Противоречивые Чувства

— Отец сегодня придёт к тебе. Рейх буквально почувствовал, как всё его нутро рухнуло куда-то вниз. — Сегодня? — севшим голосом переспросил он. — Да, — подтвердил РСФСР. Третий молчал в ступоре аж целых несколько секунд. — Какого чёрта ты говоришь мне об этом ТОЛЬКО СЕЙЧАС?! — в самом конце фразы, голос немца сорвался практически на полноценный крик. На эмоциях он даже с грохотом опустил недопитую кружку на стол и резко поднялся на ноги, чуть не уронив стул. — Хотел, чтобы ты глотнул сладкого перед новостью, — совершенно спокойно пожал плечами Россия. — Damit du tot bist! — в гневе рявкнул Рейх, невольно вспомнив родной язык. Он резко взвился, эмоционально взмахнув руками, и широким шагом направился прочь из кухни, в свою комнату. Русский лишь тихо вздохнул ему в след, молча проведя его взглядом. «Успокойся, успокойся…» — принялся судорожно повторять про себя Третий. «УСПОКОЙСЯ!!!». До вечера ещё полным-полно времени. Раньше Совок всегда приходил под вечер, логично предположить, что и сегодня ждать его раньше не стоит. Время ещё есть.       Рейх же прекрасно понимал, что рано или поздно этот момент всё равно наступит, но никаких новостей или намёков не было, и он невольно расслабился. Острой необходимости решать невыполнимую головоломку прямо сейчас у него не было, и сознание, в чисто-рефлекторной попытке перестать мучаться и изнывать от отчаяния и безвыходности ситуации, стало максимально далеко гнать мысли из головы. Оно просто принялось концентрироваться на более простых, возможно, даже глупых, вещах обычного, повседневного быта. Это помогло отвлечься от невыносимого ожидания и в какой-то степени принесло небольшую передышку, однако в долгосроке стратегия оказалась совершенно провальной. Потому что к тому моменту, когда неизбежное всё же подошло к порогу и постучалось в дверь, немец оказался совершенно к нему не готов. За всё прошедшее время он так и не составил точного и подробного плана действий на следующий визит Совка. Russland подкинул ему такую идею, за которую немец невольно схватился, как за спасательный круг. «Разговор». Логика и здравый смысл подсказывали, что это действительно был один единственный более или менее доступный вариант того, что могло бы хоть как-то изменить его положение. Сам Третий очень и очень сильно сомневался в том, что это ему поможет, но раз уж сам РСФСР дал довольно жирную наводку, возможно, стоило хотя бы попытаться. И сейчас, когда на Рейха свалилось осознание того, что он совершенно ничего не подготовил заранее, он буквально задохнулся от резко схватившего его чувства полнейшей паники. Понимая, что оставшееся время совершенно точно лучше потратить хоть на что-то полезное, Третий принялся судорожно рассуждать, как лучше начать и провести этот самый разговор. Самое первое, что произойдёт между ними — это встреча лицом к лицу. И именно она задаст обстановку и ритм всех дальнейших событий. Поэтому, в первую очередь, надо подготовиться именно к ней. Может, стоит сесть в кресло? Нет, нет, встретить русского надо стоя, словно бы сразу же давая понять, что на диалог он настроен довольно серьёзно. Обязательно надо будет выпрямить спину, но слишком сильно задирать подбородок нельзя — это признак гордости и непокорности, это может его разозлить, а немцу этого не надо. А руки? Куда деть руки? Завести за спину? Слишком высокомерно. Сцепить на груди? Признак «закрытости» и страха, паники, словно бы пытаешься огородиться и спрятаться от ситуации. Напряжённо вытянуть их по струнке вдоль боков тоже плохой вариант, но, пожалуй, именно это положение будет наиболее удачным — главное удержать себя от слишком сильного сжатия пальцев в кулаки.       Пока Рейх размышлял об этом всём, он невольно ходил туда-сюда по своей комнате. Когда же немец в очередной раз развернулся к окну, он с удивлением обнаружил то, что, оказывается, плотные шторы перестали отбрасывать тень. Опустились сумерки. Этот факт заставил его растерянно замереть на месте, судорожно переваривая информацию. Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт!!! Прошло-то, казалось, совсем-совсем немного времени, а солнце уже село!!! В прошлый раз, когда он ждал визита, время тянулось просто бесконечно долго, да и с «партии» уже прошла целая вечность! А сейчас он буквально не успел толком моргнуть, как уже опустились сумерки. «Это… это зима» — попытался успокоить сам себя Третий. «Зимой дневные сутки гораздо короче». Ранний закат не означает то, что Союз придёт вот прям сейчас, если брать время в часах, обычно он появлялся позже. Думай дальше! Учитывая, что инициатором разговора является он сам, именно ему надо будет первым заговорить о нём. Желательно сразу же, чтобы мгновенно задать ситуации соответствующее направление. Т-так, а как лучше сказать первую фразу? «Совок, я…» Стоп-стоп. Полноценный, деловой, конструктивный диалог совершенно не предполагает за собой какие-либо прозвища или глупые сокращения. Следует вести себя более официально, чтобы по умолчанию поднять статус беседы выше, чем просто пустая болтовня и трата времени. А как тогда лучше обратиться? По полному имени? Союз Советских Социалистических… тц, язык сломаешь, пока выговоришь это всё. К тому же, из-за волнения можно банально запутаться в настолько созвучных, почти одинаковых слогах. Надо найти что-то среднее между «официальностью» и «простотой». «Советский Союз, я…». Да, вполне сойдёт. Отлично, с этим разобрались, идём дальше. «Советский Союз, я требую у вас…». Нет, нет, слово «требую» — плохое, в своём положении немец не может что-либо «требовать». Это не соответствует текущему положению сторон, поэтому начинать диалог с такой фразы нельзя. «Советский Союз, я прошу вас…». Прошу? Прошу?! Рейх совершенно не собирался «просить» или «умолять» о поблажке для себя! Он не собирался позорно ползать перед ним на коленях, унижаться и вымаливать себе более благоприятные условия! «Советский Союз, я хотел бы поговорить с вами…». Это… это уже лучше. Немного. Словосочетание «хотел бы» не несёт прямой характеристики того, что одна из сторон по умолчанию находится в более низком положении. С другой стороны, на это всё ещё указывает обращение на «вы», словно бы Третий собственноручно ставит Совка как-то «выше» себя. В русском языке обращения несут очень важное значение, и эту особенность всегда нужно учитывать, когда говоришь на нём. Возможно… возможно, учитывая давнее знакомство, именно в этой ситуации будет вполне допустимо обращение на «ты», без большой потери официальности. Они с Союзом много-много раз обсуждали дела государственной важности, разговаривая друг с другом на «ты», и это не особо сильно влияло на тон беседы и взаимоуважение сторон диалога.

Грохот!

      Третий резко застыл на месте — громкий звук раздался из коридора. Прекрасное осознание того, что именно это означает, буквально сковало немца. Время на раздумья вышло. На какое-то мгновение у него даже перед глазами потемнело от переизбытка волнения. Т-так, спокойно, спокойно! Вдох-выдох. Самое главное не забывать дышать. Кислород должен постоянно поступать в мозг, чтобы голова продолжала думать даже в патовой ситуации. Вдох-выдох. Секунду спустя Третий, словно бы очнувшись от ступора, судорожно завозился: быстро поправил ворот рубашки, чтобы она сидела ровнее, смахнул волосы назад, чтобы они не лезли в глаза, заставил себя выпрямить спину. Предусмотрительно шагнул чуть подальше от входа, но специально занял позицию условно-посередине комнаты, подальше от манящих своей призрачной безопасностью углов. В итоге он остановился ближе к стене с цепями, но встал немного сбоку от них, чтобы не упираться в них спиной. Пока неописуемо-медленные, тяжёлые шаги словно бы в замедленной съёмке отсчитывали оставшиеся мгновения, немец невольно принялся повторять про себя подготовленную, отрепетированную фразу. «Советский Союз, я хотел бы поговорить с тобой… Советский Союз, я хотел бы поговорить с тобой… Сов…». — Совокдавайпоговорим!!! — скороговоркой выдал из себя Рейх, сразу же, как только массивная фигура показалась в поле зрения. Третий мгновенно замер, осознав, насколько сильно он сейчас облажался. Кровь резко вдарила в голову, лицо вспыхнуло, а тело предательски затряслось — всё нутро буквально завопило о том, что всё уже потеряно и сейчас самое время для того, чтобы просто сбежать. Секунду спустя немец отчаянно попытался вернуть над собой контроль и взять себя в руки: бежать-то ему некуда, он заперт здесь. Всё, что ему остаётся — это попытаться изменить хоть что-то. Частично успокоиться и заставить себя перестать трястись у Рейха получилось только потому, что Союз всё же остановился и посмотрел на него, слегка приподняв одну бровь в лёгком удивлении. — Надо же, — совершенно спокойно отозвался он. — Неужели ты таки созрел для диалога? От переизбытка волнения немец даже не сразу сообразил, что на вопрос, по идее, надо бы ответить. Впрочем, русский не стал дожидаться формальной реакции и всё же прошёл в комнату. Третий напряжённо застыл на месте, неотрывно смотря на Совка и внимательно наблюдая за каждым его движением. Как бы он не пытался удержать себя в узде, тот факт, что на этот раз, — как и во все предыдущие, — первым делом Союз направился к грёбаному креслу и, как и раньше, принялся перетаскивать его ближе к цепям, лишь усиливал панику. Создавалось чёткое впечатление, словно бы дальнейшие события совершенно точно пойдут по «стандартному сценарию». Каждый шаг русского по направлению к нему заставлял Рейха отчаянно бороться с невольным желанием забиться в самый угол — заставить себя стоять на месте у него получилось, но вот от судорожного вжимания спиной в стену спастись не удалось. И чем ближе русский подходил, тем сильнее он это делал. — Что ж… — не дойдя до него всего лишь пару метров, Совок установил кресло, а затем грузно опустился в него, сцепив пальцы в замок. — Я слушаю, — произнёс он и уставился прямо на него своим холодный взглядом. Третий с трудом удержал себя от того, чтобы раздосадовано не цыкнуть в голос — это было не по плану. Он рассчитывал, что русскому будет достаточно того факта, что он в принципе проявит подобную инициативу, и затем СССР сам подхватит диалог, но нет. Совок молчал и ждал, пока заговорит немец. — Я… я… — сбивчиво забормотал Рейх. Он сдавленно затих, с огромным трудом сглотнул комок в горле. Несмотря на то, что сейчас сидящий русский был фактически ниже него, какого-то чёрта впечатление его значительного превосходства буквально повисло в воздухе. Лёгкое, пассивное дыхание «давления» огроменной личной территории страны. Пока что СССР не пытался задавить его волю своим весом целенаправленно, однако этот самый «вес» всё равно невольно ощущался. Следующие слова немец вытолкнул из себя буквально через силу: — М-меня не устраивают условия… То, что произнести фразу ещё хуже этой надо было постараться, Третий сообразил уже после того как ляпнул её. Опять же, формулировка не соответствовала действительности. «Его не устраивает». Ну, естественно это так! И Совку, по идее, абсолютно плевать на это — такой обоснуй не является достаточно весомой причиной для того, чтобы привлечь его внимание. — В смысле я… — тут же нервно бросил немец. — Я… Почему-то всего за пару мгновений все заранее приготовленные наброски резко испарились — ни одна из «стандартных» и «универсальных» фраз просто не приходила на ум. Словно бы за считанные секунды в голове стало абсолютно пусто. Рейх понимал, что его сбивчивая, заикающаяся, несвязная речь ни черта ему не помогает и лишь делает ситуацию хуже, хотя, казалось бы, куда ещё сильнее-то, но ничего не мог с собой поделать. — Я хочу п-пересмотреть ус-словия моего содержания! — с неимоверным трудом вытолкнул он из себя хоть что-то более или менее нормальное. Как бы Третий не пытался удержать себя от слишком явных внешних проявлений собственной, подступающей паники, он всё же не выдержал и принялся заламывать руки, когда русский едва заметно нахмурился. Это было именно той самой «неосознанной попыткой спрятаться или огородится» от происходящего, и немец сам прекрасно понимал это, но и поделать с собой ничего не мог. Больше всего на свете ему сейчас хотелось просто провалиться сквозь землю, лишь бы только не чувствовать на себе этот ледяной взгляд. — Хм, — довольно прохладно отозвался СССР. Совсем явных ноток недовольства и раздражения пока слышно не было, но это были явные признаки того, что он скорее терпит не удовлетворяющую его ситуацию. — Условия таковы, Третий, что ты полностью мой, — всё же заговорил русский. — Я имею право делать с тобой абсолютно всё, что захочу. Совок замолчал, словно бы давая ему время, чтобы полноценно осознать эту фразу. Рейх растерянно забегал глазами по комнате, не зная, что тут можно вставить — у него не было ни одного контраргумента на это. Вообще никакого. Его судьба сейчас действительно полностью находится в чужих руках. — Другой вопрос состоит в том, — неожиданно для немца продолжил говорить Союз. — А что мне, собственно говоря, с тобой делать? Русский вновь замолчал на пару мгновений, словно бы добродушно давая ему возможность что-нибудь возразить. — Я до сих пор уверен в том, что мне совершенно бессмысленно тратить время впустую, пытаясь заставить тебя раскаяться в содеянном. Хотя примерно на это рассчитывали страны Европы, когда решили отдать тебя мне. Какой бы не была ситуация, Третий даже не выдержал и невольно фыркнул от этих слов — как же это по-европейски. Заставить его «раскаяться», конечно же. По факту, он только что молча согласился со Совком. Нет, если, конечно, термин «раскаяться» соответствует ситуации «настолько сильно сошёл с ума от невыносимой боли бесконечных пыток и унижений, что готов сказать, в буквальном смысле фразы, абсолютно всё, что надо, лишь бы это прекратилось» — то да, это было бы «раскаяние». Третий вполне честно признавал, что он делал ужасные вещи. Да, это было правдой, и это были твёрдые факты. Это действительно было. И Рейх до сих пор абсолютно уверен в том, что, плюс-минус, все его решения были правильными. Он принимал их в достаточно вменяемом состоянии, чтобы чистосердечно называть самого себя словом «монстр». Потому что он действительно таковым являлся. Потому что он реально формулировал, оформлял, печатал и, в конце концов, собственноручно подписывал соответствующие приказы, прекрасно понимая, сколько людей от них поляжет и сколько страданий эти смерти принесут их владельцам — собственно, примерно на это и был расчёт. Немец не считал себя заложником ситуации — у него были возможные альтернативы. Он думал и размышлял о том, как ему поступить, и в угловое, безвыходное положение, его привели его собственные недочёты. Что-то неправильно рассчитал, где-то не учёл какой-то фактор, где-то, возможно, банально слишком сильно поторопился, а где-то просто упустил момент, проморгал возможность, пока она ещё была. Возможно, где-то действительно ошибся, а где-то… оказался слишком упёртым бараном, чтобы признать очевидные факторы, и упорно продолжал гнуть свою линию. И, чёрт подери, Совок был прав. Его не заставить «раскаяться» в этом. Возможно, под пытками и болью вполне реально будет окончательно сломать его личность, чтобы уже тело замолило о пощаде, но, если брать стандартное определение этого слова, Рейх никогда не согласится резко пойти на попятную и взять свои же действия обратно. Он знал, на что шёл, когда начинал бойню. Он знал, что делал, когда скандировал и распространял свои лозунги. Отказаться от всего этого, признать свою, якобы, «неправоту» будет равносильно слабости. — Далее, — продолжил говорить СССР. — Если рассматривать иные варианты «мести», если так можно выразится, я бы мог просто так оставить тебя гнить где-нибудь от скуки. Невольное ощущение грёбаного дежавю вдарило немцу прямо в голову. Слова были почти один в один похожи на те, которые Совок говорил ему в самый-самый первый свой визит. Тогда он перечислял то же самое, обосновывая свою точку зрения на ситуацию и, по факту, давая тем самым понять, почему именно он принял то решение, которое принял. Осознание, что с тех пор ничерта не поменялось, уже по-настоящему сдавило грудную клетку, очень сильно ограничив объём поступаемого воздуха — Рейх тяжело, нервно задышал. Совок сказал: «гнить от скуки». Это заставило немца невольно сглотнуть — прямо как у Бриташки. Где большую часть времени с ним не происходило абсолютно ничего. Только на первый взгляд это может показаться не такой уж и жестокой вещью, но на самом деле всё ровно наоборот — пытку, хуже подобной, надо ещё поискать. Когда ты сидишь скованным, постоянно в одной и той же позе, без возможности размяться, походить, да хотя бы просто пошевелиться — онемевшие конечности совершенно перестают тебя слушаться всего лишь на вторые сутки. Где ты постоянно смотришь на одни и те же стены, где ты постоянно слышишь одни и те же звуки, где постоянно — каждый день — из недели в неделю, происходит ровно одно событие, — ничего. Сейчас Третий с огромным трудом мог вспомнить, что конкретно с ним происходило тогда. Какой бы морально-устойчивой личностью ты бы не был, в таких условиях рано или поздно начинаешь сходить с ума. — Это было бы достаточно жестоко для полноценной мести, — продолжил говорить русский. — Однако в этом случае я не получаю ровно никакой выгоды. Я трачу на твоё содержание определённые ресурсы, и ты должен каким-то образом окупать эти затраты. — З-затраты?! — возмутился Рейх. Его настолько сильно покоробила эта фраза, что он даже на секунду забыл о собственной, душащей его панике. — Какие к чёрту затраты?! Я не получил от тебя ровно ничего того, что бы заставило тебя раскошелиться! Я вообще ничего, достойного внимания от тебя, не получил! — Спорное утверждение, — отметил Союз. — Ну, удиви меня! — эмоционально воскликнул немец. — Тепло, — спокойно пожал плечами русский. Третий резко застыл. — … сухая комната, — ровно продолжил Совок. — Крыша над головой, мягкий матрас, покрывало. Свежая еда в достаточном количестве, возможность поддержания личной гигиены… И словно бы уже перечисленных «благ», которых он действительно был лишён в плену раньше, и без того сказано немало, Совок всё продолжал и продолжал перечислять: — … отсутствие прямых и постоянных пыток, издёвок, позора. Своевременное лечение, медикаменты. Возможность непринуждённых разговоров. Частичная свобода передвижения. Потакание мелким… — ХВАТИТ!!! — резко воскликнул немец. СССР действительно послушно прервался и замолчал, словно бы специально давая ему время осознать происходящее. Рейх же принялся отчаянно глотать ртом воздух — если раньше кислорода ему просто было мало, то теперь его стало катастрофически не хватать. Немцу жутко невыносимо захотелось вцепиться в собственные волосы, но пока что каким-то чудом от этого действия он себя ещё удержал, продолжая всего лишь заламывать руки, цепляясь за собственную одежду. Это… это было… правдой. Самое невыносимое в том, что это всё было чистой, стопроцентной правдой. Если смотреть с такой точки зрения, он ведь действительно получил гораздо больше, чем заслуживал. — Я… я не… не просил об этом… — принялся бормотать Третий, в отчаянной попытке найти хоть какой-то предлог, который бы позволил ему перевернуть ситуацию в противоположную сторону. — Я тебе… ничего не должен… Не должен! Долги. Веймарская Республика всю жизнь была по уши в долгах, вечно их отрабатывала. Все её проблемы, все её трудности, вообще всё, что её окружало, было связано с бесконечными, необъятными долгами. Она никак не могла вернуть их, чисто-физически не могла набирать нужные суммы в срок, как бы не пыталась. Бедная, несчастная шлюшка-Веймар. Её ведь не просто так никто и ни во что не ставил, пренебрежительно называя именно таким… «прозвищем». У неё не было ни денег, ни ресурсов — ничего. И теперь ситуация совершенно точно повторялась. Один в один. — Я н-не… не должен тебе… Я не просил всего этого!!! — почти истерично воскликнул Третий. — Верно, — вдруг совершенно спокойно кивнул русский, оборвав его сборчатую речь. Стоп, что? Рейх резко заткнулся, уставившись на Совка во все глаза. Он сейчас согласился с ним? — Ты не обязан возвращать мне этот «долг», а я не имею права с тебя его требовать. Потому что его действительно нет. Фраза, которая какого-то чёрта зацепила крючком что-то в самой-самой глубине души немца, впившись в плоть буквально намертво. — Все те поблажки, которые ты получил, по факту, являются всего лишь моим подкупом. Немец растерянно замотал головой — ему показалось, что все сказанные слова с перепугу ему просто послышались. — П-подкупом? — севшим голосом переспросил он. СССР холодно прищурил свой ледяной глаз. — Третий, насколько прямо мне нужно сказать фразу, чтобы ты её, наконец-то, услышал? — вопрос явно был риторическим и не предполагал за собой ответа. — Поставленное мной условие таково, что, либо ты выполняешь все мои приказы добровольно, и тогда я не буду слишком сильно измываться над тобой, либо ты всё равно выполняешь их насильно. — Тебе-то легко об этом г-говорить! — не выдержал Рейх. — А для меня это звучит так, что ты в любом случае раздерёшь мою задницу! — Не совсем так, — отозвался Союз. — В первом варианте ты тоже можешь получить свою, если это можно так назвать, «выгоду». — ВЫГОДУ??! — уже почти в откровенной истерике воскликнул немец. — Да какая, к чёрту, может быть выгода от того, что ты будешь ебать меня, как какую-то шл… — совершенно неожиданно его голос сорвался, и он оборвался прямо посреди фразы. Третий весь сжался, невольно схватившись за собственное горло. — Ш… кх… к-шх… — так и не произнеся слово до конца, он громко, надрывно закашлялся. Каждое из его недавно-сказанных слов он выталкивал из глотки насильно, с трудом, и сейчас она не выдержала. При этом огромный ком, перекрывший трахеи, никуда не делся, лишь наоборот ещё сильнее сдавил и без того перенапряжённые лёгкие — дышать стало ещё труднее. — Я бы не стал называть ситуацию таким термином, — спокойно заговорил Совок. — Шлюхи получают за свою работу деньги, они добровольно торгуют своим телом. Ты же находишься не в том положении, чтобы требовать от меня контракта, трудоустройство, зарплату или просто оплату оказанной услуги. Рейх, сжавшись всем телом, пытался удержать вырывающийся из него хриплый кашель. Он почти сполз по стенке на пол, но в самый последний момент до того, как рухнуть окончательно, резко взвился и поднялся обратно на ноги. Немец заметно пошатнулся, так что ему снова пришлось упереться спиной об твёрдую вертикальную поверхность, чтобы удержать тяжесть собственной туши. Он глотал ртом воздух, с трудом проталкивая его в лёгкие, а колени предательски подгибались, но, несмотря на всё это, устоять он всё же смог. — Это… должно… меня… успокоить…? — В какой-то степени. Рейха всего трясло, его бросило в заметный жар: голова начала слегка кружиться, а изображение перед глазами плыть. СССР холодно прищурился, наблюдая за его реакцией и, очевидно, состоянием. — Третий, с тем, что ты моя буквальная собственность, тебе придётся смириться, — вновь заговорил русский. — Если уж на то пошло, я могу вновь показать тебе копию соответствующего договора о передаче одного конкретного военнопленного советской стороне, заключённого между мной и представителями стран Европы. Однако, несмотря на это, я всё равно предлагаю тебе подобный вариант развития событий. Ты делаешь своё нахождение в моих руках не бесполезным, а я взамен обеспечиваю тебя вполне приемлемым уровнем жизни, абсолютно наплевав на выданные мне «рекомендации», касающиеся твоего содержания. Немец с трудом стоял на дрожащих ногах, смотря на Совка сквозь полуприкрытые веки. Как бы сильно он не был настроен против всего этого, слова об «официальном договоре» заставили его немного присмиреть. Русский говорил правду — такой договор действительно был. Кажется, ему не только показывали его физический носитель в виде листа бумаги, когда передавали его СССР, но и даже зачитывали текст. По крайней мере какие-то смутные воспоминания об этом у Третьего остались. А это означало то, что… на это у него тоже не было контраргументов. — Другой вопрос в том, что именно ты можешь делать для меня. Вариант «антистрессора» тебя, очевидно, не устраивает. Что ж, ладно. У тебя есть иные предложения? Рейх растерянно моргнул, слегка тряхнул тяжёлой головой, пытаясь сообразить действительно ли он услышал то, что услышал. — Ты, Scheiße, серьёзно? — Вполне, — кивнул Союз. — Если найдёшь подходящий вариант, я тебя даже выслушаю. В первое мгновение немец невольно успел обрадоваться тому, что русский всё же уступил, хоть такое действие с его стороны было очень странным. От удивления он даже не стал ещё больше огрызаться, действительно задумавшись. А потом Третий сам сообразил, в чём именно был подвох ситуации. И его мимолётное воодушевление полетело обратно в бездну. Ему же нечего предложить взамен. Буквально ничего. Совершенно. Он не мог предложить ни своего влияния в мире, потому что его больше не было, не мог предложить своего голоса для принятия какого-нибудь политического решения, он не мог предложить давления на своих соседей… В общем, ничего из того, чем обычно дружественные страны обмениваются друг с другом. Если пытаться подойти к вопросу с другой стороны, со стороны материальных ресурсов, то и тут полный провал. У него нет ни денег, ни ископаемых, ни производства — ничего. И даже в потенциальном и обозримом будущем они у него магическим образом никак не появятся — территорий и людей его тоже лишили. А что ещё остаётся? Должно же быть ещё хоть что-то! Информация? Вариант хороший, вот только сейчас его предлагать уже поздно. Рейх не знал, сколько времени прошло со дня его проигрыша, но явно много. Скорее всего большая часть доступных ему компромата, цифр и данных уже банально устарела. Такие вещи теряют свою актуальность буквально за дни и недели, вряд ли он может предложить Совку хоть что-то из того, что бы его заинтересовало. Может, попробовать дать какие-то научные открытия? В своё время он очень активно изучал новые горизонты по самым разным направлениям. Его военная техника обогнала своё развитие лет на десять, его танки, самолёты и машины были самыми передовыми и уникальными. У него были намётки того, что должно было стать гордостью немецкой инженерии — ракеты, способные победить притяжение земной коры, способные оторваться от Земли, способные покорить далёкий, непреступный космос… Правда их Третий доделать не успел. Получилось создать лишь первые в своём роде «межконтинентальные» ракеты — это было достойно, и этому быстро нашли применение в реалиях войны, но проект так и не был завершён до конца. Так же Рейх по полной программе погрузился в изучение… человеческой анатомии. Реакция организма на различные виды повреждений; влияние мутагенов, канцерогенов и тератогенов на клетки и взрослых людей, и эмбрионов в утробе матерей; выработка антител к различным токсинам. Изучение антигенных детерминант белков крови. Влияние точечных мутаций на фенотип человека. Наброски этиологической медицины… У него было много проектов. Это было бы довольно… нетактично… по отношению к Совку, потому что по большей части эти опыты ставились на, кхм, его людях, но выбирая из нескольких зол, немец был готов поторговаться даже этим. Однако и это было бессмысленно. В том плане, что все эти намётки, бумажные документы и отчёты, прототипы новых конструкций, люди, в конце концов, которые этим всем занимались, остались на бывшей территории Рейха. На оккупированной территории. Опять же, учитывая прошедшее время, всё, что Третий чисто в теории мог бы предложить Совку, тот скорее всего уже нашёл, забрал, утащил к себе и изучил самостоятельно.       Рейх перебирал в голове различные варианты, с каждой секундой повисшей в комнате тишины всё больше и больше убеждаясь в том, что… что ему действительно просто нечего предложить. Все те варианты, которые приходили ему в голову, отметались по той или иной причине. И самое ужасное было в том, что всё это время СССР терпеливо ждал от него хоть чего-нибудь. Он спокойно сверлил его своим тяжёлым взглядом, и с течением времени это становилось всё более и более невыносимо. Чёрт подери, он ДОЛЖЕН придумать хоть что-нибудь!!! Постепенно к немцу вновь вернулась слегка приглушённая мыслительным процессом паника — он судорожно забегал глазами по комнате. Ничего. Он ничего не мог придумать. Совершенно. Абсолютно. Когда он уже совсем отчаялся найти хоть что-то, в голове вдруг щёлкнуло, и сознание всё же выдавило из себя тот вариант, на который Третий мог бы согласиться бы только в самом-самом-самом крайнем варианте. Он не мог предложить ни материальных, ни каких-то «духовных» ценностей в виде информации. Всё, чем он обладал в данный момент времени, это его собственные, личностные качества. — В-верность…? — неуверенно выдохнул немец вслух. Никакой другой, более или менее стоящей валюты Третий придумать больше не смог. — Я… я могу… работать на тебя! — судорожно вытолкнул он из себя. — С бумагами! Проверять цифры… отчёты… Т-ты же знаешь, насколько я дотошен до мелочей! Я могу выискивать для тебя несостыковки в бюджетах, тратах и прочем! — Хм-м, — задумчиво отозвался СССР. — Идея достойная, признаю, — кивнул он. — Однако в таком случае, я вынужден задать тебе один вопрос, на который ты будешь обязан мне ответить. Рейх растерянно моргнул, но, подумав секунду, едва заметно кивнул в согласии. Что ему может сделать один простой вопрос? Ничего страшного в этом явно нет. — Какой главной характеристикой должен обладать потенциальный претендент на подобную работу?

Воздух резко застрял в глотке.

Всего одно предложение, а немца всего передёрнуло. Его глаза судорожно распахнулись, а зрачки наоборот сузились. Рейх сдавленно сжался, его ноги подкосились, и он опять пополз по стенке на пол. Горло резко сдавило. Кислород перестал поступать в лёгкие полностью. Он понял, какой ответ предполагается. Естественно, он всё понял. Вот только вытолкнуть его из себя никак не мог. Лишь беззвучно открывал рот и закрывал его обратно. Союз холодно прищурился. Тяжесть его взгляда буквально камнем сдавила немца. — Отвечай, Третий, — только лишь сейчас в его голосе проскользнули явные стальные нотки. — Отвечай на вопрос. — Д-д… доверием, — с трудом вытолкнул немец из себя. СССР слегка прищурил веко, и его взгляд резко перестал быть настолько невыносимым. — Верно, — удовлетворённо кивнул он. Совершенно очевидная им обоим фраза не была произнесена вслух, но она буквально повисла в тишине комнаты. Любой мыслимый и немыслимый лимит Рейх уже давным-давно исчерпал. Ему уже доверились один раз, и он не оправдал себя. Нет доверия предателям. Немец громко, судорожно глотнул воздух, с огроменным трудом сделав следующий вздох. Ему стало уже совсем плохо, голова кружилась просто невыносимо. Он почти полностью сполз на пол, его всего трясло. Невыносимый жар от стресса лишь усиливал всё это. — Не принимай близко к сердцу, — заговорил Совок, наблюдая за его реакцией. — Идея действительно хорошая, твои навыки и способности могли бы здорово пригодиться. Однако к личным делам государственной важности я могу подпустить только того, в чьей лояльности я буду совершенно полностью уверен. К сожалению, по ряду причин ты этой характеристике не соответствуешь. Русский в очередной раз замолчал на несколько секунд, явно давая таким действием немцу небольшую «передышку», чтобы он хоть частично смог в очередной раз заглушить приступ собственной паники. — Значит, — продолжил СССР. — Мы всё-таки возвращаемся к тому самому варианту, к которому пришёл в своё время и я. Ты можешь помогать мне «расслабляться». Кроме того, если я буду получать от процесса удовольствие, взамен я могу приносить то же самое чувство и тебе тоже. Третий резко дёрнулся и с неимоверным трудом вновь поднялся на ноги. Однако на этот раз его уже совсем явно шатало. Дрожащие колени всё время подгибались, так и наровясь упасть, а руки мёртвой хваткой вцепились в собственные плечи. Немец, словно в попытке закрыться от происходящего, пытался спрятаться за собственными конечностями, хоть и сделать это было невозможно чисто-физически. Он задыхался, отчаянно глотал ртом воздух, трясся, постоянно запрокидывал ставшую невыносимо-тяжёлой голову, чтобы умудриться удержать равновесие, и изо всех сил вжимался спиной в стену. Так, словно бы пытался буквально провалиться сквозь неё. Самое ужасное было в том, что теперь Рейх ведь сам перебрал в голове все иные варианты. И никакой другой, кроме того, что Совок предлагал с самого начала, больше не подходил под ту ситуацию и условия, в которых они оказались. И он… осознавал это. Ему не хотелось этого признавать, но и альтернативы он предложить не мог. Потому что даже сам не мог найти что-то подходящее. И, словно бы этого было мало, так Союз всё ещё предлагал ему этот грёбаный компромисс!!! Русский буквально на блюдечке протягивал ему альтернативу — не хочешь, чтобы это было грубым изнасилованием — ладно. «Ты приносишь удовольствие мне, а я взамен приношу его тебе». Просто до какого-то безобразия простая «сделка». Немец отчаянно замотал головой — нет, нет, нет! Не может он вот так вот взять и просто согласиться с этим! Это бред, полный бред! Тут должен быть какой-то подвох! Ну, не может Совок после всего случившегося РЕАЛЬНО предлагать ему якобы «взаимовыгодный» уговор. Тут не может быть всё настолько просто! В чём состоит подвох?! Где-то определённо должен быть какой-то подвох!!! — Третий, я настоятельно рекомендую тебе не искать никакого потайного или скрытого смысла в моих действиях, — холодно-серьёзным тоном произнёс СССР так, словно бы он прочитал его мысли. — Все свои условия я уже высказал тебе. Немец с силой встряхнул головой, всё ещё отчаянно пытаясь удержать над собой контроль. — Что… что меня ждёт… — с трудом забормотал он. — В… в «плохом»… варианте? — Мне бы не хотелось скатываться в откровенные угрозы, — отметил Союз. — Просто ответь, чёрт тебя дери! — Третий и сам не знал, откуда у него нашёлся голос, чтобы выкрикнуть это. — Что ж, если настаиваешь, — едва заметно пожал плечами русский. — Дай-ка подумать… — задумчиво протянул он. — Ну, к примеру, Великобритания когда-нибудь делал из тебя «фонтан»? Рейх аж застыл. Замер каменной статуей, прямо в той позе, в которой он стоял. Его тело даже трястись перестало. — Я знаю, что англичашка любит что-нибудь «традиционное», «по старинке», — совершенно невозмутимо продолжил говорить русский. — Я бы немного модернизовал его стандартную схему, добавив туда вместо кнута удары током. Так «поток» получится более плавным, без резких всплесков… Союз говорил это спокойно, ровно, так словно бы рассуждал о том, как лучше приготовить какое-нибудь блюдо на ужин, а не о извращённых садизмом и похотью пытках сексуального характера. Третий буквально почувствовал, как внутри него всё сжимается от бессильного ужаса и фантомных воспоминаний о ледяной, безумно-ледяной воде, которую в него когда-то насильно закачивали… — Впрочем, «фонтан» — это ведь всего один из возможных вариантов. Как насчёт «цапли» или самой банальной «наездницы»? Хотя идея использовать ток мне определённо нравиться. Как думаешь, ты сможешь кончить, если я накачаю тебя афродизиаком, а потом позволю тебе самому замыкать электрическую цепь? — Т-т-ты не… — немец оборвался на полуслове, подняв глаза и столкнувшись с абсолютно невозмутимым взглядом. Сделает. Если захочет, Совок сделает. Точно так же, как с зубами. Точно так же, как и с шахматами. Он заставит его следовать правилам «игры», насколько бы унизительными они не были. Рейх вновь затрясся. У него даже слёзы невольно навернулись на глаза и потекли по щекам тоненькими струйками.       Великобритания негласно считался самым главным садистом в мире. Но он и вправду больше предпочитал использовать старинные способы пыток, в конце концов большую их часть придумал именно он. Это сейчас они уже «устаревшие», когда-то давно его задумки были в новинку — он собрал и модернизировал лучшие наработки ещё более древних традиций, принадлежавших давно ушедшим странам. Сейчас же старик уже не успевал следовать за новыми «трендами», да и в целом последнее время он уже несколько… подрастерял свой пыл. В том числе и сексуальный: у него ведь даже новых детей довольно давно не появлялось. Пытки для него были способом получить скорее моральное удовлетворение, а не физическое. Совок, в отличии от него, явно совершенно не побрезгует забрать себе и то, и то. От полнейшего отчаяния в голове немца взвилась целая буря различных эмоций, от которых он задохнулся уже окончательно. В первую очередь это, конечно, была бессильная ярость от собственной беспомощности: разумом Третий прекрасно понимал, что любые его попытки сопротивления были полностью провальны уже изначально. Хотя бы банально потому, что Союз — это воплощение страны, причём страны огромной и обладающей значительной военной мощью, так что в физическом плане он на порядки сильнее любого человека аналогичного телосложения. Во-вторых, слова русского пробудили внутри него просто гору негодования — сколько ещё раз можно говорить ему об этом?! Из последнего вопроса довольно плавно вытекало ещё несколько: почему, ну почему Союз всё ещё церемонится с ним? Почему он полноценно не поимел его уже тогда, в «партии»? В тот раз Третий даже сопротивляться ему не стал, просто не смог: и стонал бы под ним, громко и пошло, и извивался бы, толкаясь в ответ… Почему он продолжает церемониться даже сейчас, почему, чёрт подери, он вообще всё ещё разговаривает с ним, а не уже насильно скручивает так, чтобы ему не могли помешать? Самый банальный ответ: «Совок просто издевается» был бы довольно логичным объяснением, но… тут было что-то ещё. Рейх и сам себе не мог толком объяснить, с чего он так решил, но он привык доверять своему предчувствию, оно никогда его не подводило. Союз слишком груб и прямолинеен, он не любит интриг и сложных комбинаций, он предпочитает действовать напролом. И в данной ситуации русский тоже выразился весьма конкретно, за весь промежуток прошедшего времени он даже повторил свои слова несколько раз — ему просто хочется периодически «выпускать пар». Ему не нужны его мольбы или извинения, а, следовательно, ему просто незачем «издеваться над ним». Совок не воспринимает происходящее, как «пытку», он воспринимает это как «отдых». По логике вещей, ему тогда вообще должно плевать, происходит секс по обоюдному согласию или нет, он бы просто забрал себе то, что хотел. Но. Он. Так. Не. Делает. Почему, ну почему?! Рейх не улавливал логики, не видел связи, он не понимал происходящее!!! Единственное более или менее разумное объяснение: «Совок по какой-то причине хочет именно добровольного секса» порождал лишь ещё больше вопросов — по какой причине? Хочет мягкости и нежности? Мог бы найти более доступные и эффективные варианты! Хочет мягкости и нежности именно с его стороны? Бред какой-то, он же никогда, никогда, никогда не проявлял по отношению к нему каких-либо явных эмоций, кроме холодного уважения!!! Немец бесполезно крутил в пальцах отдельные куски мозаики и в упор не видел общей связи. Именно это и служило основной причиной для последней эмоции — искреннего, всепоглощающего, животного ужаса. Рейх не понимал, что происходит, и именно это сводило его с ума. Если бы Совок просто хотел отомстить ему, просто хотел причинить ему боль, просто хотел бы поиздеваться над ним, он бы УЖЕ это сделал. Даже если бы он хотел растянуть удовольствие на подольше, даже если бы он наслаждался морально от одного лишь факта полной власти над ним, он бы не стал давать ему целые грёбаные месяцы на восстановление и адаптацию к ситуации!!! Тут ДОЛЖНО БЫЛО быть что-то ещё, какой-то кусок, который бы связал всё воедино!!! Был лишь один случай, который мог бы всё объяснить — тот, в котором этого самого куска просто не существует. Третий строил все свои размышления и выводы на довольно шатком фундаменте — он был уверен, что Союз не врал ему, когда говорил про то, что ему «ничего больше не нужно, кроме возможности расслабиться». А если это утверждение неверно, и тогда Совок просто соврал ему настолько идеально, что немец в упор не видел подвоха… Рейх не верил в это. Совок не любит врать. Правда не любит. Он делает это крайне редко и довольно неуклюже — немец всегда видел, когда русский был вынужден увиливать от ситуации таким способом. В крупной, мировой, политике жить без лжи просто невозможно, так что Третьему доводилось наблюдать, как СССР врёт. В этой ситуации он не лгал. Это было абсолютно точно. И вот, вроде бы, можно уже с полной уверенностью заявить, что какой-то ускользнувший кусок общей мозаики действительно есть, но… Но тогда возникал ещё один камень преткновения. Несостыковка, нелогичность, которая мешала рассуждениям. Совок прямо сказал ему, чтобы Рейх «не искал тайного и скрытого смысла». А он ведь именно этим сейчас и занимается. Ищет «скрытый смысл». В полном отчаянии, пытаясь придумать ещё хоть что-то, хоть какую-то причину и обоснуй происходящего, сознание вымученно, с огромным трудом, выдавило из себя то самое последнее, что оно в принципе ещё могло сообразить. Этот вариант каждый раз отметался и каждый раз задвигался в самые глубины подсознания по той простой причине, что все те факторы, все события, которые произошли между ними, все те ужасные вещи, которые творились до и после войны, неустанно тащили вероятность его возникновения к полному нулю. Округляя проценты, это было просто невозможно. Рассуждая логически, те доли тысячных вероятности успеха были просто ничтожно-малы. Но теперь, когда все другие варианты отметались по ряду причин, остался лишь этот, последний обоснуй, который Третий в принципе ещё мог придумать. Это то, что Совок просто даёт ему… шанс. Не на искупление грехов и не на прощение, а просто на… на жизнь. Не на существование в роли безвольной куклы, не на бездушную подстилку для утех, а на нечто большее. Это было просто милосердие с его стороны. Не было никакого «скрытого смысла». Союз просто, как и всегда до этого, проявлял к нему каплю уважения. Вновь, как и раньше, предлагал ему взаимовыгодный вариант. Искал тот вариант оплаты, который немец сможет потянуть. Пытался заключить с ним «сделку». Так, словно бы они до сих пор равные друг другу партнёры. Так, словно войны никогда не было. Так, словно бы никогда не было… предательства.       Рейх сдавленно охнул, когда вдруг понял, что его собственные ноги его больше не держали. Он неуклюже пошатнулся, сделав невольный шаг вперёд, оторвавшись спиной от стены в попытке удержать равновесие, но на этот раз сделать у него этого не получилось. Конечности отказали полностью, и немец полетел вниз. Мгновение свободного полёта растянулось на целую вечность. Картинка перед глазами смазалась и потемнела, но чувство падения чётко вдарило в голову. Всё нутро судорожно сжалось, подсознательно готовясь к сильному удару об твёрдый пол. Где-то на самом-самом краю сознания даже успела мелькнуть мимолётная мысль о том, что это будет чертовски больно, а затем… врезался он во что-то огромное, но относительно мягкое. Третий обессиленно повис в крепкой хватке, чисто-рефлекторно вцепившись слабыми пальцами в чужие, массивные плечи. Каким-то магическим образом СССР успел резко встать, приблизиться и поймать падающего немца прямо в полёте. То, что случившееся тогда было именно «предательством», Третий и сам вполне искренне признавал. Они же подписали договор. Оформили его совершенно официально. В бумажном виде, в двух экземплярах, по одному для каждой из сторон, с подписями, с печатями, с традиционным рукопожатием в конце… А потом немец его нарушил. Напал без объявления войны. Если бы это самое объявление было, пусть всего лишь за пару дней, не важно, если бы оно было, он был бы просто конченным мудаком, не заслуживающего никакого доверия, что вот так вот запросто нарушает договоры. Но он не объявлял войну. Он напал подло, изподтишка, рано-рано утром, в самый уязвимый час, когда все возможные наблюдательные посты уже невольно дремлют, а абсолютно все мирные жители ещё спят — в такой момент совершенно никто не ожидает удара. Это было именно «предательство», в самом стандартном определении этого термина. Словно удар в спину. — Рейх, — раздался негромкий, спокойный голос у самого уха. — Какая именно часть самого процесса некомфортна тебе? Они стояли буквально в обнимку: Союз обхватил руками его спину и поясницу, прижимая обмякшее тело к себе, не давая ему рухнуть на пол, а Третий слабо цеплялся пальцами за одежду русского, но, по факту, просто висел в его хватке. Такое положение какого-то чёрта создавало искусственную иллюзию некого… равенства между ними — по росту они сейчас были почти одинаковы, оба утыкались носом в пространство где-то рядом с чужим ухом, оба не видели давящий взгляд другого. Вместо хоть какой-нибудь реакции немец обессиленно, почти бесшумно выдохнул, рефлекторно попытавшись спрятаться от душащего его… стыда. В его положении всё, что Рейх смог сделать — это уткнуться лицом в складки чужой шинели. В нос и голову тут же вдарил до боли знакомый, горький запах табака. От Совка всегда, абсолютно всегда пахло дымом: он слишком часто и слишком много курил. Один лишь его визуальный образ абсолютно всегда ассоциировался с этим весьма характерным запахом. — В чём главная загвоздка проблемы? — СССР продолжил говорить достаточно медленно, не спеша, словно бы прекрасно понимая, что сейчас перенапрягшееся сознание немца с огромным трудом разбирает слова. Ответить полноценно и вслух Третий не смог не только потому, что у него не хватило сил сделать это чисто-физически, но и потому, что он… и сам не знал точного ответа. В смысле, совершенно очевидно, что ему не нравится факт того, что его собираются трахнуть, но «какая именно часть» его больше всего коробит, он и сам не мог сформулировать. — Что ж, — раздалось задумчивое от Совка. — Давай тогда пойдём по порядку. Он на пару мгновений замолчал, словно бы ожидая реакции, и, не услышав и не почувствовав явного сопротивления, начал перечислять: — Тебе противен я? — …, — Рейх сдавленно промолчал, лишь ещё сильнее вжавшись носом в грубую ткань. Если бы Совок был ему противен именно в том смысле, о котором ведётся речь, «прецедента» между ними в 33-м никогда бы не случилось в принципе. Но он случился. И, словно бы только этого факта было мало, так ещё и с инициативы именно немца. С тех пор, конечно, прошло уже много лет и многое произошло, но… суть проблемы всё же была в каком-то другом аспекте, а не конкретно в этом. — Тебе неприятен факт наготы? — на удивление мягко продолжил русский. Немец еле слышно выдохнул и попытался отвернуть голову в сторону — нет. В смысле да, отсутствие одежды его почти откровенно пугает и заставляет паниковать, а смущение и банальный стыд обжигают невыносимым холодом, однако… глобально, если уж всё же заниматься сексом, то лучше именно обнажённым. Это Совок какого-то чёрта даже своей грёбаной шинели никогда не снимал, только лишь расстёгивал брюки. Причём их он тоже приспускал совсем немного, только для того, чтобы достать орган, не больше. Как именно ему не становится плохо из-за жара, тесноты и духоты, оставалось лишь гадать. Одежда неприятно трёт, мнётся, мешается, в ней становится невыносимо плохо, она больно впивается в кожу… нет, если уж делать это, то всё же обнажённым. — Прикосновения? Немец слабо вздрогнул, и чужие руки мгновенно чуть сильнее прижали безвольное тело к себе, страхуя его от возможного падения. Чужие руки. Такие… крепкие. Такие… сильные. Те самые, которые сейчас поддерживали его точно так же, как когда-то давным-давно. С тех пор прошла уже целая грёбаная вечность, а эти чёртовы руки всё ещё были точно такими же. Они держали его просто за спину и поясницу. Не опускаясь ниже. Нагло не забираясь под одежду, не разрывая ткань, не хватая его так грубо и по-хозяйски… Не так, как остальные. Нет, Рейх ещё не совсем сошёл с ума и помнит, что Совок тоже может быть грубым и настойчиво-прямолинейным, когда недоволен, но… но тогда, в «партии»… Он ведь прикасался к нему так… осторожно. Его мозолистые ладони такие… такие… тёплые… О, Боже, какие же они у него тёплые…       Видимо, так не дождавшись от него хоть какой-нибудь полноценной и заметной реакции, русский продолжил перечисление: — Проникновение? — Ох! — слабо, еле слышно выдохнул немец, его всего передёрнуло. Третий и сам не ожидал, что у него будет именно такая реакция, однако он весь затрясся. Плывущие воспоминания о теплоте чужих ладоней, которые так осторожно ласкали его в предыдущий раз, резко сменились другими. Теми, в которых крепкие пальцы до боли сжимались на его бёдрах. Тело немца вновь в чётких подробностях вспомнило то чувство, когда тебя насильно натягивают на что-то большое — грубо, тяжело, с трудом раздвигая стенки плоти… болезненно… когда изнутри тебя буквально распирает от неестественно-огромного предмета… О, это определённо было оно самое — то, что не давало ему покоя. — Т-ты… ты… — шёпотом, еле-еле слышно забормотал Рейх. — Ты так… огромен… Это было… так больно… — Признаю, — кивнул русский. — Ты прав. Со своей стороны, в дальнейшем я могу лишь обещать тебе максимально-доступный комфорт. Мы не можем избавиться от проблемы полностью, но её можно значительно уменьшить. Третий с трудом приоткрыл свинцовые веки. — Ч-что? — тихо выдохнул он, не сообразив, о чём конкретно идёт речь. — Самое банальное — это предварительная подготовка, — отозвался Союз. — Смазка и растяжка. Немец слабо фыркнул — логично. Это действительно было логично. Однако, кажется, русский расценил его реакцию несколько по-иному, чем было на самом деле. — Мне не будет никакого смысла травмировать тебя, если я получу иную активную реакцию на свои действия, — произнёс русский, словно бы обосновывая собственное предложение скептическому взгляду.       Рейх устало, совершенно обессиленно прикрыл глаза. Глобально разница между «изнасилованием» и «добровольным сексом» лишь в одном — в простом слове «да». Вот только Третий всё ещё был слишком горд, чтобы вслух признать своё… «поражение». Но он ведь действительно проиграл. Уже давным-давно. Облажался, почти так же сокрушительно, как умудрялась лажать в своё время слабая и глупая Веймар. Ему нужно было признать поражение уже тогда, в 41-м, когда его непобедимый, идеальный, молниеносный «Блицкриг» буквально уткнулся лбом в непреступную, непробиваемую, непроходимую стену. Ему нужно было признать поражение, когда в 42-м он так и не смог ни полностью захватить грёбаный Сталинград, ни даже продвинуться в сторону нефтяных и иных богатых южных ресурсных залежей Советов. Ему нужно было признать поражение в 43-м, когда его сильнейшая, наисовременнейшая танковая армия во всём мире была буквально уничтожена под Курском. Ему нужно было признать поражение в 44-м, когда Америка официально и окончательно выступил на стороне Союзников — к тому моменту он уже не справлялся всего лишь с двумя врагами, с третьим противником он уже точно никак не смог бы совладать. Ему, в конце концов, нужно было признать поражение в 45-м, когда он стоял на руинах собственной столицы. Рейх же вполне осознанно понимал, что это… глупо. Нерационально. Необъективно. Понимал и всё равно никак не мог признать настолько простой и банальный факт. Он поставил подпись о капитуляции только для того, чтобы сохранить жизни своим сыновьям, но даже плен и пытки не смогли его заставить произнести «да» вслух, не заставили его «молить о пощаде». При этом, в каком-то смысле, немец всё же принял и свою судьбу, и свою участь — тогда, когда добровольно отнял от собственного виска уже взведённый пистолет. Он же понимал, что его ждёт. Он взбесил буквально весь мир, никто бы ему этого не простил. Никто бы не стал его защищать или помогать ему. Никто. Третий прекрасно знал, каким может быть вечно-спокойный и тактично-вежливый Великобритания, когда эмоции всё же берут верх над правилами этикета, и когда его распирает от злости. А тогда англичанин был просто в ярости: его драгоценный Лондон почти разбомбили под корень. Его великий, хваленый флот, жемчужина Владыки Морей, только и мог, что не пускать врага во внутренние воды личной территории — это был его буквальный позор. Так сильно его не унижали уже давным-давно. Рейх понимал всё это и всё равно опустил оружие. Сбежать от ответственности было бы прямой слабостью. Он не мог так поступить. Однако и свою гордость он тоже не мог заткнуть. Просто не мог, она была неотъемлемой частью его существования. Она была тем самым «стержнем», за который он отчаянно цеплялся всю свою жизнь, выдерживая все те невзгоды, проблемы и страдания, которые на него всегда сваливались. И это самое грёбаное «да», произнесённое вслух, означало бы слом этого стержня. Его «сути». Всего того, что было в самом-самом основании и личности, и характера. Того, что в принципе делало его «им». Того, благодаря чему он был «самим собой». Но… Совок ведь не заставлял его произносить «да» вслух. Не заставлял. Он не требовал этого, не ставил это в обязательное условие, он не выбивал из него это слово ни болью, ни пытками, он ни разу даже бегло не обмолвился о том, что ждёт от него прямого согласия. Союз упрямо стоял на своей линии, но он не гнул его «стержень» целенаправленно и прицельно, так, как делал это тот же Великобритания. Он не заставлял его умолять о чём-то. Не заставлял. Он просто невозмутимо доставал и протягивал ему тёплую шаль, когда замечал, как же сильно немец мёрзнет.       Они стояли молча уже несколько долгих минут. Всё в той же самой позе. Первым из них немного напряжённо зашевелился русский — всё это время он продолжал держать весь вес немца на себе. — Давай так сделаем, Третий, — заговорил он. — Видишь ли, учитывая ситуацию, сегодня я вполне могу уступить тебе. В целом-то мне всё равно, как именно получить разрядку, главное — сам результат. Так что… ты можешь попробовать заставить меня расслабиться по-другому. Рейх растерянно моргнул, пытаясь осознать произнесённые слова. Необходимость думать хоть о чём-то невольно отогнала все остальные, посторонние мысли. «Выбор». Совок опять давал ему грёбаный «выбор»!!!       Устав от бесконечной безвыходной ситуации, сознание чисто-рефлекторно попыталось исказить происходящее в более приемлемую для него форму. Причём сделало оно это по уже давным-давно отработанной схеме: искусственно превратило душащее отчаяние в другую, противоположную крайность — в гнев. Рейх буквально зарычал сквозь остатки зубов, резко встал на ноги сам и грубо, со всей силы, оттолкнул от себя Союза. Трудно сказать, действительно ли у него хватило сил, чтобы сделать это, но русский и вправду отпустил его и даже отступил на шаг назад. На пару секунд они оба замерли, смотря друг на друга. Немец слегка пошатывался, с трудом держа равновесие, тяжело дышал и яростно сверкал полными почти откровенной ненависти глазами — выступившая от слёз влага всё ещё блестела на них. СССР же был, как всегда, чёртовым куском льда, смотря на него скорее выжидающим взглядом, чем раздражённым или злым. Он просто ждал, какая же именно ответная реакция последует. Остатками разума Третий ещё понимал, что сейчас очень и очень сильно рискует, что делать нечто подобное равносильно однозначному провалу, что в его положении совершенно неразумно поступать вот так, но и остановить самого себя он уже тоже не мог. Рейх сжал кулаки, резко шагнул ближе к русскому и… со всех сил врезал ему куда-то в бок. Союз даже не пошатнулся, словно бы вообще не почувствовал этого удара, хотя в его глазу на секунду всё же мелькнула искра лёгкого удивления. Немец растерянно завис, но никакой ответной и сиюминутной сдачи он не получил. Это лишь усилило негодование, и Третий вновь замахнулся. Удар, ещё один, и ещё один. Они все приходились в район живота и боков, под рёбра: немец не пытался целенаправленно нанести серьёзной травмы, он просто выплёскивал свои бессильные эмоции. Резкий толчок в грудь — и русский вновь отступает на шаг назад. Совок никак не сопротивлялся, не останавливал его, не давал сдачи, не пытался уклониться, позволяя ему делать всё это. Безнаказанность лишь усилила гнев и вытащила из глубин организма силы на более активные действия. Ещё один толчок в грудь, и ещё один — Третий и сам не до конца осознавал, что именно он сейчас делает. Со следующим ударом, Совок шагнул ещё на шаг назад и столкнулся ногами с креслом — вот это действительно его пошатнуло. Русский быстро сориентировался и на сидение мебели скорее опустился, чем рухнул в него, однако из-за инерции он даже завалился на его спинку. Рейх резко застыл — теперь Союз оказался гораздо ниже его, теперь немец смотрел на него сверху-вниз. — Т-ты… ты уйдёшь, — сбивчиво заговорил Третий, с трудом выталкивая из себя слова. Для весомости своих слов он даже несколько раз тыкнул пальцем в сторону двери, словно бы прогоняя собеседника из этой комнаты. Словно бы он имел на это право. Что конкретно он сейчас творил, Рейх не мог обосновать даже самому себе. — П-после… — продолжил он. — Я… я тебя… тебе… Но ты уйдёшь! Не будешь… хотя бы сегодня… ты… это твоя часть! Ты уйдёшь! Такое положение создавало иллюзию хоть какого-то контроля. Словно бы это ОН сейчас ставит условие, СВОЁ условие, а не наоборот. Словно бы это ОН выбирает наиболее приемлемый для себя… компромисс. А не подчиняется чужому приказу. — Как скажешь, — совершенно спокойно кивнул СССР. — Свою часть я выполню. Немец судорожно сглотнул. Условия высказаны и взаимноприняты. Обеими сторонами. Его взгляд медленно соскользнул с чужого лица куда-то вниз, прошёлся по мощной груди, опустился ещё ниже и нервно замер на… пряжке чужого ремня. Она, словно бы специально издеваясь, в этот момент так удачно сверкнула золотом эмблемы в виде серпа и молота. «Заставить расслабиться по-другому», — нашёл, блин, формулировку. И, главное, тактично ведь так, культурно. Несмотря на то, что им обоим было в целом прекрасно очевидно, что именно имеется в виду под такой фразой. Это было самое логичное и, пожалуй, самое быстрое и эффективное решение. Рейх раздражённо фыркнул, резко мотнув головой — плевать! Просто плевать!!! Чем быстрее он всё сделает, тем быстрее Совок уйдёт! Лучше уж вырвать проблему резким рывком, чем мучаться и томиться от собственного отвращения. Немец резко шагнул ближе, и просто c максимально невозмутимым видом, на который он был сейчас способен… опустился коленями на твёрдый пол. Дрожащими, буквально ходуном трясущими руками, он потянулся к чужому ремню.