Противоречивые Чувства

      Россия легонько постучал об деревянный косяк, давая знак о своём визите, прежде чем осторожно приоткрыть дверь. — Ганс? — позвал он. Немец, сгорбившись, сидел на полу, на матрасе, уперевшись спиной прямо об твёрдую стену. Его ноги были согнуты и подтянуты ближе к телу, голова понуро висела, и её небрежно держали одной рукой, опираясь локтем в колено. Вторая же конечность просто безвольно висела. Со стороны дверей не было видно его лица, которое Третий закрывал собственной ладонью и спутанными волосами, но то, что он прямо сейчас смотрит в пустоту перед собой абсолютно ничего не выражающим взглядом, было очевидно. В таком состоянии Рейх находился уже больше суток. Первую ночь после случившегося РСФСР действительно больше не лез к нему, давая тому время побыть наедине с собой. Парень лишь осторожно «прислушивался» к происходящему в комнате, стараясь делать это как можно незаметнее и ненавязчивее. Он не стал нарушать чужую границу личного пространства даже тогда, когда услышал за захлопнутой прямо перед его носом дверью приглушённый грохот. Трудно сказать, что именно это было, скорее всего с силой брошенное в стену кресло — иных подходящих вариантов у немца в наличии просто не было. Русский не чувствовал слишком явных признаков чужой физической боли, кроме тех, которые были и так, а это значит, что сам себя Третий травмировать не стал. По крайней мере осознанно. Первый раз РСФСР решился сунуться к нему только следующим утром — тогда немец уже находился в аналогичном состоянии полной апатии. Скорее всего, этой ночью он даже не спал, сначала долгие часы метавшись по комнате в бессильной ярости, а затем, перегорев, впав в другую крайность. Впрочем, утром Третий ещё нашёл в себе силы полноценно рявкнуть на него немного жутковатым, охрипшим голосом, вновь прогоняя прочь. Он не стал ничего слушать, давая ясно и чётко понять, что лезть к нему сейчас всё ещё может быть потенциально опасно. Сейчас же, вместо хоть какой-нибудь полноценной реакции, немец лишь едва заметно зашевелился: ещё ближе подтянул колени к телу, ещё сильнее зажался. Не услышав ни явного протеста, ни чего-нибудь аналогичного, Россия всё же прошёл в комнату. Несмотря на внешнюю отчуждённость, стоило парню только пересечь порог комнаты, негласную границу личного пространства, как исподлобья на него тут же уставился уставший, обессиленный, полный ненависти взгляд загнанного в угол зверя. Вновь проявлять явную агрессию Третий не стал, перейдя скорее в выжидательно-пассивную форму защиты. Русский шагнул в его сторону достаточно медленно, не спеша. Разглядеть хоть что-то в полумраке комнаты было проблематично: приглушённый свет в комнату проникал только лишь из коридора, и тот угол, в который немец забился, был самым тёмным во всей комнате, но парень всё равно знал, что сейчас каждое его движение сверлят угрюмым взглядом. Прекрасно понимая, что если подойти слишком близко, то напряжённая, натянутая пружина будет спущена, и Рейх вновь может попытаться отбиться от его присутствия силой, Россия не стал подходить вплотную. Он остановился, не дойдя до чужого личного спального места буквально несколько шагов, а затем осторожно опустился на пол коленями. Ему не составило труда сделать это легко и медленно, достаточно плавно, чтобы не вызвать новую волну агрессии. Сверкающий недоброй злобой зрачок глаза из-под волос и пальцев, неотрывно наблюдая за ним, невольно опустился следом. Теперь их лица оказались на примерно-одинаковом уровне, на одной высоте. РСФСР совершенно не хотел «давить» на немца, даже настолько банальным способом, как взгляд сверху-вниз. — Будешь? — ровно, спокойно спросил русский. Он поставил прямо на пол стакан, осторожно подвинул его ближе к немцу — стекло довольно шумно проехалось по поверхности. Обозлённый взгляд растерянно заметался: забегал от лица парня, вниз, к стакану, пытаясь одновременно понять и осознать, что это такое, и при этом не упускать потенциальную опасность из поля зрения. — Это вода, — спокойно и терпеливо пояснил Россия. — Самая обычная. Что-то в чужом взгляде предательски дрогнуло. То, что немец почти умирал от невыносимого чувства жажды, было очевидно. Даже не учитывая обычный стресс, который уже один по умолчанию съедает огромные ресурсы организма, вчера Третий обильно пропотел, да и на слюновыделение тоже уходит очень много запасов жидкости. Вот только все предыдущие попытки напоить его Рейх отвергал ещё до того, как парень успевал предложить ему такую банальную вещь. Однако, даже несмотря на жажду, немец остался всё в той же самой, скованной, напряжённой, закрытой позе — он не попытался потянутся за стаканом. РСФСР понимающе кивнул, оставил воду стоять на полу, а сам отодвинулся слегка назад и поднялся обратно на ноги. Парень окинул взглядом остальную комнату. Хм, действительно: кресло пережило явную попытку покушения на его целостность. Оно валялось перевёрнутым у одной из стен. Россия шагнул к нему, без каких-либо явных усилий поднял мебель, критично осмотрел. Ничего страшного с ней не случилось, даже ничего не откололось и не потёрлось. Убедившись, что всё в порядке, парень перетащил кресло на его стандартное место, поставив в одном из дальних углов. Когда он обернулся обратно, то краем глаза заметил резкое движение — немец отпрянул обратно в темноту и вновь вернулся в ту же самую, закрытую, зажатую позу. Стеклянный стакан стоял на своём же месте, но был пустой. «Это хорошо», — молча кивнул сам себе РСФСР. «Хотя бы не стал ухудшать положение ещё сильнее». На самом деле, русский всё же хотел сказать вслух хотя бы банальное «что-нибудь болит?» и даже уже открыл рот, чтобы сделать это, но его вдруг опередили: — Уйди, — угрюмо фыркнул Третий. — Не хочу тебя видеть. Россия удивлённо приподнял одну бровь — он не ожидал, что с ним таки заговорят. — Ганс, мне нужно тебя… — Я не ранен, — раздражённо оборвал его Рейх. Он всё же пошевелился и даже поднял на него горящий злобой взгляд. — Цел! — буквально рявкнул Третий, довольно эмоционально взмахнув руками, словно бы в подтверждение своих слов. — Невредим! Все кости целы! Мне не нужно грёбаное лечение! Проваливай!!! Парень слегка прищурился. Его поставили перед выбором из двух зол. С одной стороны, оставлять немца в таком состоянии может быть опасно. Его совершенно очевидно стоит привести в порядок: встряхнуть, дать подзатыльник, вымыть, накормить, отпоить горячим чаем… С другой же стороны, стояло слово «гордость». И оно для Рейха было далеко не пустым звуком — настолько явное сомнение в его способности самостоятельно отойти от пережитого стресса может эту самую гордость очень болезненно задеть. Пожалуй, второй вариант всё же значительно хуже: немец и без этого уже морально травмирован, ещё большего давления он может банально не выдержать. Россия тяжело вздохнул. — Ладно, фриц, как скажешь. Парень направился к выходу из комнаты, по пути подобрал пустой стакан, но у самой двери ненадолго остановился. — Ну, просто на всякий случай: я всегда где-то тут поблизости. — Сгинь уже!!! — громко рявкнул немец, явно уже с трудом удерживая себя от полноценной агрессии. Русский действительно вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

***

      Веймарская Республика сидела прямо на полу, забившись в самый-самый угол выделенной ей комнаты, отчаянно вцепившись в собственные волосы, и навзрыд… рыдала. Она ничего не могла с этим поделать, предательские слёзы сами собой текли из её глаз. Девушка отчаянно пыталась стереть их рукавами разодранной рубашки, но лишь размазывала жидкость по лицу. Её всю трясло, словно в припадке, даже флаг заметно потускнел, выдавая патовое положение своей хозяйки — типичные признаки вполне полноценной истерики. У неё болело, казалось, всё тело. Она старалась спрятать открытую шею за остатками одежды, но грубые засосы всё равно сияли красными пятнами на болезненно-бледной коже. Раны уже почти зажили, но прокусывали их прямо до крови — они ещё несколько часов будут неприятно ныть. Многочисленные синяки в форме человеческих пальцев уже тоже начали постепенно рассасываться, но талия и бёдра, где их было больше всего, до сих пор невыносимо болели. По факту, это было уже скорее «фантомным» дискомфортом, а не реальным, но измученному сознанию не было до этого никакого дела: ныли синяки точно так же, как и свежие. Про разодранную глотку и кое-что ещё даже думать не хотелось. Однако каждый всхлип и каждое вздрагивание мёрзнущего тела мгновенно вспыхивали огнём. Хуже состояния физического могло быть только состояние моральное: совокупность всех факторов выливалась в ту самую, неописуемую, невыносимую душевную агонию, от которой Веймар и пыталась сбежать, спрятаться в этом чёртовом, тёмном угле и которая заставляла её без остановки лить бесконечные слёзы. Она уже просто не могла выдержать, удержать это в себе — кромешное отчаяние выплёскивалось наружу всеми доступными способами. Всё должно было пойти не так. Этого не должно было случиться, не должно!       Франция уже давно грозился ей предпринять какие-нибудь меры за то, что она опять задерживала выплаты репараций, и, даже когда-таки выплачивала, то не в полной мере. Именно ему полагалась большая их часть. Если с Великобританией ещё можно было хоть как-то договориться, Италия в принципе был к ней весьма лоялен и добродушен, и с ним никогда особо-сильных, неразрешимых проблем не возникало, то вот Франция и недавно присоединившейся к нему Бельгия, на пару буквально душили её. Даже Бельгия вытирал об неё ноги! Бельгия!!! Этот мелкий, никчёмный, ничего не добившийся ни в политике, ни в культуре, вечно сидящий в тени других стран слабак! Чёрт подери, да даже его территория была в десятки раз меньше, чем у неё!!! Конечно, один лишь размер личной земли играл не самую значимую роль, но всё же это был весьма важный фактор влияния в мире. Чем страна «больше», тем она «тяжелее» и «весомее». Однако Веймар, несмотря на достаточно приличный размер территории, что досталась ей от её предшественника (пусть и в слегка пооткусанном со всех сторон виде), совершенно не имела никакого достойного влияния в Европе. И даже такой тип, как Бельгия, мог предъявить к ней весомые претензии и санкции. Ему полагалась самая меньшая часть репараций — всего лишь восемь процентов (даже Италия получал десяток!), но именно он чуть ли не громче всех возмущался тому, что ВР опять не может выплатить ему чёртовы долги. Всё начиналось довольно безобидно. Её просто пригласили поговорить. Обсудить ситуацию. Из-за сильной девальвации, немецкая золотая марка потеряла всю свою былую ценность: никому не нужны эти цветные бумажки. Так что в последний год ей и так сделали своеобразную уступку, позволив оплачивать долги… «натурой». Довольно грязное и оскорбительное сокращение подразумевало собой «натуральные выплаты» — оплату не деньгами, а ресурсами. Углём, сталью, древесиной, техникой… Отличие от обычных сделок купли-продажи было в том, что в них одна из сторон обычно оплачивала стоимость валютой, а вторая просто отдавала проданные ресурсы. В некоторых случаях страны обменивались какими-то товарами, либо вообще не привлекая деньги, либо привлекая их лишь частично. Ситуация же Веймар была в том, что она не продавала свои ресурсы, она их отдавала. Бесплатно для страны-получателя. Потому что это была не торговая сделка, а оплата репараций. Выплачивание долгов своей «натурой». Оскорбительное прозвище приклеилось к ней уже давно, и, откровенно говоря, не просто так. Поблажки в сроках ей же тоже делали не за бесплатно. Однако в этот раз всё должно было пойти не так. Судя по всему, Франция специально ждал окончания прошлого года и начала нового. Комиссия по репарациям, собранная из представителей всех стран-победителей, ещё в сентябре единогласно решила, что ВР опаздывает по срокам своих выплат. Однако стоило только стукнуть январю и, вместе с ним, новому году, как та же самая комиссия вдруг объявила, что Веймар не просто «не успевает за процентами», она «злостно, целенаправленно и умышленно задерживает поставки». Это было… слишком неожиданно. Как бы да, она действительно не успела оплатить до конца года всё то, что её обязали отдать, но… неужели разница между 11,7 миллионами тонн угля и 13,8, которые она должна была откуда-то наскрести, настолько уж велика, чтобы обвинять её за это в умышленных задержках? То, что она совершенно никаким образом не сможет передать две сотни тысяч долбанных телеграфных мачт, было абсолютно очевидно — их количество так и не достигло даже половины от требуемого объёма. В панике, не зная, что конкретно можно сделать, Веймар не особо сильно задумалась о том, с каким именно мотивом Франция сам пригласил её к себе, для того, чтобы «обсудить проблему». Хотя задуматься обо всех странностях происходящего стоило уже тогда. Вторым тревожным звоночком было то, что перед фактом присутствия там ещё и Бельгии, немку поставили уже непосредственно на месте встречи. Однако сначала всё выглядело довольно невинно. Её достаточно вежливо встретили, не особо сильно «давили» на неё, сопроводили в достаточно прилично-выглядящий кабинет, с небольшим накрытым фуршетом… короче говоря, общая обстановка и окружение вполне реалистично настраивали на достаточно нейтрально-вежливую беседу. Они даже действительно начали обсуждать именно возникшую ситуацию. А потом… потом Франция, как бы невзначай, предложил им немного выпить. Естественно, это было какое-то дорогое и элитное шампанское — традиционный французский алкоголь. Бельгия с радостью согласился, а Веймар оставалось лишь вежливо улыбнуться и тоже глотнуть из протянутого ей бокала. В её положении отказаться она просто не могла — это было бы невежливо, это было бы почти прямое оскорбление. Неестественный жар, возникший в теле, она заметила не сразу. Слишком сильно была поглощена мыслями о другом, не обратила внимание на эту деталь. Лишь как-то неосознанно немного расслабилась от достаточно нейтральной обстановки и сделала ещё несколько предательских глотков. Шампанское обладает довольно приятным, игристым оттенком, причём его характерной особенностью является то, что оно довольно гибкое в плане своих вкусовых качеств. В зависимости от разных добавок и технологий приготовления, этот напиток может обладать разными привкусами и послевкусием. Короче говоря, подмешать яд именно в шампанское проще простого — там его трудно заметить. Трудно сказать, что именно это было. Полноценно отравить действующие воплощение страны довольно проблематично — их быстрый метаболизм и ускоренная регенерация легко справляются с теми дозировками, которые опасны для простых людей. Однако, чтобы это не было, нескольких глотков хватило, чтобы Веймар почувствовала легкое, но явное недомогание и небольшое головокружение. К голове прилил странный жар, и ей резко стало душно. Ни Франция, ни Бельгия не особо торопились переходить к прямой сути их сегодняшней встречи. Вообще, сам по себе этот факт был не очень подозрительным — в Европе не любят спешки. По негласным правилам приличия сначала надо обсудить более «приземлённые» вопросы. Полноценное осознание свалилось на неё только лишь тогда, когда она вдруг ощутила волны явной... тревоги своих людей. Немка растерянно замерла — что-то происходило. На её землях. Что-то было не так. Она чувствовала приглушённые расстоянием колыхания молчаливой паники людей — пока ещё не яркой, но… что-то происходило. Вот только когда она попыталась извиниться и быстро уйти, как дорогу ей резко перегородили. — Госпожа Веймар, — почти любезно заговорил Франция, как бы не навязчиво захлопывая дверь перед её носом, отрезая путь к побегу. — Боюсь, что мы с вами попали в очень трудную ситуацию… Он говорил это всё приторно-вежливо, медленно, неспеша, словно бы буквально смакуя момент. -… к сожалению, я вынужден Вам сообщить, что, учитывая все обстоятельства, мы просто не можем отпустить Вас настолько быстро… Республика растерянно отступила на шаг назад и столкнулась спиной с Бельгией. Чужие руки весьма красноречиво легли на её талию, обвив её тело. Всё нутро и лицо буквально вспыхнули предательским огнём — немка откровенно затряслась, и тут же, рефлекторно, закрыла собственный рот ладонями, чтобы из него, не дай Бог, не вырвалось что-нибудь. — Франция, а твой «mon amour» хоть знает, с кем ты развлекаешься? — с кривой усмешкой уточнил Бельгия. — Не его дело, с кем я сплю, — немного раздражённо отозвался француз. — Со мной он ложе больше не делит, так что, теперь и мне из-за него скучать в одиночестве? — Неужели ты ему теперь не мила? — Это он стал старым хреном, — фыркнул Франция. — Совсем закостенел.       Тот вечер стал для Веймар сущим кошмаром. Ведь одновременно с вторжением внутрь её тела, чужая армия уже маршировала по немецким землям… Потом её отпустили, конечно. Она никак не сможет обвинить их в насильственном удержании практический в плену физического воплощения другой страны, если этого самого «удержания», по факту, не было. Ведь «ночевать» она осталась у них сама. Детали с небольшой хитростью в напитке никому не интересны. Сразу же вернуться на свои родные земли, сбежать куда подальше, было технически невозможно, но всё же даже на чужой территории был небольшой уголок, в который она могла забиться — её посольство. Посольства и их территории не только чисто-юридически принадлежали представляющим их странам, являясь дипломатическим представительством высшего уровня, это совершенно буквально была та крошка земли, которую страна-хозяин выделял гостям из своих личных территорий. Так что тут действительно можно было «закрыться» и частично спрятаться от чужих глаз, в том числе и от собственных подчинённых — вход в личные покои без спросу запрещён. Именно поэтому Веймар всё же позволила себе эту слабость, эту вспышку эмоций — удержать это всё в себе она уже просто не могла. Тут её никто не увидит, никто не побеспокоит, тут у неё есть хоть какая-то иллюзия контроля над ситуацией.       Постепенно слёзы банально заканчиваются, а плач стихает. Она уже даже почти не трясётся, просто сидит, сжавшись всем телом, и вцепившись в волосы. Сейчас ей так плохо: она устала, она замёрзла, она опять вынуждена терпеть позор и унижение. Чёрт подери, ну почему, почему, ПОЧЕМУ ЭТО С НЕЙ ПРОИСХОДИТ?!? Вдруг немка раздражённо зарычала сквозь зубы, резко, с силой дёрнула руками, почти вырывая клочки собственных волос, и вскочила на ноги. Она сама до конца не осознавала, что творила. Она злилась и метала, носилась по всей комнате. Била и опрокидывала мебель, ломала на куски вещи, рвала ткань штор, в порыве ярости сдирала обои со стен. Она же не виновата в этом, не виновата! Это не она развязала Великую Войну, это не она утопила всю Европу в крови, огне и окопных эпидемиях, это всё не она сделала, не она!!! Почему долги свалились на неё, почему именно она отрабатывает все грехи своего предшественника, почему именно она платит за то, чего НЕ совершала?!?       Сколько длилось это безумное помешательство было не понятно. Просто в какой-то момент Германский Рейх вдруг осознал себя, стоя посреди разрушенной в хлам комнате. Он очень тяжело, хрипло дышал, зло сверкал полными ненависти глазами, жутко скалился акульими клыками и вслух рычал сквозь острые зубы. Его всё ещё слегка потрясывало от перенапряжения. Вместе с прояснением сознания на него свалилась жуткая усталость. Он слегка покачнулся, и осел на первую попавшуюся под ноги уцелевшую мебель — кровать. Всё тело вновь пронзила вспышка тупой боли, и немец невольно вздрогнул, неестественно выгнувшись в пояснице, но в комок больше не сжался, только лишь обессиленно ссутулился, подперев, ставшую неописуемо-тяжёлую голову, рукой. Пару минут он пытался просто восстановить сбитое дыхание. Ему надо взять себя в руки. Глупые и позорные истерики не принесут никакой пользы. Сейчас ему жизненно-необходимо рационально поразмышлять о текущей ситуации, а не тратить драгоценное время, сокрушаясь о прошлом — это ему уж точно никак не поможет. Рейх заставил себя встать на слабые, подгибающиеся ноги. Перво-наперво в подобной ситуации ему нужно банально привести себя в порядок. Он не может выйти к своим мечущимся в панике подчинённым в том виде, в каком он был — жалком и униженном. Все необходимые действия уже получается делать чисто-автоматически, не особо задумываясь над конкретными движениями, не впервой. Восстановить вид и целостность порванной одежды, смыть грязь, избавиться от засохших капель крови, уложить растрёпанные волосы. Сменить деловой костюм на более комфортную и привычную одежду… Стоило только длинным полам военного мундира закрыть его спину, как на немца свалилось вполне реалистичное чувство облегчения. Плечи распрямились сами собой, а осанка резко выпрямилась. Всё, он закрыт. Он защищён. Хотя бы частично. Напоследок, стоя перед зеркалом, чтобы быть совершенно полностью уверенным, что он вернул себе максимально достойный в подобной ситуации облик, немец под самое горло застегнул ворот формы — чтобы полностью скрыть шею и следы на ней. Только лишь после этого Рейх, с совершенно невозмутимым видом, перешагнул через обломки того, что всего десяток минут было какой-то мебелью, и вышел на свет. — Хозяин! — Берлин мгновенно появился перед ним и вытянулся по стойке «смирно».       Обычно субъекты почти никогда не покидают территорию своих земель — они слишком «нестабильные» для этого, им довольно тяжело даются дальние путешествия. Если по земле своего владельца они ещё могут перемещаться, особо ничем не рискуя, то вот соваться на территорию чужой страны для них может быть буквально жизненно-опасно — другое воплощение может с лёгкостью «сломать» или, как минимум, серьёзно подкосить их, и без того слабую, волю. Разумеется, в современном мире специально так делать уже никто не будет — это пережиток прошлых, варварских лет, когда любые средства были хороши. Но при этом опасность подобного происшествия всё равно всегда остаётся, особенно если речь идёт о большой по размеру стране — не уследив за собственным «весом» хозяин земли может случайно «задавить» маленький субъект. Однако, кроме Берлина, у Рейха больше не было никого, кто бы мог исполнять обязанности его первого секретаря и правой руки. К тому же воплощение столицы был, пожалуй, одним из самых «стабильных» среди субъектов немца. Поэтому, порой у Третьего не оставалось иного выбора, кроме как приказывать Берлину сопровождать его даже в поездках заграницу. Вытаскивать его на непосредственную территорию французской земли он не стал, поэтому воплощение столицы был вынужден дожидаться возвращения своего хозяина, будучи запертым здесь, на территории посольства. — Какова обстановка? — холодным, серьёзным голосом спросил Рейх. Стоит отдать Берлину должное — он не стал беспокоить его в настолько подкошенном состоянии, пока Третий сам не вышел на свет, тем самым давая понять, что он всё же взял себя в руки и готов внимать очередным проблемам. — Военные войска франко-бельгийской армии численностью около шестидесяти тысяч человек вошли на территорию Рурской Области*, — мгновенно отчитался субъект. Он прямо на ходу вытащил какие-то карты, где явно второпях были накиданы точки вторжения и предполагаемый маршрут противника. Третий тут же склонился над ними. — В отсутствии сопротивления, они полностью займут его территорию в течении ближайших нескольких дней. Рейх болезненно прикрыл глаза, едва заметно поджав губы. — Не сопротивляться, — с трудом вытолкнул он из себя. — По Версальскому договору я не имею права вводить на эту территорию военные силы. Не то чтобы они у него были — штат из сотни тысяч человек на всю страну — это просто капля в море. В добавок, Рейхсверу — название его вооружённых сил — было запрещено иметь свой Генеральный штаб, химическое оружие любых видов, танки, военную авиацию, зенитки, и даже банальную тяжёлую артиллерию. Это уже даже не говоря про фактическое отсутствие хоть какого-то флота, без наличия подводных лодок и крупных боевых кораблей. Короче говоря, даже если он каким-то чудом умудрится собрать все свои силы, со всех уголков своих земель, в один кулак в течении хотя бы нескольких недель, он всё равно совершенно ничего не сможет противопоставить полноценной, вооружённой армии двух других стран. Не из пистолетов же отстреливаться от массивных танков — это бессмысленно и бесполезно. — Свяжись с Руром, пусть его люди временно останавливают все работы. — Как прикажете, — кивнул Берлин.       Субъект учтиво поклонился ему и исчез исполнять поручение. Оставшись наедине с самим собой, Рейх сделал очень глубокий вдох и выдох — нужно взять себя в руки. Нельзя поддаваться панике. Нужно объективно поразмышлять над возникшей ситуацией. Вот только проблема была в том, что рациональная истина заключалась в одной единственной фразе: «Это буквальная катастрофа». Конец света. Полностью безвыходная ситуация. Можно считать, что он уже лишился своего добывающего и перерабатывающего центра — его полная оккупация вопрос пары дней. Рурская Область обеспечивает около семидесяти (!) процентов всей добычи угля в стране и почти половину объёма всей выплавки чугуна и стали. Немец не выдержал, устало прикрыл глаза, и из его глотки невольно вырвался тихий стон отчаяния. Чёрт подери, чем ему теперь с Совком рассчитываться? Ещё на несколько раз он товара наберёт, но если ему не удастся добыть для русского очередную партию поставок, то и Советы, понятное дело, не будут её оплачивать. А если Рейх лишится ещё и продовольствия для своих людей… о-о-ох… его собственных запасов зерна не хватит, чтобы прокормить всех — без советских поставок опять начнётся массовый голодомор, от которого в своё время столь удачный договор почти буквально спас немца. Совок и так кормил его людей почти что даром — цена, о которой они договорились друг с другом, была очень выгодной. М-м-м… что ж делать-то? Рур был не единственным источником металла — несмотря на достаточно богатые залежи, их всё равно не хватало на всё. Большую часть этого ресурса конкретно для промышленного производства Третий покупал у Норвегии. Северный сосед по морю был давним деловым партнёром немцев — ещё старик-Империя покупал у него ресурсы. После войны уже Веймар вновь договаривалась с ним о возобновлении старых договоров. Норвегия тогда встал перед выбором: либо оставить условия купли-продажи такими, какими они и были, и тем самым лишится своего рынка сбыта (ибо ВР просто физически не смогла бы их потянуть), либо же всё же пересмотреть их, и продолжить получать пусть и меньший, но всё же доход. Из двух вариантов норвежец выбрал чисто-деловой подход к меняющейся в мире ситуации и согласился на сделку, Веймар даже не пришлось унижаться перед ним. Вот только вся эта заварушка скорее всего вновь приведёт к очередной девальвации немецкой марки — а это значит, что цена опять изменится. И немец совершенно не был уверен в том, что у него в принципе получится как-нибудь вывернуться на этот раз.

***

      В реальности Рейх с неимоверным трудом разлепил слипшиеся от засохшей влаги глаза. У него какого-то чёрта безумно кружилась голова, всё тело сковала какая-то неестественная слабость. Он с трудом пошевелился — всё тело затекло от долгого пребывания в неудобной позе и плохо слушалось его. Вместо того, чтобы распрямиться, у немца получилось лишь завалится на бок. Кажется, заснул он всё в той же позе — сидя, упираясь спиной об стену. Сейчас у него болел весь позвоночник и шея, а ставшей невыносимо-тяжёлой голова, клонила всё тело вниз. Сориентировавшись в пространстве, и собравшись с силами, Третий заставил самого себя сначала полноценно сесть, а потом и вовсе встать на ноги. Он немного пошатнулся, но в итоге всё же поднялся. Немец тут же принялся разминать одеревеневшие конечности и растирать затёкшую шею. Постепенно тело оживало и начинало слушаться своего хозяина, только вот голова всё равно оставалась тяжёлой. Чёрт подери, его опять начали терзать воспоминания о прошлом. Рейх почти отчаянно выдохнул — он совершенно не хотел вспоминать о том, что произошло после «Рурского конфликта». Не хотел. Теперь, в настоящем, у него не было никакого желания даже просто думать о том промежутке времени. Один лишь визуальный образ той страны, которая появилась в его жизни после, сейчас вызывала лишь отторжение и неприязнь. Даже имени его называть не хотелось. Вообще ничего не хотелось о нём вспоминать. Однако, как бы долго немец не пытался удержать себя в сознании, как бы долго он не оттягивал момент, рано или поздно ему всё равно пришлось вернуться на единственную более или менее мягкую поверхность в комнате — на матрас, и его вымотанное сознание вновь поглотила темнота сна.

***

      В дверь раздалось три чётких, ровных стука. — Входи, — благодушно отозвался Рейх. Немец сидел за своим рабочим столом, у себя дома. Всё свободное пространство, как всегда, было заваленным кучей документов и бесконечным количеством различных папок. Вообще, Третий всегда старался поддерживать в своём кабинете максимально-идеальную обстановку: несмотря на количество макулатуры, все документы лежали сложенными в ровные, аккуратные стопочки. Для полной красоты картины их бы не мешало сортировать по точным и узконаправленным темам, но, к сожалению, тогда одни стопки получались слишком большими, а другие слишком маленькими, что негативно сказывалось на общей устойчивости получающихся конструкций. Поэтому ему всё же приходилось объединять некоторые близкие темы друг с другом. Впрочем, такой подход благоприятно сказывался ещё на одном чисто-визуальном аспекте: общей симметричности. Дверь послушно приоткрылась, и в проходе появился маленький субъект. — Хозяин, — тут же перешёл к делу Берлин. — Вам пришла посылка. Рейх немного растерянно поднял на него взгляд, даже опустив на нос свои очки. Он не носил их постоянно, только лишь тогда, когда очень долго, по несколько часов подряд, работал с бумагами. — «Посылка»? — удивлённо уточнил он. — От кого? — Отправитель предпочёл остаться неназванным, — ровно отозвался субъект. — Хм… — задумчиво отозвался немец — событие его удивило. — Ну, пусть заносят, — пожал плечами он. Берлин молча кивнул ему, отвесил небольшой, учтивый поклон и мгновенно испарился. Прошло несколько минут, прежде чем повторный стук в дверь оповестил немца о прибытии таинственной посылки. Получив разрешение, люди внесли в его кабинет… Третий завис в откровенном ступоре, чуть ли не уронив на пол челюсть.

Розы.

Люди установили гигантскую вазу с живыми цветами, отдали честь и поспешили удалиться, оставив своего начальника в полнейшей растерянности. Это реально, в смысле буквально, был огромный, шикарный, дорогущий букет грёбаных роз. Он нахально стоял прямо перед ним и упрямо не желал пропадать. Рейх удивлённо хлопал глазами, смотрел прямо на него и упрямо не мог поверить в то, что он видел. От неожиданности он даже растерял весь свой напущено-гордый, невозмутимый вид и невольно сник. «Медок, ты со всем справишься!», — гласила ободряющая записка, торчащая между стеблями цветов.       На самом деле, Третий и сам не смог бы вспомнить, в какой именно момент началось… это. То, что он в подсознании начал разделять «себя» и «Веймар», как двух разных личностей. Просто в какой-то момент эта невольная мысль пришла ему в голову, а ещё в какой-то момент он сообразил, что так ему действительно становится легче — гораздо проще жить, когда во всех своих бедах и несчастьях можешь обвинить кого-то другого. Даже если этот «кто-то» является фантомной совокупностью всех твоих собственных слабостей. Германский Рейх всегда был горд и невозмутимым, он всегда держал спину идеально-ровной, а плечи расправленными. Он высоко задирал подбородок, он величаво складывал руки за спиной, он всегда старался смотреть на собеседников сверху-вниз, благо его высокий рост и каблуки на ботинках позволяли делать это. Веймарская Республика же постоянно робко смущалась, опускала плечи и голову, заламывала руки. Она растерянно бегала глазами по помещению, испуганно вздрагивала. Она всегда невольно пыталась сжаться и спрятаться, пыталась выглядеть и вести себя как можно более тихо и незаметно — как забитый, испуганный зверёк. Далеко не всегда Третий даже полноценно «сдувался» до облика «Веймар», но внешнее поведение менялось просто кардинально. В какой-то степени это было даже забавно — одежда та же самая, лицо тоже самое, пропорции тела примерно те же самые, но само восприятие личности менялось буквально по щелчку пальцев. Вот перед собеседником стоит высокий, статный, уверенный в себе мужчина, а вот вдруг он превратился в испуганную, маленькую мышку. Немец прекрасно понимал собственный недостаток и всегда старался внимательно следить за собой, чтобы это не проявлялось слишком часто или слишком заметно. В присутствии других стран он всегда натягивал на лицо свою «маску», свою акулью улыбку, и старался вести себя так, словно бы это он тут самый успешный и самый удачливый. Определённый смысл во всём этом был. Получалась эдакая небольшая… хитрость. Обманка, уловка. Трюк. Так уж это работает, что по-настоящему, действительно успешный и влиятельный человек всегда чувствует себя уверенно и всегда держится с расправленными плечами и высоко поднятой головой. Он может даже не задумываться об этом — ему просто комфортно в любой ситуации, ведь он прекрасно знает, что именно он тут главный, и ему просто не хочется зажиматься и прятаться. Работает эта закономерность и в обратную сторону: если держать плечи расправленными, а спину прямой, ты невольно начнёшь выглядеть «успешным» и «влиятельным». У него не было ровно ничего более или менее стоящего — после Мировой войны его земли были разорены и опустошены. Однако, если ты продолжаешь вести себя, как жалкий, никчёмный слабак, именно им тебя и считают. Рейх же не желал мириться с текущим положением дел. Поэтому в какой-то момент он и начал старательно вести себя на публике так, чтобы выглядеть максимально достойно, даже если в реальности это было совершенно не так. Ещё больший контраст создавался за счёт того, что всем вокруг было прекрасно известно, каким именно способом «Веймар» умудряется сводить концы с концами. Однако эта небольшая хитрость реально работала. Да, не сразу, да, постепенно, но медленно, шаг за шагом, немец действительно выбивал себе собственное достоинство и место под солнцем в этом жестоком мире. Система уже приобрела более или менее отрепетированный и отточенный вид — месяцы, даже годы, практики давали свои плоды. Так что в последнее время любые черты жалкой «Веймар» в нём проявлялись всё реже и реже — в основном, только тогда, когда его вновь умудрялись загнать в самый угол. Однако… порой бывали исключения. Одним их них и стал этот дурацкий, огромный букет чёртовых роз. Рейх откровенно пялился на него и старательно делал вид, что это не его щёки сейчас предательски пылали странным огнём. Его почти полноценно «сдуло» только от одного факта наличия цветов — плечи опустились, а глаза забегали. То, что они предназначались именно ему, было очевидно. Это не какая-то ошибка или глупый розыгрыш. Это прямая, оплаченная доставка. И записка. Это всё было так… мило.       Военная оккупация Рурской Области действительно стала для немца сущей катастрофой. Темпы гиперинфляции его золотой марки были просто чудовищными, её масштабы исчислялись в двенадцатизначных значениях! Никогда ещё в мире не случалось такого нонсенса, что за одну какую-нибудь условную единицу иностранной валюты платили 4,2 триллиона марок! А потом… потом в его жизни появился «он». Возник неожиданно, буквально из ниоткуда, спустился с небес, как ангел-хранитель, объятый ореолом безграничной щедрости и доброты, и предложил свою помощь. При последней встрече Совок назвал эту страну термином «официальный ухажёр», и как бы Рейх не фыркал и не отрицал это, по факту русский попал прямо в яблочко. «Honey». Записка была написана, точнее напечатана, на английском, а не на немецком, но такая мелочь даже не резала глаза. «Медок», — какое же глупое обращение. Действительно, прямо в стиле новообретённого… «ухажёра». На самом деле, их «отношения», если их можно так назвать, были довольно странными. По крайней мере, так казалось самому немцу. Третий с трудом мог сформулировать, что именно происходило, когда они получали возможность пересечься лично. «Ухажёр» был весьма уверенной и непоколебимой личностью, можно даже сказать слегка зазнавшимся. Всем прекрасно было известно, на чём именно он построил своё влияние в мире: когда Европа горела в огне войны, ушлый сосед быстренько умудрился навариться на возникшем конфликте, продавая столь нужные ресурсы истощённым странам. Однако, как говорится, победителей не судят — в конце войны он всё же оказал очень крупную военную поддержку Антанте, и буквально только с его помощью этой неописуемо-долгой и выматывающей войне, наконец-то, пришёл конец. До столь крупного конфликта «ухажёр» не имел особого влияния в мире, но зато после… Его территория и люди почти вообще никак не пострадали, особенно по сравнению с разорённой Европой. Так что он вдруг стал просто неприлично богат и получил возможность, в прямом смысле фразы, творить практически всё, что только взбредёт ему в голову. И так просто подобную возможность эта страна не упустила — деловая хватка у него была довольно крепкая. Он тут же принялся активно влезать в политику и межгосударственные отношения, буквально под корень разрушая все старые устои, которых довольно консервативная Европа придерживалась на протяжении сотен лет. В общем, если рассуждать чисто-логически и рационально, немцу жутко повезло, что он каким-то образом умудрился зацепить внимание такой неординарной личности. Самое главное заключалось в том, что слова «ухажёра» не были пустыми. Он сказал, что он поможет, и он действительно сделал это. Его давление не только заставило заткнуться и подавиться собственным возмущением Францию, но в добавок к самому сильному упрощению выплат бесконечных репараций, Веймар практически даром получила огромный начальный международный заём. Целых 800 миллионов марок — этого почти хватило, чтобы полностью покрыть целый год грёбаных выплат. Скованная душащими долгами, ВР получила возможность хоть немного глотнуть свежего воздуха. И, словно бы всего этого и без того было мало, так «ухажёр» ещё и довольно ясно дал понять, что он совершенно не против от заключения новых, более узких, более… личных договоров. Он был готов собственноручно, без посредников, выдать несколько кредитов на весьма приличных условиях. «Не теряй голову», — сказал тогда русский. «Сам же знаешь, всем нужна только лишь выгода». Рейх вполне честно и осознанно понимал, что Совок прав, и его слова действительно имеют смысл. Вот только не было особой тайны из того, в чём именно выигрывал «ухажёр» от этой ситуации. Ведь в чём, собственно, была изначальная проблема, из-за которой тот же Франция НАСТОЛЬКО настойчиво требовал от несчастной Веймар свою долю репарация в максимально-возможном объёме? Ирония заключалась в том, что и сам француз был по уши в долгах, причём не перед кем-нибудь, а именно перед «ним», и только за счёт немецких выплат умудрялся сводить свои концы с концами. В общем, теперь общая система работала примерно по такому принципу: «ухажёр» выдаёт кредит Веймар. За счёт этого немка платит свои долбанные репарации. За счёт этих выплат страны Европы возвращали свои долги перед «ухажером», набранные у него во время Великой Войны. Цикл замыкался, и Веймар получала свой новый кредит. От ситуации выигрывали абсолютно все. Ну, по большей части. Всё же «кредит» предполагал за собой проценты, и в идеале рано или поздно Германский Рейх должен все эти деньги вернуть. Однако, все сроки были довольно щадящими, и немец вполне честно и искренне полагал, что он сможет справиться с этим. Буквальный идеал по всем возможным направлениям портил всего лишь один малюсенький неаккуратный мазок. Немец не знал, как лучше с ним общаться. По большей части особых неудобств это не приносило: «ухажёр» был достаточно общителен, даже болтлив, чтобы заполнять неуютную тишину самолично. И, как бы парадоксально это не было, именно в этой детали и заключалась основная проблема. Обычно всё сводилось к тому, что из них двоих Веймар достаточно быстро теряла хоть какую-то инициативу в разговоре, и была буквально вынуждена следовать чужой цепочке мыслей. Это доставляло ей довольно ощутимый… дискомфорт. В итоге она просто растерянно кивала или качала головой, с чем-нибудь соглашаясь или наоборот отвергая, молчала большую часть времени, иногда порывалась что-нибудь вставить, но ей не давали, и она вновь растерянно сникала. А ещё они всегда общались на английском языке — международным. Не то, чтобы это доставляло какие-то конкретные неудобства: Рейх владел этим языком в совершенстве, просто… Просто, ну, хоть на его личной земле можно же было хоть чуть-чуть уважать немецкую речь? Хотя бы банальное приветствие на нём произносить. Или иные мелкие вещи. Тут же даже особо-глубоких познаний не требовалось. Однако обычно инициатором разговора становился именно «он», и Третьему просто ничего не оставалось, как поддерживать диалог на английском. Вряд ли «ухажёр» делал это всё целенаправленно, это не было похоже на прямое и умышленное «давление». Скорее всего он просто не очень аккуратно обращался с гигантским размером своей личной территории — с его гиперактивностью осторожно управлять настолько огромной массой довольно трудно. От того же СССР тоже довольно часто веет холодом пассивного дыхания его невообразимой «тяжести», особенно когда он чем-то недоволен, вот только русский, как выясняется в прямом сравнении, специально на постоянной основе удерживает себя от того, чтобы ненароком никого не «задавить». В общем, немец вполне осознанно понимал все нюансы и особенности ситуации. Он действительно старался смотреть на происходящие вещи с рациональной и объективной точки зрения. Но и полноценно удержать себя в узде просто не мог. Это же были… цветы. Чёртовы цветы. Для него. В подарок. Это было так… приятно.

***

      Нужно вежливо улыбаться. Учтиво кивать. Держать спину прямой. Не заламывать руки. Терпеливо рассуждать о гребаной погоде в десятый раз. Вежливо улыбаться. Ни в коем случаи не скалится клыками — это нарушение этикета, сегодня он гость на приёме, а не его хозяин. Следить за руками. Лучше сцепить их в замок за спиной. Держать осанку. Лёгкий, вежливый поклон. Мягкий, учтивый разговор. Не обращать внимания на смешки и косые взгляды за спиной. Нельзя перекрещивать конечности и закидывать ногу на ногу — это либо признак закрытости, либо чрезмерной гордыни — ни первый, ни второй вариант ему сейчас не нужны. Нужно покорно ждать, ни в коем случае нельзя торопиться, никто здесь спешку не любит. Нельзя показывать своё нетерпение — это прямое оскорбление хозяина приёма. Обязательно нужно оценить мастерство повара — этот придурок использовал слишком жёсткое мясо, и блюдо было совершенно несъедобным, но говорить подобное являлось вопиющим хамством. … ему было так плохо. Когда Рейх всё же смог уйти с дурацкого приёма, и добраться до своих родных земель, за окном уже была глубокая темень. По первоначальному плану, он должен был вернуться к себе двумя часами ранее, но так уж сложились события, что его довольно сильно задержали. На самом деле, сегодня не произошло ничего особо-критичного. На этот раз он даже справился с чужим давлением, смог удержать планку и собственное достоинство, не скатился в очередной позор и унижение. Отстоял свои интересы, не позволил вырвать из своих рук с таким трудом заработанные привилегии. Всё было на удивление нормально, даже хорошо. Вот только немец всё равно чувствовал себя так же хреново, как и полностью выжатый лимон. — Хозяин, — раздаётся спокойный, как у удава, голос Берлина. На мгновение Третий устало прикрывает глаза — ему нужен ещё один рывок, последний. Он справится с этим, он должен справиться. Немец снисходительно опускает взгляд вниз, на маленький субъект. Даже перед собственными подчинёнными, точнее сказать, особенно перед ними, тоже надо держать планку. — Я подготовил то, что Вы просили, — сообщил Берлин и протянул огроменную кипу бумаг. Рейха откровенно замутило, стоило ему только уставиться на гору предстоящей работы — за всеми этими дневными делами, он как-то невольно забыл, что действительно давал субъекту такое поручение. Однако, несмотря на собственное измотанное состояние, он всё же умудряется удержать спину ровной, а лицо невозмутимым. — Благодарю, — прохладно отзывается немец, забирая бумаги.       Конечно, Берлин был тем, кому, в случае чего, можно было даже просто банально пожаловаться на свою тяжёлую жизнь. Считается, что если держать все проблемы в себе, то рано или поздно они начнут разъедать тебя изнутри. Поэтому их всё же стоит выплёскивать наружу хоть каким-нибудь способом. Вот только жаловаться ему на свою судьбу Рейх совершенно не собирался. Только не собственной столице. Нет, нет, в верности и в принципе умению этого субъекта держать язык за зубами сомневаться Третьему ни разу не приходилось — его репутация идеальна. Берлин был весьма старым субъектом, он помнил даже те времена, когда старика-Империи ещё не было. Очень уважаемая личность, огромный опыт, безупречная выдержка. Его знания действительно очень часто выручали и помогали Рейху — всё же, даже несмотря на более «высокое» положение, отсутствие жизненного и банального житейского опыта молодому немцу жутко мешало, особенно в первые годы его правления. Воплощение столицы же был тем, кто буквально в любой ситуации оставался верен своему текущему правителю, и старательно поддерживал его. Ну, по крайней мере ничего особо-криминального за ним никогда замечено не было. Однако… Веймарская Республика появилась на политической арене буквально из неоткуда — молодая и неопытная. Её предшественник не назначал её на эту должность, она не была прямой «наследницей» старика-Империи, она не являлась его биологической дочерью. И, несмотря на это, все бывшие субъекты ГИ были, в прямом смысле фразы, вынуждены служить этой… слабачке. А она даже защитить их не могла. Она даже отстоять их права не могла. Она вообще ничего не могла для них сделать. Только лишь выставляла на всеобщее посмешище — служить рабу унизительного договора — иронично. Рейх не собирался жаловаться на что-либо Берлину. Только не ему.       Стены собственного кабинета приносят немцу хоть каплю какого-то успокоения. Полной и абсолютной безопасности они ему никогда не гарантировали, но всё же это было лучше, чем совсем ничего. Он устало опустился за свой рабочий стол. Третий заранее расписывал и составлял примерный план своего досуга, и по расписанию время для полноценного отдыха у него было только завтра. Изначально этой ночью он планировал разобрать скопившиеся бумаги. Немец ещё раз окинул предстоящее поле работы тяжёлым взглядом и обессиленно выдохнул. Казалось бы, ускоренная регенерация к этому времени уже давным-давно должна была справиться абсолютно со всем, чем только можно — даже оставшиеся мелкие шрамы уже должны были рассосаться. Однако, несмотря на это, немца била мелкая дрожь. Совершенно реалистичное чувство того, что прямо сейчас на его бёдрах мёртвой хваткой сжимаются чужие пальцы, было просто невыносимым. Даже глотка сдавленно заныла, а всё тело прошиб заметный озноб, так, словно бы кожа всё ещё мёрзла от вездесущей сырости на обнажённой коже. Трудно сказать, почему именно это происходило. Словно бы раньше, когда он был «моложе», он мог лучше переносить все трудности и проблемы, даже несмотря на то, что они были гораздо сильнее. Но с течением времени он снова и снова сталкивался с огромной нагрузкой, и с каждым разом очередное давление миллиметр за миллиметром крошило его выдержку. Рейх пытался, честно пытался взять себя в руки. Логика и здравый смысл почти отчаянно твердили сознанию, что всё уже позади и нет никакого смысла в том, чтобы продолжать страдать от фантомных ощущений того, чего на самом деле нет. Вот только это было совершенно бесполезно. «Медок, ты со всем справишься!», — гласила мозолящая глаза бумажка.       Немец и сам не мог объяснить, почему он просто не выбросил её. Те цветы уже давным-давно завяли, живые растения долго не стоят, а вот записка всё ещё была, как новая. Много места она не занимала и не особо мешалась, так что каким-то образом она нашла себе место посреди бесконечных завалов бумаг на его столе. Третий растерянно потянулся к записке и взял её в руки. Невольно провёл пальцами по напечатанным буквам. Интересно, почему он не написал записку от руки? Недолго же, и фраза-то простая. Это бы не заняло много времени или усилий. … Чёртова бумажка так приятно грела его пальцы. Чувство тепла всегда подсознательно ассоциируется с чем-то безумно-приятным и позитивным. С безопасностью и уютом. Особенно сильно это проявлялось на фоне контраста того, что, когда немцу было плохо, его всегда сопровождал невыносимый холод и, часто, сырость. И, словно бы мало было того, что фантомное чувство тепла так притягательно его манило, так затем ещё и взгляд Рейха совершенно как-то сам собой упал на телефонный аппарат. … Ему так плохо… … Он и сам не мог сказать, почему возникающая где-то в глубине сознания ассоциация была именно такой, какой она была. Это выходило само собой. Просто разум вытаскивал из глубин памяти именно то, что было напрямую связано именно с манящим теплом и чувством безопасности. И, одновременно, таким неописуемо-приятным ощущением того, что тебя признают, уважают, общаются на равных, и даже частично… заботятся о тебе? Трудно сказать то, чего толком не понимаешь, однако мелкие события-прецеденты всё же порой случались, и просто намертво впивались в самую глубину подсознания. Рейх всё же не выдержал и потянулся к трубке телефона. Вообще, межгосударственные звонки между странами были процессом очень долгим, нудным и до скрежета зубов официальным. Заявку на предстоящий разговор нужно было выдвинуть в лучшем случае за неделю до самого события. При этом, нужно было чётко согласовать время звонка, повестку дня, а также привести список предстоящих вопросов, которые одна страна задаст другой. Отклоняться от протокола при этом было недопустимо, и, само собой разумеется, такие разговоры ни в коем случае не были «личными» — они всегда происходили, как минимум, в присутствии переводчиков (по негласным правилам, при таких диалогах стороны всегда разговаривали на собственных языках своих наций, во избежание недопониманий и прочих мелких ошибок), а сама речь записывалась и тщательно мониторилась с обоих сторон. Однако, в данном конкретном случаи, Третьему нужно было совершенно не это. Несколько секунд шума и томительного ожидания. — Добрый вечер, — раздался в трубке приятный, женский голос. — Шестой оператор Вас слушает. Чем могу помочь? — Здравствуй, Фройляйн, — чисто-механически отозвался немец. — Соедини меня… — на мгновение он замялся, словно бы не до конца осознавая, что именно он сейчас творит. Ведь была одна единственная проблема, нелогичность, странность, которая невольно возникала в данной ситуации. Так уж совпало, что единственной личностью, с которой у него была ассоциативная связь сразу же по нескольким вышеперечисленным положительным пунктам, была ровно одна. И это был далеко не тот самый «ухажёр». — С Москвой, — всё же произнёс Рейх. — Ожидайте, — мгновенно отозвалась телефонистка. Третий растерянно завис — он вполне искренне и сам не ожидал, что произнесёт именно это слово. Немец даже ощутил невольное желание резко вернуть трубку на место, но что-то его остановило: раз уж в принципе взялся за дело, то его обязательно надо было довести до конца. Учитывая настолько дальнее расстояние, и относительно слабо-развитую систему межгосударственных связей, в трубке всё время слышались раздражающие помехи, а сам сигнал доходил с небольшой, но достаточно заметной задержкой. Терпеть раздражающий шум пришлось аж почти целую минуту. — Dobryy vecher, — на русском языке раздался другой, не менее приятный, женский голос. Немец достаточно хорошо знал этот язык, чтобы все мешающие проблемы не мешали ему разбирать чужую речь. — Вторая Вас слушает. Какой номер Вам нужен? — Здравствуй, барышня, — тоже на русском заговорил Рейх. — Соедини меня с… И он на память продиктовал давно-знакомый ему номер. Это была не официальная линия Кремля, нет. Это был «гражданский» номер. — Ожидайте, — сообщила девушка.       В современном мире профессию телефонисток уже потихоньку начинали вытеснять автоматические аппараты, однако они ещё даже у самого немца были не особо распространены. На международных же линиях живые люди пока ещё совершенно не уступали своё место бездушным машинам — слишком уж сложными получались механизмы. Ещё около десятка секунд бесконечно-долгого ожидания. — Слушаю, — наконец-то раздался знакомый, ровный, спокойный, мужской голос. Третьего всего передёрнуло. Это стало, словно бы, каким-то спусковым крючком — он мгновенно распрямил спину, расправил сутулые плечи, непринуждённо откинулся в собственном кресле, закинув одну ногу на вторую, и чисто-рефлекторно натянул на лицо свою коронную, зубастую улыбку. — Хей, С-совок, найдётся минутка? — наигранно-весёлым, пусть и слегка дрогнувшим, голосом произнёс он. По ту сторону провода молчали несколько безумно-долгих мгновений, но это время показалось немцу целой вечностью. Скорее всего дело было опять же в плохом качестве связи. — Guten Abend, — в итоге всё же отозвался Советский Союз. Следующие фразы он продолжил говорить на почти идеально-чистом немецком: — Всего минуту? — Ну, может и парочку, — сдавленно рассмеялся Рейх. — А лучше сразу десяток! Или… — голос всё же явно дрогнул. — Ты занят, да? О чём он, чёрт подери, вообще думал, когда брал в руки трубку? — Хм, — задумчиво раздалось со стороны русского. — В целом, не особо, — всё же ответил он. — Повиси на проводе минуту, сейчас освобожусь. — Ладно. Через помехи можно было разобрать только какие-то нечёткие звуки. Кажется, Союз положил телефон на стол, а затем кого-то окликнул. Разобрать речь было просто невозможно, но, судя по всему, русский принялся давать какие-то краткие указания. Раздался приглушённый шелест бумаги. От нетерпения Третий даже забарабанил пальцами по подлокотнику, невольно заёрзал, заволновался. А потом вдруг резко застыл и буквально на глазах побледнел, когда на него вдруг свалилось просто до безобразия очевидная мысль — сейчас же, блять, глубокая темень. Ночь. Разница во времени между Берлином и Москвой всего лишь один час. Если у самого немца за окном часа два ночи, то у Совка — три. Сквозь помехи раздался какой-то шелест. — Я слушаю, — совершенно спокойно произнёс Союз уже в трубку. — Отлично! — тут же отозвался немец. — В общем, тут такое дело… — на какое-то мгновение он сдавленно замялся. — М-м… ты ведь уже видел тот новый, глупый американский фильм про «Золотую Лихорадку»? Повисшую на несколько мгновений тишину можно было буквально разрезать ножом. — Видел, — всё же отозвался русский. — С каких пор тебя потянуло на комедии? Рейх немного нервно рассмеялся. — Ну-у-у… вот, захотелось посмотреть, — нашёл он безобидную отговорку — говорить напрямую, по какой именно причине он смотрел данный фильм, ему не хотелось. — Говорят, ему пророчат звание «самого величайшего немого кино за всю историю»! — Вполне заслужено, — легко отозвался Союз. Даже если русский и заметил все странности и увилки со стороны собеседника, он не стал заострять на них внимания. Совок совершенно спокойно поддержал обозначенную немцем тему для разговора. — Постановка, сюжет, монтаж и используемые при съёмках приёмы — всё на крайне высоком уровне. — «Приёмы», — фыркнул Третий. — Сцена с ботинком была ужасно нереалистичной! Какие же глупости! Даже если обувь будут варить, то есть надо мясной бульон, а не саму кожу! — Возражу, — отозвался Союз. — Разваренная в кипятке кожа вполне употребима в пищу.       На самом деле, Рейх и сам не до конца осознавал тот бред, который он начал нести. Он просто болтал, говорил и говорил, очень много, почти без перерыва, не останавливаясь. Лишь иногда он замолкал, чтобы выслушать чужое мнение или комментарий, а затем вновь открывал рот, чтобы тоже возразить или раскритиковать последние слова собеседника. — … а ведь дело там происходит на Аляске! — улыбался немец. — Не сыпь соль на рану, — настала очередь русского фыркать. Впрочем, было совершенно очевидно, что сделал он это без явного раздражения.       Диалог длился достаточно долгое время, но увлёкшийся немец этого даже не заметил. — Ты там что, куришь? — в какой-то момент Рейх довольно резко вновь перескакнул на другую тему. Он мог буквально перед глазами представить то, как именно русский, где-то там, через четверть планеты, сейчас на мгновение завис каменной статуей. Прямо в той позе, в которой был — согнувшись над курительной трубкой, в попытке разжечь её. — Допустим, — отозвался Совок. — Тебе же дым не мешает, так что какая разница? — Между прочим, столько дымить вредно! — Рак лёгких мне не грозит, — пожал плечами СССР. — Благодарю за заботу. Рейх чуть не подавился воздухом от именно такой фразы — он резко взвился, буквально вскочил на ноги, весь вспыхнул, и уже даже открыл рот, чтобы начать длинную и проникновенную речь, как… — Кхм, — как-то странно кашлянул Союз. — Прости, Третий, но, кажется, мне уже пора идти. Немец растерянно сник. — Так быстро? — в голосе невольно мелькнули нотки обиды. — У меня назначено совещание, я не могу его перенести. — Какое, к чёрту, «совещание» может быть так поздно ночью? — не сразу сообразил Рейх. — У меня уже почти утро, — совершенно спокойно, без капли хоть какого-нибудь намёка на любое проявление негатива, пояснил русский. — Оу, — немец растерянно уставился в собственное окно — действительно, первые лучи очень ранней зари проглядывались из-за горизонта даже у него. — Ладно, аргумент, — согласился он. — До встречи, тогда. — Всего доброго, — попрощался Союз стандартной фразой.       С довольно громким «дрынь!» Третий опустил трубку телефона на место. Как бы странно это не звучало, но после нескольких часов почти беспрерывной болтовни, он чувствовал себя на удивление… отдохнувшим. Пожалуй, разобраться с долбанными бумагами можно и сегодня.

***

* «Рурский конфликт» — кульминационный период военно-политического конфликта между Веймарской Республикой и франко-бельгийскими оккупационными войсками в Рурском бассейне в 1923 году. 26 сентября 1922 года союзническая комиссия по репарациям единогласным решением зафиксировала факт отставания Германии по срокам репарационных поставок. 9 января 1923 года комиссия по репарациям заявила, что Веймарская Республика умышленно задерживает поставки. В период с 11 по 16 января 1923 года объединённые войска Франции и Бельгии оккупировали всю территорию Рурской Области, взяв находящееся там мощности по производству угля и кокса в качестве «производственного залога» в обеспечение исполнения ВР своих репарационных обязательств. В 1924-м году, с давления некоторых других стран, был принят «план Дауэса», который пересматривал сроки и объёмы выплат, давал Веймарской Республике денежный заём, а также обязывал Францию вывести все войска из оккупированных территорий.