-то смогла сломить боевой дух всего Вермахта. Именно с этой тварью Третий сражался там, на войне, именно это чудовище натравил на его армию Советский Союз, именно она убивала сотни тысяч людей без каких-либо промедлений… Чёрт подери, да что произошло?! Кто его так? Совок? За что он его так?! Со стороны распахнутой настежь двери послышался ещё один довольно громкий, очень характерный звук того, как кто-то на полной скорости поднимается по лестнице. Спустя секунду, на пороге возник Союз личной персоной. Он был просто на удивление растрёпан и помят, тяжело дышал, словно бы только что пробежал целый марафон. В настолько взъерошенном виде немец видел его впервые в жизни. — Где он? — тут же спросил СССР. Рейх мгновенно указал на дверь гостиной, но Совок уже и сам заметил, куда вели кровавые капли на полу, и широким шагом направился туда. — Поставь чайник, — прямо на ходу сказал он. — Чего? — опешил Третий. — Выполняй! — рявкнул Совок. Он произнёс это настолько злым голосом, что… в общем, немец резко подорвался с места и кинулся выполнять поручение. Осознал он, что именно сделал, уже после того, как установил чайник на зажжённом огне. Из другой комнаты раздался какой-то грохот, а затем злой голос Совка: — Да, уймись ты, щенок! А потом всё стихло. Больше ничего конкретного не происходило. Третий неуверенно помялся. Рассудив, что хуже вряд ли будет, он решился осторожно приблизиться к гостиной и аккуратно заглянул в щёлку приоткрытых дверей. СССР сидел на коленях прямо на полу, спиной к нему, и крепко держал в своей хватке слабо копошащаяся тело. РСФСР, кажется, все ещё пытался не то извернуться, не то ударить его, но действие несло уже чисто-нервный характер — парень больше не пытался вырваться. — Тихо, тихо… — как-то неуклюже бормотал Совок. — Успокойся… Он гладил сына по голове и уже по-настоящему обнимал его, а не просто держал стиснутым в кольцо рук. Россия слегка зашевелился и сам обнял отца, уткнувшись лицом тому куда-то в грудь. Ну, как минимум, они не пытаются друг друга убить. Наверное, это всё же положительный знак.       Решив, что их сейчас лучше не беспокоить, Третий вернулся на кухню. Он опять принялся нервно заламывать руки — полученные царапины на предплечьях не были прям совсем серьёзными, а из-за состояния шока, боли немец не чувствовал вовсе, но они слегка кровоточили. Все рукава его рубашки заляпались красными пятнами. Когда чайник предупреждающе зашумел, подсказывая, что он вот-вот закипит, Рейх погасил огонь, ещё до того, как раздался громкий свист. Не зная, куда себя деть, и что лучше сейчас сделать, немец неуверенно опустился на табуретку за столом. Наверное, ему бы стоило вернуться к себе в комнату. Чёрт подери. Всё нутро немца рухнуло куда-то вниз, когда он сообразил, что не только нарушил прямой приказ, но при этом ещё и попался Союзу с поличным. Если раньше хоть какой-то шанс на «разговор» ещё был, потому что по большей части Третий вёл себя достаточно смирно, то теперь… Ему определённо стоит вернуться к себе. Приняв решение, Рейх уже даже успел подняться на ноги, как вдруг дверной проход перекрыла чужая тень. Совок. Немец резко дёрнулся, но единственный потенциальный путь побега оказался перекрыт массивной фигурой. Русский окинул его своим тяжёлым, ледяным, совершенно безэмоциональным взглядом. Не выдержав его давления, Третий невольно опустился обратно на сиденье, чисто-рефлекторно стараясь оказаться как можно меньше и незаметнее. Если обычно это как-то не особо сильно бросалось в глаза, то теперь, имея наглядное сравнение, глаз старшего из русских, несмотря на схожий цвет, казался удивительно… мёртвым. Пустым. В отличие от горящих бессильной яростью зрачков его сына. Как-то некстати в его голове немца мелькнула мысль о том, что навязанная ему роль «личного антистрессора», предположительно, нужна именно для подобных ситуаций. Спустя пару невыносимо-долгих мгновений, ледяной взгляд соскользнул с него и обвёл взглядом комнату. Союз резко шагнул на кухню — Рейх невольно вздрогнул, но идти в его сторону не стали. СССР потянулся к небольшому деревянному ящику, который стоял на холодильнике. Вообще, кажется, по прямому назначению это была хлебница, вот только конкретно оттуда продукты или еду Russland никогда не доставал. Совок довольно грубовато, резко распахнул крышку и на мгновение замер, оглядывая содержимое. А затем он вытащил оттуда что-то в духе небольшой сумки. Потом русский резко обернулся обратно к немцу и практически целенаправленно шагнул к нему — Третий снова чуть ли не подскочил, но подходить к нему вплотную Союз не стал. Он лишь приблизился к столу, поставил на неё сумку, распахнул её. Слегка прищурился и принялся целенаправленно вытаскивать из неё различные предметы: пузырёк с какой-то прозрачной жидкостью, бинты, вату… очевидно, это была аптечка. А затем русский резко подвинул всё это к Рейху — склянка шумно проехалась по деревянной поверхности. — Обработай, — сухо произнёс СССР. Третий растерянно покосился сначала на медикаменты, а затем на самого Совка. — Не тормози! — раздражённо рявкнул русский. — У тебя ровно пять минут. Немец запоздало спохватился, только сейчас вспомнив о собственных царапинах на руках. Он действительно поспешил воспользоваться предоставленной возможностью. Жидкость в стеклянном пузырьке оказалась без характерного резкого запаха — это был не спирт. Когда Рейх откручивал крышку, пару капель влаги попали на его пальцы и вдруг неожиданно зашипели и запузырились белой пеной. Перекись водорода. Это хорошо, ею можно буквально просто быстро залить раны — антисептик достойный, почти гарантирующий исчезновения риска заражения какой-нибудь дрянью. Совок, тем временем, грузно развернулся лицом к остальной комнате, окидывая своим тяжёлым взглядом многочисленные шкафы и полочки, имеющиеся тут. Не отрываясь от обработки ран, Третий краем глаза принялся наблюдать за ним. Русский завис неподвижной статуей на какую-то пару секунд, а затем резко приблизился к шкафам вплотную. Грубовато раскрыл самый крайний из них, который находился у левой стены, окинул взглядом его содержимое, захлопнул. Открыл второй, осмотрел, захлопнул. Следующий… ненадолго замер. Вытащил из него заварочный чайничек для чая. Захлопнул. Ещё один ящик — тут стояли многочисленные баночки с засушенной заваркой. Раздался довольно громкий, раздражённый выдох. Вытащил первую попавшуюся банку, раскрыл её, поднёс к носу. Захлопнул, отставил её в сторону. Следующая — раскрыл, вдохнул запах, захлопнул. «Он не знает, где что лежит», — сообразил, наконец-то, Рейх. «Он имеет представление, что он конкретно ищет, но он не знает, где именно это лежит». Логично, на самом деле — Третий ни разу не слышал присутствие Совка в квартире, в какое-либо время, помимо его визитов к самому немцу. Тут явно хозяйничает сам Россия, и именно он расставляет тут все вещи — его отец банально не знает, где и что лежит. Видимо, в очередной банке нашлось именно то, что Союз искал, — он оставил её открытой и подвинул ближе к себе заварочный чайник. Замер. Отставил чай, потянулся за кипятком. Сполоснул им посуду. Окинул взглядом пространство рядом, вытащил откуда-то ту самую, серебряную ложечку. Пару раз грубовато зачерпывал ею сухую заварку, грубовато швырял её в чайник. Залил. Закрыл его крышкой. А затем грузно повернулся лицом к немцу. Тот мгновенно дёрнулся, поспешил отвести взгляд и вообще попытался сделать вид, что он совсем на него не пялился, и просто всё ещё занят своими ранами. Перекисью он их залил и уже даже пытался сделать себе перевязку, но, во-первых, делать её всего одной рукой, обматывая вторую, довольно неудобно, а во-вторых, он всё время отвлекался, наблюдая за русским. Союз резко и целенаправленно шагнул прямо к нему. Рейх невольно вздрогнул и попытался отшатнуться, но не успел — его схватили за запястья. — Сиди на месте, — раздражённо рыкнул СССР. Совок грубовато отобрал у него бинт, отдёрнул в сторону вторую ладонь, которая чисто-рефлекторно попыталась ему помешать, а затем… склонился над ним и принялся резковато, но крепко перематывать ему предплечье. Он делал это совершенно невозмутимо, словно бы это было нечто просто само собой разумеющиеся, — Третий растерянно замер, невольно позволяя ему беспрепятственно это делать. В отличии от немца, который никак толком не мог по-нормальному приладить бинт, СССР сделал всё чётко, ровно и быстро. Закончив, он прямо ладонями разорвал марлю и завязал её. Затем точно так же перевязал ему и вторую руку. Затягивал бинт русский довольно сильно, но не слишком туго. Закончив с этим, Союз грузно распрямился обратно, окидывая его ледяным взглядом. Кажется, он по-быстрому осмотрел его на наличие иных травм. Не найдя их, русский молча кивнул и отодвинулся. Так же молча закрыл пузырёк с перекисью, сложил все вещи обратно в аптечку, молча забрал оставшийся мусор, выбросил его. Затем вернулся обратно к плите, оперившись спиной об шкафы — принялся ждать, когда чай заварится. Немой вопрос «так какого хрена вообще происходит-то?» буквально повис в воздухе. — Да не знаю я! — вдруг рявкнул Совок, словно бы прочитав его мысли — немец в очередной раз подскочил на своём месте. — Я не… — русский резко оборвался на полуслове и замолчал. Довольно шумно, тяжело выдохнул. А спустя пару мгновений вновь продолжил говорить совершенно спокойным, ледяным голосом. — Во имя всего святого, я же не убивать этот субъект собираюсь. Я не рассчитывал на такую реакцию, не думал, что это так сильно его… заденет. «Субъект»? А вот теперь ситуация реально становилась странной.       Вообще, по факту, субъекты мало чем отличались от нормальных воплощений стран. По своей сути, разницы между ними не было, это одни и те же «существа», отличие заключалось лишь в количестве власти да в «стабильности». Большинство субъектов очень, очень нестабильны, они вообще почти не могут противиться воле стран — буквально одно неосторожное движение, и они могут ментально сломаться. Если страну можно «сдуть» до женского воплощения, а если очень сильно постараться, то даже до «ребёнка» или «субъекта», то вот сами субъекты «сдутия» буквально не переживут — они сломаются, превратятся из полезных помощников в бездушные куклы. Даже если тело ещё будет жить, умрёт душа. Они нестабильны настолько, что в большинстве случаев ни физически, ни морально просто не способны выносить и родить детей. В теории, любой субъект вполне может повысить свой статус до самостоятельной страны, такие случаи в истории даже реально были, но большинство из них предпочитает не высовываться лишний раз и просто беспрекословно подчиняются тому, кто решил забрать их под своё крыло. Пожалуй, самое заметное различие — это их внешний облик. Чаще всего субъекты выглядят, как «маленькие люди», они редко достигают роста выше груди среднестатистического человека. Они не карлики, у полуросликов всегда непропорциональное тело: слишком длинные руки и большая голова, а субъекты выглядят, как буквально уменьшенные копии людей. Любая страна, даже «неполноценная», рождённая всего от одного родителя, всегда гораздо стабильнее любого субъекта. Поэтому-то, в большинстве случаев страны относятся к субъектам, как… к рабам. Как к пустому месту. Ну, к своим-то ещё ладно, более или менее нормально, всё же они действительно полезны, но чужие субъекты — это буквально пыль под ногами. Редкие исключения бывают — существуют очень-очень древние субъекты, старые, которые умудрились пережить не одного и даже не двух хозяев. Например, у самого Рейха таким субъектом был Берлин. Вообще, Третий переименовал его в «Гау Берлин», ему принадлежала не только территория непосредственно самой столицы, но прилегающие к ней территории. Он не только служил ещё его предшественнику, Германской Империи, но и был старше даже старика. Ещё одним примером достаточно уважаемого в мире субъекта, который жил под крылом Рейха, был Кёнигсберг. … Кёнигсберг. Немец даже невольно поёжился, стоило ему вспомнить о нём. Берлин-то точно должен был выдержать разграбление своей столицы, он уже переживал такое, а вот на счёт Кёна Рейх уверен не был. В последний раз он видел его в крайне… плачевном состоянии. Да и разошлись они тогда… не очень хорошо. «Боже, да признай ты хоть это, Третий!» — одёрнул немец сам себя. «Ты бросил его умирать там, хотя до последнего кичился ему, что никогда так не поступишь!». Его столица совершенно буквально представляла из себя почти неприступную крепость, в своё время Рейх очень гордился тем, во что он смог превратить Кёнигсберг. А потом он кинул его на произвол судьбы, оставил на растерзание русским. Это было просто фееричное поражение… Кхем, в общем, да — обычно страны относятся к субъектам довольно пренебрежительно. Они слабее их, меньше их, и весь смысл их существования в принципе сводится к подчинению другим. Они реально представляли из себя аналог «рабов» у людей, пусть тут ситуация и была несколько сложнее. «Сложность» заключалась в том, что, как и страны, в современном мире субъекты крайне редко появлялись из неоткуда, редко бывают «созданными», чаще всего они именно рождались. Обычно (но не всегда) они были «неполноценными» детьми, имеющее лишь одного родителя. Однако, даже несмотря на то, что они зачастую приходились своим хозяевам родными детьми, те всё равно не считались с ними. Субъекты даже не удосуживались чести называться, собственно говоря, именно детьми своей страны. Взять для примера того же СССР. Рейх был уверен, что на самом деле у него целая куча отпрысков, которым он приходится отцом, но при этом, собственно говоря, «родных детей» у него всего четверо — Россия, Украина, Белоруссия и, как бы странно и удивительно это не было, Казахстан. Каким именно боком этот крылатый стал ему сыном, Третий не имел ни малейшего понятия. Он подозревал, что тут было что-то нечисто, и Совок таким образом просто решил что-то скрыть — с тем, как именно происходило дробление той территории, было связано довольно много вопросов, но факт оставался фактом: Союз называл родными детьми именно эту четвёрку, остальным Республикам в своём составе он приходится отцом приёмным. По крайней мере, официально. История вообще вещь довольно тёмная и запутанная, так что копаться в ней сложно. Ну, вот, к примеру, как так вообще получилось, что Германская Империя не оставил после себя наследников? Он же был довольно старой и довольно большой страной, с длинной историей. Однако, наследников у него действительно не было, он никого так и не назначил на эту роль. После смерти ГИ его людям пришлось придумывать себе новую страну почти с нуля. Так что пусть чисто формально Рейх действительно является наследником Империи, кровного родства между ними нет. Хотя да, Веймарскую Республику немцы создавали из крупиц праха именно старика, так что формально Третий всё же может называть его своим родственником.       Мыслительный процесс пришлось прервать, когда СССР вновь грузно зашевелился. Он налил свежезаваренный чай, а затем подошёл к столу — немец напряжённо застыл. Совок потянулся к сахарнице и принялся грубо, резко, зачерпывать ложки сладости и так же грубо кидать их в кружку. — Вернись к себе, и чтоб я тебя больше не слышал, — абсолютно ледяным голосом заговорил он. — Ни шороха, ни звука, словно мышь. Такое сравнение настолько сильно покоробило Рейха, что он даже забыл обо всём на свете и уже успел открыть рот, чтобы возмутиться, как его прервало неожиданно-резкое движение — Совок замахнулся кулаком. Третий рефлекторно отшатнулся подальше, весь сжался и зажмурился, но звука грохота не последовало. Он несмело приоткрыл глаза. Тяжёлый кулак завис ровно в сантиметре над поверхностью стола, а затем медленно опустился. Какое-то пятое чувство чётко подсказывало немцу, что, если бы Союз вовремя не остановился, он бы не просто повредил стол, он бы разнёс его в щепки. — Не. Беси. Меня, — медленно процедил он сквозь зубы. Рейх судорожно сглотнул и согласно кивнул головой — даже его гордость сейчас послушно заткнулась. СССР довольно шумно, раздражённо, выдохнул, но, кажется, это согласие смогло привести его в чувство — давящая аура вокруг него заметно ослабла. — Ещё раз покинешь комнату без разрешения и будешь сидеть в ней, прикованным к стене, — сухо произнёс он. Третий растерянно хлопнул глазами — по факту, эта фраза была не только прямой угрозой и предупреждением, но и одновременно буквально значила, что на этот раз, в связи с экстренной ситуацией, ему прощается своеволие. Русский бросил в кружку последнюю ложку сахара, четвёртую, и принялся немного резковато размешивать чай. — Вот же щенок, — раздражённо бросил он себе под нос, выходя из комнаты, уже явно ни к кому конкретному не обращаясь. — До чего же проблемный мальчишка… Союз ушёл обратно в гостиную. Немец неуверенно помялся, но больше ничего конкретного слышно не было. Так что он действительно решил быстро и осторожно проскользнуть к себе.       Этот вечер оказался на удивление стрессовым. И Рейх опять совершенно не знал, что конкретно думать. Потому что… потому что действия Совка, несмотря на всю его грубость, явное раздражение и внешнюю холодность, красноречивее всяких слов показывали его отношение к произошедшему. Между ними явно случилась потасовка, возможно даже полноценная драка — Союз тоже был растрёпан и весь взъерошен. Возможно, СССР просто неудачно оттолкнул парня от себя и тот врезался во что-нибудь твёрдое, сломав себе рёбра — такая травма объяснила бы тяжёлое, сиплое дыхание и харканье кровью. А потом, скорее всего, РСФСР просто сбежал от него, возможно, «переместился», раненым, прямо из-под носа — Совок не успел остановить его от этого действия. И Союз не только сразу сообразил, куда именно сын мог направиться, но и сам оказался в том же месте спустя жалкий десяток минут. А потом он специально заварил именно тот чай, который любит Russland, и положил в него именно четыре ложки сахара — столько, сколько, кладёт сам парень… То, что та кружка предназначалась именно ему, было очевидно. Совок покинул квартиру лишь спустя несколько часов, едва слышно закрыв за собой дверь, — Третий бы даже не услышал этого небольшого хлопка, если бы специально не сидел практически вплотную к коридору, прислушиваясь к происходящему. Учитывая, что других перемещений Рейх не слышал, было очевидно, что всё это время он сидел в гостиной вместе с сыном.

***

* 25 августа 1941 года — начало вторжения советской и британской армии в Иран. Первая встреча Красной Армии с Союзными войсками за годы Второй Мировой. Операция носила название «Согласие», она длилась всего 6 дней, и стала самой «бескровной» за все военные годы, в общей сложности обе союзные армии потеряли в ней меньше сотни человек. Сначала обе армии относились друг к другу крайне настороженно и прохладно, но в итоге дело закончилось весьма дружеской посиделкой в городе Казвин. Естественно, согласно стереотипам и традициям, русские скупили _абсолютно_всю_ водку в городе, и споили ею англичан ;)