Противоречивые Чувства

      Когда РСФСР таки соизволил с определённым опозданием явиться на «вызов», Советский Союз окинул его совершенно нечитаемым, обжигающе-холодным взглядом. — Ты звал меня, п…? — Россия оборвался прямо посреди фразы, осознав, что дело явно пахнет палёным. — Десяток, — раздражённо зарычал СССР. — С десяток аварийных отключений реактора всего за одни сутки! — громко рявкнул он. — Так какого хрена ты докладывал мне о том, как там всё прекрасно, делается в срок, без опозданий и осложнений?! Парень растерянно хлопнул глазами, пытаясь сообразить, о чём конкретно идёт речь. — Станция должна быть запущена в оборот всего через пару месяцев, а там творится полный бардак! У тебя ровно десять секунд, чтобы придумать мне достойную отговорку, — холодно произнёс СССР. Пока парень сдавленно кусал острыми зубами собственные губы, мужчина достал из глубин своей шинели сигару, поджёг её и глубоко затянулся. Когда он снова заговорил, клубы горького дыма мгновенно заполнили собой всё помещение. — Смысл отчёта не в том, чтобы отчитаться о хорошо выполненной работе, а в том, чтобы работа была выполнена хорошо, — уже более спокойно, холодно и нейтрально произнёс Союз. — Три года назад мы с Укропом и Белкой собрали в научном центре наших лучших людей и утрясли все организационные вопросы, — немного растерянно заговорил Россия. — Прототипы прошли испытания. Ресурсы для строительства самой станции с Урала, Кавказа и от Прибалтов дошли в срок и в полном объёме. Герман передал нам ту гигантскую паровую турбину, которая уже установлена и готова к работе… Всё идёт согласно плану. Разумеется, парень говорил очень кратко и сжато, не вдаваясь в детали и подробности. Если рассказывать более развёрнуто, то можно было бы застрять на пару часов, обсуждая только лишь первый этап их работы. Практически любой крупный проект в СССР являлся плодом труда очень многих партнёров. Буквально каждый участник Совета так или иначе был задействован в нём, даже если его роль была совсем скромной и незначительной. Вместо ответа Союз скептически приподнял левую бровь. Он приблизился к сыну практически вплотную, нависая над ним своим неописуемо огромным «весом». РСФСР мгновенно затараторил дальше: — Ну, да, расчёты всё ещё корректируются и дополняются по мере продвижения более глубокого изучения работы реактора, но это совершенно нормально! — Неужели? — холодно уточнил мужчина. — Они очень сложные, люди с трудом с ними справляются. — Ты и так вытряс для них трофейный арифмометр, так почему от ошибок ещё не избавились? «Арифмометр» представлял из себя небольшую настольную механическую вычислительную машину. При помощи движения рычажков можно вводить числа, а поворот ручки отвечал за задание самой операции: сложение, вычитание, умножение или деление. Пусть данный приборчик не мог считать ничего сложнее, чем уровень начальной школы для детей, он был крайне распространен во всех сферах деятельности. Пользоваться им было гораздо быстрее, чем обычными деревянными счётами с костями. Последний пик развития добавил электрический мотор и немного преобразовал способ введения данных: довольно неудобные рычажки для чисел были заменены клавишами, на которые можно просто нажимать пальцами. Стоит признать, что трофейная вариация… немецкая вариация… была гораздо более удобной и быстрой, чем аналоги советского производства. — Отец, никто в мире ещё не делал ничего подобного! — возразил Россия. — Мы же идём буквально в слепую по минному полю! По сути, это было чистейшей правдой. Обнинская атомная электростанция должна была стать первой и в своём роде, и во всём мире. Если США использовал мощь ядерного оружия, чтобы ненароком убить другое воплощение страны, то в Советском Союзе данный принцип умудрились использовать в мирных целях. Ну, почти умудрились — накладки всё ещё случаются. Однако то, что именно они продвинулись дальше всех в данной теме, было очевидно. — Чтоб к моменту запуска всё работало, как станок, — сухо пригрозил СССР. — Рано или поздно ты доиграешься с моим терпеньем. Если не сможешь организовать работу своих братьев по-нормальному, их организацией вновь займусь я. Парень заметно поник в плечах, пристыжено опустив взгляд. — Понимаю, — в итоге отозвался он. На самом деле, даже хорошо, что сын не стал пытаться как-либо выкрутиться или извернуться перед ним. В его случае любые оправдания звучали бы жалко, неправдоподобно и крайне неэффективно. Раз уж сам вызвался, так будь добр выполнять свою часть «сделки» совестно и качественно, а за просчёты отвечать самолично. Союз уже почти отвернулся от него и прошёл мимо, как вдруг резко замер и развернулся обратно, окинув сына холодным взглядом. Что-то зацепило его внимание. В последнее время цвета флага на лице РСФСР стали не таким блёклыми, какими они были раньше, явно указывая на то, что официальное закрепление изображения полотна действительно «стабилизировало» его. Однако сейчас в районе одной щеки тон оттенка почему-то слегка отличался: был немного более тёмно-синим, чем должен. Мужчина потянулся к нему ладонью, и парень едва заметно дёрнулся в рефлекторном желании отшатнуться подальше, но удержать себя на месте он всё же смог и не сдвинулся ни на сантиметр. СССР слегка обхватил чужой подбородок пальцами и заставил сына приподнять голову так, чтобы было лучше видно. Действительно, тон кожи слегка отличался. Обычно «маска» флага скрывает такие мелкие вещи, но в данном случае огроменный синяк на пол лица — а это был именно синяк — всё равно оказался заметным. Ледяной глаз едва заметно прищурился, когда рассматривал травму. Сегодня он не наносил её самолично, так откуда она могла появиться? Учитывая, что след от удара не исчез быстро, даже с ускоренной регенерацией, били очень-очень сильно, со всей дури. — Немец брыкался? — догадался Союз. — Ага, — скрыть небольшой вздох явного облегчения Россия просто не смог. У него даже улыбка на губах растянулась, когда ему стало очевидно, что отец отвлёкся от проблем с этой дурацкой станцией. Строгого выговора всему Совету на следующем собрании всё равно не избежать, но Союз хотя бы держит себя в руках и ничего страшного делать не будет. — Я пытался впихнуть в него аспирин, — пояснил парень. — Ни в какую не дался. — Аспирин? — задумчиво уточнил мужчина, мгновенно догадавшись о причине выбора конкретно этого лекарства. — Насколько высокая температура? — Последние пару суток держится в районе тридцати восьми. Я решил, что пока ещё… э-м-м… — Россия неуверенно замялся прямо по среди предложения. Его лицо всё ещё было крепко обхвачено неописуемо-сильными пальцами. Будет достаточно всего одного лёгкого движения, чтобы сломать ему челюсть. — Пока не стоит заставлять его глотать насильно, — всё же закончил он свою мысль именно в том виде, в котором собирался изначально. — Хорошо, — на удивление спокойно кивнул СССР и всё же опустил подбородок сына, позволяя тому отклониться. Он задумчиво уставился прямо перед собой так, словно бы к чему-то прислушиваясь. Учитывая его габариты, как страны, сейчас Рейх казался ему настолько малюсеньким зверьком, что абсолютно любое неосторожное движение может запросто раздавить хрупкого мышонка в смятку. В повседневных буднях он даже не «смотрел» в его сторону, чтобы ненароком не пошатнуть и без того крайне ослабленное состояние немца. Процедура была довольно рискованной, особенно учитывая то, что в случае необходимости Союзу приходилось целенаправленно концентрировать своё внимание на нужной мелкой точке, чтобы разглядеть одну конкретную квартирку в масштабах всех своих земель. Однако сейчас, беря во внимание слова РСФСР, ему было необходимо чётче представлять состояние Третьего. Так что он всё же попытался аккуратно просканировать его, стараясь не «давить», случайно не сбивать и не прорываться насильно сквозь хрупкие, шатающиеся, полуразрушенные «стены», которыми немец всё ещё неосознанно пытался «закрыть» своё сознание от чужого вмешательства. — Отец, — вдруг одёрнул его сын, щёлкнув пальцами у него прямо перед носом. — Он же опять замёрзнет! — Кхм, — немного сдавленно кашлянул Союз, мгновенно «сворачивая» свою холодную ауру, а с ней и своё пристальное внимание, обратно. — Да, ты прав. Впрочем, одного быстрого взгляда мельком ему было вполне достаточно, чтобы прикинуть дальнейшие действия. Ход событий его вполне устраивал, однако немец всё ещё не дошёл до нужной ему… консистенции. — Следи за ним, — указал СССР. — Чтоб метался, но не загибался. Если температура поднимется выше сорока — сбивай. — Как скажешь, — легко пожал плечами парень. — Ладно, на сегодня всё, — произнёс мужчина. — Свободен. Повинуясь приказу, РСФСР тут же отступил назад и отдал ему немного шутливую честь рукой. — Спокойной ночи, пап! — вполне жизнерадостно сказал он на прощание. — Проваливай уже, — фыркнул Союз вместо полноценного ответа.       Не став испытывать судьбу, сын мгновенно испарился из поля его зрения. Сам же СССР грузно опустился за свой рабочий стол. В очередной раз глубокого затянувшись сигарой, он выдохнул ещё одно огромное облако дыма. Почему-то сегодня в его голове крутились посторонние, навязчивые мысли, которые ему никак не удавалось выбросить. Он не чувствовал состояние Третьего напрямую, но мог судить о нём, исходя из косвенных факторов. Например, сын стал тратить на него гораздо больше времени, что явно свидетельствовало об ухудшающемся состоянии немца. На самом деле, было даже немного забавно, что его физическое и психологическое состояние резко подкосилось именно из-за последнего «разговора» между ними. Это одновременно и удручало, едко напоминая о том, что всего этого в принципе могло никогда не произойти, если бы кое-кто из них не был слепым бараном; и воодушевляло, давая хрупкие основания для того, что хоть на этот раз у него всё получится… Союз едва заметно поморщился. Обычно он старался вообще не вспоминать о том, что было для него неприятно или болезненно, — зачем переживать и тратить остатки нервов на то, что совершенно не имеет никакого смысла? Прошлого не воротишь и не вычеркнешь. С ним просто приходится смириться. Чёрт, да что же это такое. Как не пытайся отгородиться от мыслей, они всё равно продолжат лезть в голову. Нет, кажется, простыми сигарами сегодня не отделаться. Ему надо было выпить. Стоило попросить сына перед уходом заварить свежий чай. Перспектива тащиться на кухню самому, чтобы рыться во всех этих дурацких, совершенно одинаковых банках с сухой заваркой, его совершенно не привлекала. Впрочем, резервная бутылка крепкого алкоголя в радиусе доступа рук, припасённая в самом дальнем углу одного из ящиков стола, была приготовлена как раз на подобный случай. Всего один глоток обжигающего пойла прямо из горла мгновенно принёс с собой приятную расслабленность во всём теле. Союз поудобнее откинулся на спинку кресла, совершенно пустым, расфокусированным взглядом уставившись в потолок над головой.       Он ведь прекрасно помнил тот день, когда отдал в чужие руки одну маленькую музыкальную шкатулку. Даже невооружённому взгляду было прекрасно видно, что Третьему тогда было довольно хреново. Он весь был неестественно напряжён, словно бы через силу удерживал осанку прямой, выглядел довольно уставшим и вымотанным. А ещё в его образе скользило какое-то странное недоверие словно бы он какого-то чёрта опасался его. Это было странно, ведь немец был одним из тех немногих из стран Европы, кто никогда не проявлял по отношению к русскому слишком явного недоверия. «Великая Депрессия» оглушающим молотом ударила по всем в этом мире, но, очевидно, конкретно Рейху было в разы труднее, чем остальным. Его экономика не просто «зависела» от заокеанского соседа, она буквально существовала в подавляющей своей части именно на его средствах. «Могу я задать тебе вопрос?» — сказал тогда немец, как-то сдавленно сгорбившись. «Про… про нас, воплощений стран». Союз нахмурился — поворот событий ему мгновенно не понравился. «Я… я заплачу тебе!» — заверил его Рейх. «Как-нибудь. Наскребу любую сумму». Учитывая особенности их бытия, а также то, что по большей части эти самые особенности были неизвестны подавляющей части разумных существ на планете — людям, — любая информация о воплощениях стран являлась темой весьма деликатной. По большей части её никто и никогда не записывал: добытые знания передавались из уст в уста, от текущего правителя к наследнику, и так далее. Все письменные данные либо своевременно уничтожались, когда появлялась угроза того, что они попадут в руки людей, либо хранились под семью печатями и постоянным надзором. Собственно говоря, именно поэтому старые воплощения всегда пользуются в мире негласным уважением, даже если они не очень сильны, огромны, или вообще являются субъектами — они многое видели и многое знают. Очень часто наследники получают часть знаний своего родителя «по наследству», имеется в виду, что они буквально рождаются с этой информацией в голове. Это происходит примерно, как у каких-нибудь пчёл: молодых насекомых никто не обучает летать и не рассказывает им внутривидовую иерархию улья, но при этом каждая отдельная пчела чётко знает свою роль, цель и место. Однако, судя по всему, «созданный» людьми Третий тоже не получил полный объём необходимых данных, как и сам Союз в своё время. Всё, что русский знает сейчас, по большей части было банальным опытом прожитых лет. Какие-то крошки знаний в него, естественно, всё же вложили, но за все его ошибки и просчеты отвечала только его собственная некомпетентность в конкретном вопросе. «Задавай», — в итоге кивнул русский. «А о цене как-нибудь сочтёмся. Может, я вообще не смогу дать тебе ничего стоящего». Немец тоже согласно кивнул, принимая условия. «Как можно…» — немного сбивчиво начал он. «Стабилизировать» воплощение новорождённого ребёнка?» «Оу», — почти вырвалось вслух из обычно малоэмоционального русского. Лишь в самый последний момент он каким-то чудом смог удержать себя от этого. Однако он даже взгляд поднял на немца, а в его ледяных глазах мелькнули вполне полноценные искры удивления. Очевидно, что речь шла о «полноценном» ребёнке, рождённым от двух стран. Именно с ними обычно бывают различные трудности — они довольно часто рождаются слабыми, особенно если хотя бы у одного из родителей есть какие-нибудь проблемы. О «неполноценных» обычно либо не так сильно заботятся, чтобы идти на такой серьезный торг, — обычно это банально не требуется, они часто «раскрываются» из своего шарика уже в виде взрослой, сформированной личности; либо же вообще сразу делают из них субъекты, которые в принципе не имеют права называться, собственно, детьми своей страны. А ведь у немца не было никаких «важных» договоров в последнее время. У него появился ребёнок без официального договора. Это было плохо. А учитывая его состояние, очень плохо. Обычно страны в том или ином виде договаривались друг с другом о зачатии дитя: решали, чьи именно земли и люди будут ему отданы и кто, собственно говоря, будет его растить и воспитывать под своим крылом. Для людей эти договоры обычно презентуют в более нейтральном и сугубо-делом виде: одна страна дала другой крупный кредит; или они заключили совместный международный проект; или часть земли передали другой стране в рамках мира, дружбы и хороших отношений; или нечто иное. Формулировок и мягких увилок может быть огромное множество, с самыми разнообразными контекстами. Разумеется, полноправным наследником страны мог стать и «неполноценный» ребёнок, но обычно на эту роль старались назначить кого-нибудь понадёжнее: несмотря на слабость в раннем возрасте, именно рождённые от двух родителей дети вырастают более морально крепкими и устойчивыми к невзгодам. Так что иметь хоть одного такого при себе было довольно выгодно: настолько, что даже страна, обычно предпочитающая более весомый, значимый и уважаемый в этом мире мужской облик, вполне могла согласиться на роль «матери» и лечь под кого-то другого. При этом, договор не всегда обязательно должен быть полностью обоюдно добровольным: различные капитуляции и захваты чужих территории в рамках войны тоже относятся сюда же. Победитель имеет право заставить проигравшего выносить ему ребёнка, а потом забрать дитя под свою опеку. Если же чётко прописанного договора не заключено, то очень часто возникают различные проблемы. Тёрки между двумя родителями на право растить наследника могут послужить предлогом для начала новой войны. Однако сам по себе факт наличия наследника, который ни с кем не повязан никакими соглашениями, не имеет такой уж негативной окраски. Даже наоборот, это даёт его родителю возможность практически полностью распоряжаться ребёнком и его судьбой. Ты сам выбираешь, что он будет из себя представлять, а не вынужден клепать его характер и вид по заранее обговорённой форме. Плохо это становится из-за того, при каких ИМЕННО обстоятельствах у страны мог появиться полноценный ребёнок без официального договора. И насилие в эти обстоятельства не входило. Зачать ребёнка воплощениям стран не так уж и легко — случайная половая связь в этом плане для них не опасна. Новорождённая страна — это не просто живой мешок из кожи и костей, как у людей, это буквально квинтэссенция неких эмоций и чувств обоих родителей. Чем более они чистые, светлые и искренние, тем «стабильнее» и живучее будет плод их любви. Изначально дети даже человеческого облика не имеют: они рождаются в виде маленьких «шариков». Короче говоря, для зачатия прецедент должен быть абсолютно добровольным с обеих сторон процесса. Даже если это насильственное подчинение условиям капитуляции — если ты их подписал, значит согласился на такой расклад. Сам выбрал позор, а не смерть. Но у немца никакого «договора» не было. А иные возможные варианты произошедшего были не так уж и обширны. Разумеется, у Союза появилась куча вопросов, на которые ему хотелось бы знать ответы. Рейх же не дурак, он понимает всё это. И он всё равно задал ему этот вопрос. В банальную наивность немца мужчина не верил — слишком сильно Третьего потрепала судьба, чтобы он так просто кому-то доверил сердце и душу. Так что оставался лишь один разумный аргумент: дело было настолько плохо, что Рейх, прекрасно понимая все риски, всё равно пытается найти хоть какой-нибудь способ спасти новорождённого ребёнка. О той причине, почему Третий в принципе задал вопрос именно ему, а не кому угодно другому, русский тогда просто банально не подумал. С его точки зрения всё было весьма логично: он же не знал, что был тем первым и единственным, кто удосужился такой чести, и через что немцу пришлось пройти, чтобы заставить себя вновь, после всего произошедшего с ним, на слепую довериться другой стране. «Музыка», — всё же отвечает Союз после нескольких секунд неописумо-долгого молчания. «Я бы рекомендовал тебе музыку». Еду им в рот не запихнёшь, красивую историю не расскажешь — просто не поймут, нежность в движениях они не уловят… Остаётся только примитивная звуковая вибрация, её даже нераскрытый «шарик» сможет воспринять. Можно, конечно, спеть песню, например, колыбельную, но для этого нужно уметь настраивать правильный, успокаивающий тембр голоса. Такой талант дан далеко не всем. Поэтому он и предложил музыку, что-нибудь тихое и спокойное. Но обязательно физическое, что можно взять в руки и прижать к груди. «Но у меня нет времени делать что-то настолько сложное, как целая музыкальная шкатулка!» — невольно воскликнул немец. Советский Союз холодно прищурил свои глаза. Он невольно встал перед дилеммой: делать или не делать. Почти со всех точек зрения, ему стоило бы склониться ко второму варианту. И экономически, и политически, ему, как другой стране, было бы очень выгодно, чтобы у немца так и не появилось полноценного наследника. Это резко укрепит положение Рейха, это позволит ему скинуть часть своей повседневной работы на ребёнка, это станет стимулом для Третьего в ещё более ускоренном темпе заняться восстановлением своих земель. Русскому это всё было не выгодно. Ему, как другой стране, нужно, чтобы немцы продолжали загибаться от инфляции, голода и неурожаев, чтобы и дальше продавать им дешёвые ресурсы в обмен на дорогие машины самого лучшего качества в мире. Именно по таким вот, политическим и экономическим, причинам между странами крайне редки случаи крепкой и длительной «дружбы» — каждый из них думает в первую очередь о своём личном благополучии. Рассуждая чисто логически, воплощения стран в принципе не способны на такую вещь — это люди, в своих мелочных, коротких, ничего не значащих жизнях, могут позволить такую роскошь. Страны всегда должны рассуждать о благе для миллионов своих подданных, а не о своих личных прихотях, пусть и очень часто эти вещи стараются банально совмещать. Почти бесполезная гуманность и бальная «человечность», которую так сильно воспевают люди, для воплощений стран является самым незначительным фактором из всех имеющихся. И, казалось бы, решение совершенно очевидно. Ему тогда оставалось лишь тяжело вздохнуть: в конце концов у него тоже есть дети. «Полноценные» дети. Которых они, со старшим сыном, тоже в своё время буквально за шкирку вытаскивали из объятий неумолимой госпожи Смерти.

***

      Германия неуверенно жался у дверного прохода, никак не решаясь пройти в комнату. Несмотря на глубокую ночь, его отец, конечно же, не спал — он сидел за столом, перебирал бумаги, что-то зло бормотал себе под нос, что-то записывал, что-то переписывал, сверял и пересчитывал. Периодический он неожиданно вскакивал на ноги и принимался ходить по кабинету туда-сюда, продолжая при этом читать бесконечные листы, либо же хватал в руки телефон, звонил по нему, отдавал короткие, но чёткие приказы, а затем снова падал в кресло за столом. Короче говоря, отец работал. А когда он работает, он всегда жутко злой и раздражённый. А работал он почти всегда, сутками напролёт. Германия нервно кусал губы, сжимал маленькие кулачки, собираясь с духом, но никак не мог решиться постучать, привлекая тем самым к себе внимание. Он уже успел потерять весь свой боевой настрой, а демоны в его комнате перестали казаться такими уж и страшными. Мальчишка даже успел принять твёрдое решение вернуться обратно к себе, когда Германский Рейх вдруг неожиданно заметил щёлку приоткрытой двери своего кабинета и поднял на него глаза. В них мгновенно промелькнуло еле сдерживаемое раздражение. Ребёнку оставалось лишь проглотить испуганный писк и сжаться, но сбегать было уже поздно. — П-простите, отец, я не хотел отвлекать вас! — тут же начал оправдываться он. Рейх нахмурился, а его пальцы сжали очередной лист бумаги явно сильнее, чем это было необходимо. Ему жутко захотелось обругать нерадивого ребёнка, но стоило тому испуганно зажмуриться, как все слова застряли в глотке. Немец заставил себя глубоко вдохнуть и выдохнуть. Господи Боже, у него ведь совершенно нет на это времени. Абсолютно. Прям вообще. — Что случилось? — спросил он, стараясь придать голосу максимально нейтральный тон. Третий поднялся со своего места, его кресло с громким скрежетом проехалось по полу. В тишине ночи звук показался почти оглушающим, неприятно бьющим прямо по ушам. Когда старший из немцев подошёл к сыну вплотную, он навис над ним давящей тенью. Ребёнок «раскрылся» из своего «шарика» в виде человеческого ребёнка, по росту он приходился родителю чуть ниже пояса. Так что в его глазах Рейх выглядел не просто очень высоким, а по-настоящему гигантским. Германия сдавленно замялся, не зная, как лучше сформулировать свою проблему. Раз уж он отвлёк отца от работы, причина должна быть довольно весомой, а она… не так уж и серьёзна, если подумать. Рейх сдержанно вздохнул — драгоценные минуты утекали у него прямо сквозь пальцы. Ему не составило большого труда догадаться, что именно могло разбудить сына посреди ночи и заставить его разволноваться настолько сильно, чтобы он аж пришёл к нему. Проблемы среди людей всегда влияют на воплощения стран, передавая их ужас и отчаяние им. Третий старался «ограждать» ребёнка собой от чрезмерно сильного влияния: в отличие от него, он прекрасно умел разделять свои собственные страхи от чужих. Однако вполне вероятно, что какой-то остаточный эффект всё же достигал мальчишку. Быстро перебрав в голове возможные варианты решения проблемы, немец решил остановиться на одной небольшой задумке. По идее, это должно одновременно и успокоить, привлечь внимание ребёнка, и отцепить его от самого Рейха, чтобы он смог как можно скорее вернулся к делам. — Deutschland, ты знаешь, чего больше всего на свете боятся ночные кошмары? — спросил Третий, чтобы вызвать невольный интерес. Мальчишка всё ещё испуганно зажимался, но, когда ему задали вопрос, он мгновенно встрепенулся. В его голове уже сидела чёткая установка, что на вопросы требовалось отвечать незамедлительно. — Вас? — выдвинул Германия самое логичное, по его мнению, предположение. Старший из немцев даже не удержал в себе невольный смешок — какой же он мудак. — Неверно. Они боятся музыки. Заходи, — он поманил сына пальцем. — Садись. Третий махнул в сторону единственной мягкой поверхности, не считая ковра, в этой комнате — второе кресло, расположенное чуть сбоку от его стола. Оно предназначалось для гостей, но, будучи не нужным, убиралось с середины помещения, чтобы не мешать свободным передвижениям. — Так уж совпало, что у меня она как раз есть. Пока ребёнок забирался и устраивался на большеватой для него мебели, Рейх направился к высоким шкафам с кучей всяких полок. Он потянулся на самый-самый верх и под любопытный, уже без потаённого ужаса, взгляд сына аккуратно вытащил оттуда какой-то предмет. Германия растерянно нахмурился, не понимая, что конкретно происходит. — Это «Императрица», — представил её старший из немцев. Предметом оказалась шкатулка, выполненная в виде стеклянного шара, внутри которого была заключена фигурка прекрасной женщины в шикарном, длинном, развивающемся платье. Третий быстро, но аккуратно вставил малюсенький ключик куда-то в подставку и повернул его несколько раз. Из-за своей сдержанной спешки, он не заметил, что после заведения статуэтка внутри не начала «танцевать». Когда заиграла тихая, красивая музыка, мальчишка невольно вздрогнул. Он сам не знал почему, но что-то в мелодии неожиданно зацепило его. Третий поставил шкатулку на стол так, чтобы сын мог видеть её со своего места. — Можешь недолго посидеть тут, — благосклонно разрешил он. — Только не отвлекай меня. — Как скажете, отец. Германия забрался на кресло с ногами и обнял собственные коленки, чтобы казаться меньше и, по возможности, больше не попадаться родителю на глаза. Рейх снова уселся за стол, уткнулся в бумаги и больше не обращал на него никакого внимания. Музыка показалась ребёнку смутно знакомой, хотя в сознательной жизни он ни разу не видел этой шкатулки. Тем не менее, почему-то слегка скрипящий механизм произвёл на него неизгладимое впечатление, всего в мгновение ока выветрив из головы все воспоминания о плохом сне, тревоге и навязчивой панике, которая никак не отпускала его в одиночестве темноты собственной комнаты. Мелодия затихла всего через пару минут с тихим щелчком своего механизма. Мальчишка не решился просить отца снова завести её, но… и уходить ему почему-то не хотелось. Третий, похоже, вообще забыл о присутствии в кабинете другой страны, он снова начал тихо что-то бормотать себе под нос. «Сокращение производства… Число безработных уже выше миллиона… Этот мудак установил тарифные барьеры… Экспорт товаров почти полностью прекращён… Новые кредиты невозможны… Дефицит бюджета… Нет, нет, ни в коем случае нельзя опять допускать инфляции… Если повысить налоги…» Германия никак не мог уловить общей сути слов — отец всё время перескакивал с одной темы на другую. Как он не путался в собственных размышлениях, оставалось загадкой. Мальчишка попытался попробовать всё же уследить за бешенной скоростью обработки информации и тихонько устроился в кресле поудобнее. Голос отца, его сгорбленная фигура над столом и вид неподвижной, красивой, пусть и замолчавшей «Императрицы» почему-то приносили такое… странное чувство. Пожалуй, лучшим его описанием будет слово покой. Германия даже сам не заметил, как снова задремал.       О сыне Рейх вспоминает лишь спустя пару часов, когда, устав от бесконечных бумаг, ненадолго откинулся в кресле и потёр утомившиеся глаза. Его взгляд невольно упал на музыкальную шкатулку, которая почему-то стояла не там, где должна. Даже такая мелочь заставила в душе вспыхнуть пожару гнева — всё должно быть на своих местах, а это был непорядок! Лишь спустя пару секунд, немец вспомнил, зачем он сам её туда переставил. Сначала Третий хотел разбудить ребёнка и отправить его прочь из кабинета — ещё одна «вещь» находилась не на своём месте. Но стоило ему подняться с насиженного места и приблизиться к гостевому креслу, как… Германия спал, свернувшись клубочком. Он выглядел настолько невинно и умиротворённо, что даже покрытое трещинами и неаккуратными сколами сердце Рейха неожиданно для него самого тихонько вздрогнуло. Уже протянутая рука замерла буквально в нескольких сантиметров от ребёнка. Третий окинул сына тяжёлым, задумчивым взглядом. Когда мальчишка был настолько «нестабилен», что даже не приходил в сознание, ощущать по отношению к нему хоть что-то более или менее позитивное было гораздо проще. Сейчас же немец был вынужден уделять ему хоть какое-то количество времени, а ведь этого ресурса катастрофически не хватало и раньше, когда дела на их землях были во вполне удовлетворительном состоянии. Теперь, помимо постоянных повседневных обязанностей по удержанию своих территорий в шатком состоянии на самой грани очередного коллапса, ему приходилось ещё и следить за этим… существом. Когда Рейх смотрел на него, возникающее в глубине души чувство было совершенно неописуемым. Как бы странно это не звучало, но ребёнок перед ним был живым. Он на физическом уровне находился прямо рядом с его столом. Сидел, свернувшись клубочком, обнимая собственные коленки маленькими ручками, его веки слегка трепетали во сне, а мышцы лица постоянно двигались, то улыбаясь, то морщась. На эмоциональном уровне он буквально источал вокруг себя целый букет плохо скрываемых эмоций и мыслей, которые яркими толчками вырывались из него в такт быстрых-быстрых сокращений крохотного сердечка: «закрывать» свои чувства от других воплощений он ещё не умеет. Германия был осязаемым, настоящим сгустком небольшого тепла прямо под боком. Который ещё и всеми фибрами души так доверчиво, так наивно тянулся к своему родителю. Рейх ещё никогда в жизни не испытывал ничего подобного. Его субъекты, даже Берлин, который тоже сутками напролёт находится практически вплотную к нему, никогда не проявляли настолько сильной… привязанности. Будучи взрослыми, опытными и самодостаточными личностями, им просто не требовалась настолько сильная и постоянная связь. Германия же без этой связи не мог существовать в принципе — под давлением «тяжести» хозяина территории, в самом лучшем случае он мог бы «сдуться» сразу до субъекта, в худшем — исчезнуть вовсе. На одной земле просто не может одновременно жить два и более полноценных и полноправных воплощения страны, один из них в любом случае будет подавлять остальных. Взаимное сосуществование возможно лишь тогда, когда кто-то будет полностью «поддерживать» остальных на своём собственном горбу. В сущности, именно в такой ситуации и оказался Третий. Он не мог оттолкнуть ребёнка как можно дальше от себя, потому что тот был слишком слабым для отдельного существования, но и столь чрезмерно близкий контакт вызывал у старшего из немцев слишком сильные, противоречивые и смешанные чувства. Рейх задумчиво наклонил голову, решая, как лучше поступить. В итоге он раздражённо фыркнул, но всё же распрямился и вернулся обратно к столу. Пожалуй, небольшое разовое исключение из правил всё же вполне допустимо. Пусть спит, пока не мешает работе.       Следующим вечером, когда у него наконец-то выдалась свободная минутка, по давно сформированной привычке Третий коротал время перед зеркалом. Именно так, как полагается по всем законам жанра: гордо расправив плечи, с идеально-прямой осанкой, величаво сцепив руки в замок за спиной. Ничего лишнего, каждая линия чётко лежит на своём месте. Немец очень внимательно разглядывал собственное отражение, с едва заметным прищуром скользя по своему облику. Он в упор не видел ни одной, даже самой крошечной черты глупой Веймар. Весьма иронично, что именно тогда, когда от её бесполезной истеричности и излишней эмоциональности нашёлся бы хоть какой-то толк, она вдруг исчезла. Она не пропала насовсем, нет. Как бы сильно это ему не нравилось, но «Веймар» всё же была частью его личности. Она не могла испариться бесследно, это невозможно. Республика всего лишь свернулась жалким, испуганным, зажатым калачиком где-то в самом-самом тёмном уголке глубины его подсознания. Она больше никогда не спорила с ним. Даже не пыталась вставить своё слово, не пыталась образумить или оспорить его решения. «Рациональная» часть их личности осталась наедине с самой собой, не имея полноценной возможности послушать раздражающие доводы «эмоциональной». Веймар замолчала. От созерцания собственной внешности немца отвлёк громкий, чёткий стук в дверь. О, а вот и его головная боль явилась. — Входи! — разрешил он. В комнату неуверенно заглянул Германия. Он быстро проскользнул внутрь, закрыв за собой проход. — Ты опоздал, — сухо произнёс Рейх вместо полноценного приветствия, разворачиваясь к нему лицом. — Прошу прощения, отец, — ребёнок попытался собраться с духом и принял максимально невозмутимый вид, на который только был способен. — Причина задержки в том, что… — Мне не нужны отговорки, — резко оборвал его Третий, широким, уверенным шагом возвращаясь к рабочему столу. — Ты уже потратил часть моего времени в пустую, так что перейдём сразу к сути. Как продвигается твоё задание? — Я всё сделал т-так, как вы велели, — голос ребёнка предательски дрогнул, выдавая его волнение. Усевшись обратно в кресло, старший из немцев бегло окинул мальчишку оценивающим взглядом. Он явно пытался держать себя в руках, но судя по опозданию, дрожащему голосу и напряжённым плечам, у него были некие сомнения в правильности выполнения поручения. Своё прошлое задание Германия тоже выполнил из рук вон плохо. В тот раз Рейх сказал ему подготовить устный доклад, и ребёнок провалил собственное «выступление» просто в пух и прах. Как конкретно мальчишка собирается в будущем выступать на трибуне перед целыми толпами народа, когда он не может внятно рассказать заранее подготовленный текст даже одному слушателю, было крайне щепетильным вопросом. Германия является воплощением страны, он ДОЛЖЕН уметь говорить. Люди не будут поддерживать существование того, кто не может убедить их делать это. Впрочем, видя, что с ораторскими навыками у ребёнка всё совсем печально, Третий решил попытаться зайти немного с другой стороны. На этот раз подготовляемый доклад был письменным, и мальчишке не нужно было его рассказывать. Всего лишь сделать максимально корректно, в соответствии со всеми правилами оформления документов, формулировок и терминов, а затем умудриться «защитить» собственную работу при проверке. Даже если там будут ошибки, а они совершенно точно будут — в этом Рейх даже не сомневался, но Германия сможет отстоять свою точку зрения и принятые решения или хотя бы обосновать свои косяки, то Третий «зачтёт» ему выполнение задания. — В-вот, прошу, — произнёс ребёнок, протягивая ему лист бумаги. Чтобы дотянуться до родителя через всю длину стола, мальчишке пришлось подойти к мебели чуть ли не вплотную, а затем вытянуться во весь свой скромный рост. Когда отчёт из его рук всё же забрали, он тут же отпрянул назад. Из-за резкого движения огромные, тяжёлые круглые очки слегка сползли с его носа, но Германия мгновенно подправил их обратно. Затем он застыл в немного напряжённой позе, сложив руки за спиной и максимально выпрямив спину, невольно попытавшись скопировать ту позу, которую часто принимал его отец. В купе с высоким ростом и ровной осанкой, такое простое движение мгновенно преображало старшего из немцев, зрительно делая его в десятки раз более непоколебимым и даже высокомерным. Конечно, на ребёнке эффект получался не таким сильным, но частично это всё же помогло ему казаться немного уверение, чем было на самом деле. Третий едва заметно кивнул, одобряя подход. Напрямую он ещё не рассказывал о таких тонкостях и о том, как зрительное восприятие может влиять на мнение собеседника о тебе. Германия заметил это сам, наблюдая за поведением отца со стороны, — это был хороший знак. Однако, когда Рейх всё же принялся пробегаться глазами по тексту, его небольшой прилив слабого воодушевления бесследно испарился всего за доли секунды. — Слово «preis» пишется с буквой «i», — он грубовато чиркнул прямо по листу, одним лёгким движением превращая полуофициальный документ в бесполезную макулатуру. — Ты пропустил одну… две запятые, — данное исправление тоже мгновенно оказались на бумаге. Мальчишка сдавленно потупил взгляд, опустив его куда-то вниз. Всё пошло наперекосяк уже с самого-самого старта, и это резко заставило его волноваться ещё сильнее, чем было изначально. Впрочем, обычные орфографические и пунктуационные ошибки были не так уж страшны, главное, чтобы основная суть текста была составлена правильно. Так что, для указания на следующий косяк, старшему из немцев всё же пришлось немного вчитаться в текст. — «Имущество стоимостью до 70 тысяч рейхмарок не рассматривается как часть основных средств, но учитывается как часть оборотных активов и списывается на себестоимость, — процитировал Третий. — При расчёте предела стоимости учитывается цена покупки без учёта налога на добавленную стоимость и других возмещаемых налогов». Германия замялся, не понимая, что конкретно тут было неправильно. — Я жду, — угрюмо поторопил его Рейх. — Начни говорить хоть что-нибудь. Даже невооружённым взглядом было видно, насколько огромный комок застрял у ребёнка в горле и с каким напряжённым усилием он вытолкнул его наружу. — Я… В-всё же должно быть нормально! — выдавил он из себя. — Деньги должны учитываться как часть оборотных активов и списываться на себестоимость по мере их поступления. И все н-налоги не влияют на предел стоимости! — Ты только что сам произнёс проблему. Германия растерянно завис, начав нервно бегать глазами по комнате. С его точки зрения он произнёс ровно тоже самое, что и так было написано в тексте. Понимая, что это явно растянется надолго, гораздо дольше ожидаемого, Рейх с трудом удержал себя, чтобы не закатить от недовольства глаза. — На себестоимость имущество списывается не в любой момент времени, когда мне или тебе захотелось, — сдержанно принялся пояснять он. — А конкретно тогда, когда оно поступает на производство. В твоём документе это не указано, хотя информация важная. Далее — все ли налоги не влияют на предел стоимости? — Д-да…? — неуверенно промямлил ребёнок, уже понимая, что раз разговор ушёл в эту сторону, значит что-то тут не так. Третий даже оторвался от документа и опустил на него хмурый, тяжёлый взгляд. Ради приличия он подождал ещё несколько секунд, которые немым грузом резко отяготили воздух в помещении. Этого времени хватило, чтобы Германия невольно затрясся в нервной дрожи. Однако ребёнок уже понимал, что, если он резко пойдёт на попятную и возьмёт собственные слова обратно, его отец разочаруется в нём ещё сильнее. Поэтому, собрав все крошки выдержки и воли, мальчишка остался стоять на месте. — Да, все, — в итоге твёрдо произнёс старший из немцев вместо сына. — Но во всех ли случаях без исключения? — Э-м-м… — уже совсем потеряно протянул Германия. Подсознательно он ожидал, что правильным ответом будет слово «нет», и когда это оказалось не так, его хрупкий настрой сбился окончательно. — Я н-не… не помню… — сбивчиво признался ребёнок. — Абсолютно все исключения из п-правил… — Их и не надо помнить наизусть. Где они указаны? — Рейх предпринял ещё одну попытку вытащить из него хоть что-то более или менее связное. — В н-нашем… законодательстве? — Надо же, — Третий позволил себе откинуться в кресле и слегка прикрыть глаза — его слегка утихающая на время мигрень вновь дала о себе знать, возвращая с собой и нестерпимое раздражение. — «Цена покупки учитывается без учёта указанных налогов, за исключением», — он голосом выделил ту фразу, которая в изначальном тексте отсутствовала. — И поясняешь, в каком конкретно документе указан полный перечень всех случаев. Видя, что мальчишка явно нервничает гораздо больше, чем следует, старший из немцев решил сделать небольшую паузу. Возможно, это поможет ребёнку взять себя в руки и успокоиться. Странно, он же прекрасно знал все эти вещи, о которых они сейчас говорили, но во время сдачи работы почему-то забывал определённые тонкости или просто банально не мог внятно сформулировать собственные мысли. — Deutschland, официальные вещи не терпят за собой недосказанности и двойных трактовок, — заговорил Рейх, чтобы отвлечь внимание сына на что-то более нейтральное. — Если сказать, что исключения есть, но не указать, какие именно, то в судебном разбирательстве тебя пошлют на виселицу, когда ты не сможешь доказать, что в конкретно твоём случае произошло то самое допустимое «исключение». Лучше пусть будет нудная и утомительная тавтология, чем путаница в трактовках условий. В том случае, если специально оставлять брешь в законе, то ты должен осознано это понимать, а не делать это случайно по невнимательности. Ты понял меня? — Д-да, отец. Рейх окинул его прищуренным взглядом: остаётся надеяться, что действительно понял. Немец вновь вернулся к проверке документа. — Оформление удовлетворительно, — произнёс он. — На этот раз заголовок корректен. Хм-м-м… самостоятельно пересмотри формулировки тут и тут, — Третий чиркнул по документу ещё в нескольких местах. — Суть передана верно, но язык написания не соответствует официальным документам. Когда голос родителя стал относительно спокойным, Германия даже сам успел немного расслабиться. Рейх прошёлся почти по всему документу, и «проверка» явно подходила к концу — осталось потерпеть ещё чуть-чуть, и всё. Однако, когда Третий уже в последний раз пробегался глазами по тексту, в поисках того, что он мог пропустить, его взгляд вдруг за что-то зацепился. Брови мгновенно нахмурились, а губы раздражённо искривились в каком-то проглоченном ругательстве. С трудом построенная атмосфера хоть какого-то нейтрально-положительного настроения полностью улетучилась в мгновение ока. — Ты же в курсе, что сумма из пятнадцати целых и девяти, восьми целых и семи, тридцати четырёх и восьми, двадцати семи и трёх, десяти целых и девяти процентов равняется девяноста семи и шести? — угрюмо бросил Рейх, вновь опуская тяжёлый взгляд на сына. Мальчишка явно побледнел прямо на глазах, прекрасно понимая, что данный косяк ему так просто с рук не спустят. Это уже не просто грамматическая или логическая ошибка, это самая настоящая катастрофа. Ответ задержался на целую дюжину неописуемо-долгих, растянутых секунд. Толи из-за стресса, толи ещё из-за чего-то, но Германия запутался в дробных числах и не смог быстро посчитать в уме даже такую простую операцию, как обычное сложение. — Д-да, — всё же выдохнул он. По нему было не особо понятно, действительно ли он справился с вычислением или просто наобум бросил своё согласие. Третий решил снисходительно не обращать на это внимание и оставил заминку без замечаний. — А сколько должно быть? — уточнил он. — С-с… сто. Если на лице ребёнок ещё попытался сохранить хоть какое-то подобие выдержки, то вот сомкнутые за спиной пальцы из-за всех сил вцепились в рукава одежды. Его всего забила мелкая, но явная дрожь. Так, словно бы он уже не просто мечтал сбежать отсюда куда подальше и как можно быстрее, а с неимоверным трудом насильно заставлял себя оставаться на месте. Германия довольно шумно сглотнул очередной комок в горле, и следующие его слова были уже более понятными. — В с-сумме должно быть сто процентов. — И куда делись оставшиеся два с четвертью? — без особого энтузиазма спросил Третий. Он уже давным-давно понял, что внятного ответа ему добиться не удастся: знал бы сын причину возникшей проблемы изначально, он бы так сильно не тормозил. — Я не… н-не понимаю… — Не мямли, — сухо оборвали его. Вместо того, чтобы продолжить речь более чётко, Германия сдавленно смолк окончательно. На самом деле, его губы даже продолжили шевелиться в явной попытке что-то вытолкнуть, но все звуки застряли где-то в глубине тела. Вытаскивать из него информацию пришлось буквально клещами. — Ты изменял данные, когда брал их? — «подсказал» Рейх одну из самых вероятных причин произошедшего, чтобы продвинуть дело хоть как-то. — Н-нет! — испуганно выдохнул ребёнок; сама мысль о том, чтобы что-то подделать была для него сущим кошмаром. — Нет, конечно! — Значит, ты наткнулся на чей-то грандиозный косяк и даже не заметил этого, — констатировал открывшийся факт Третий. — Какое оправдание этого безобразия ты можешь мне привести? — В-вы… вы… — сбивчиво забормотал Германия. — Вы же сами говорили, что «оправдания вам не нужны», а сейчас требуете их!!! — мальчишка всё же не выдержал внутреннего напряжения и невольно повысил голос. — Я не понимаю, почему в одном случае нужно одно, а в другом — другое! Громкий выкрик неприятно резанул по ушам, заставив Рейха едва заметно поморщиться. Чрезмерно быстрая смена интенсивности звука оказалась для него довольно неожиданной. Неприятный звон трещал в голове ещё несколько секунд уже после того, как фраза была произнесена до конца. — Я говорил, что мне не нужны «отговорки», — в отличие от сына, Третий произнёс фразу тихо и спокойно. — К-какая разница, если и то, и то является обоснованием причины ошибки! — И то, и то МОЖЕТ являться обоснованием причины ошибки, — чётко выделил голосом старший из немцев камень преткновения. Германия невольно отпрянул на пару шагов назад, при нём отец крайне редко повышал свой голос. Весь боевой настрой ребёнка полностью улетучился даже быстрее, чем появился. — «Отговорка», — продолжил свою мысль Рейх. — Это ссылка на вымышленное, несуществующие или, наоборот, искусственно созданное обстоятельство, с целью уклонения или отказа от чего-либо. «Оправдание» — это пояснение факторов справедливости или целесообразности чего-либо. Не дав мальчишке возможности вставить хоть одно слово, Третий продолжил говорить дальше, полностью забрав себе абсолютно все крохи инициативы, которые собственноручно давал сыну раньше. — Разные термины могут быть использованы в похожих ситуациях и в аналогичных контекстах, но это не делает их одним и тем же! Глупо тратить время и память, чтобы создать два совершенно одинаковых по смыслу и посылам слова. Судя по совершенно растерянному и потерянному выражению лица, ребёнок так до конца и не понял, в чём конкретно разница. Рейх едва слышно вздохнул — теперь уже ему приходилось прикладывать над собой определённое усилие, чтобы удержать себя в узде. — Одно дело, когда ты по какой-то несущественно-важной, но напрямую зависящей от тебя причине неправильно рассчитал время и выполнил задание с задержкой, — принялся пояснять он крайне очевидные, как ему самому казалось, вещи. — И совсем другое, когда ты обнаружил чужую ошибку, которая появилась независимо от тебя. Ты не мог напрямую повлиять на результаты изначальных данных, не мог их изменить, но ты мог ВЫЯСНИТЬ причину их возникновения и, по возможности, исправить её. Вместо этого, ты принёс эти данные мне, ничего о ней не сообщил, тем самым поспособствовав продвижению ошибки и дальше. Что бы было, если бы я не заметил её? Не проверил отчёт? По доброте своей душевной доверился тебе? Ведь ты же наверняка не стал бы подставлять меня, верно, сын?! — последнее слово было выплюнуто почти, как ругательство. Ему совершенно точно стоило бы выбрать более мягкое построение слов, чтобы итоговое высказывание не звучало, как прямое обвинение. Но фраза уже была произнесена, и Германия сдавленно сжался, втянув голову в плечи. Рейх замолчал и холодно прищурил глаза, ожидая, что будет дальше. Однако, даже когда теоретическая возможность перетянуть диалог в свою сторону у ребёнка появилась, он не проронил ни слова. Старший из немцев разочарованно вздохнул. Очевидно, что самая первая выделенная им ошибка была простой опечаткой, пропущенные запятые — банальной невнимательностью: текст набивался на печатной машинке вручную; а к формулировкам и вовсе можно придираться буквально до бесконечности. Даже сам Третий порой совершал логические ошибки при написании очередных законов или поправок. По сути, единственной по-настоящему существенной ошибкой здесь были лишь провороненные несоответствия процентов. Однако это всё ничуть не уменьшало его уровень оценки и не смягчало итоговой приговор — «отстоять» самого себя сын не просто «не смог», он даже не пытался. — Переделай, — Рейх одним чётким движением отправил лист бумаги в свободный полёт. Он прокатился по воздуху в паре сантиметров над поверхностью стола и приземлился прямо перед носом ребёнка. Тот тут же спохватился его забрать. — Избавься от всех глупых ошибок, исправь выделенные формулировки и вытряси, куда именно пропали эти дурацкие два процента! — распорядился Третий. — Д-да! — сдавленно бросил ребёнок. Как только документ оказался в его руках, он тут же дёрнулся в сторону выхода, явно мечтая, как можно быстрее сбежать отсюда. — Я ещё не отпустил тебя! — зло рявкнул Рейх. Германия испуганно вздрогнул, чуть ли не подпрыгнув на месте, но всё же послушно остановился. — П-прошу прощения, отец… — промямлил он себе под нос, скованно разворачиваясь обратно лицом к родителю, боясь даже поднять голову. — Я… я… я могу идти? — дрожащим голосом спросил ребёнок. Незамедлительного ответа не последовало, и молчание старшего из немцев камнем придавило мальчишку на месте. Кажется, даже воздух в помещении резко нагрелся, погружая комнату в тягучую духоту. Рейх нарочно медленно поднялся на ноги. Когда он неспешно, почти величаво, обходил свой стол и словно в замедленной съёмке приближался к ребёнку, каждый его шаг отдавался чётким стуком каблуков ботинок. Этот звук, точный, как удары часов, словно бы отчитывали время до неизбежного. Германия сдавленно прирос к одному месту, совершенно не двигаясь, не смея ни отступить, ни сбежать. Подойдя вплотную, его отец навис над ним огромной тенью, заставляя мальчишку испуганно скукожиться в плечах. — Deutschland, — сухо заговорил Третий. — Совершенно не имеет значения то, насколько логична и корректна твоя работа на самом деле; по-настоящему важным является лишь то, чтобы ты САМ был совершенно полностью уверен в том, что всё сделано правильно. Не жди, когда кто-то другой сочтёт твою работу достойной. Прояви инициативу, докажи, что она правильна, несмотря ни на что! Когда он замолчал, явно давая небольшое «окно», которым бы Германия мог воспользоваться, всё, что смог сделать ребёнок — это зажато кивнуть в согласии. Рейх окинул его весьма прохладным взглядом. — Ты должен уметь справляться со своим стрессом, — уже более спокойно продолжил говорить он. — Никому не сдались твои неразборчивые, несвязанные мямли под нос. Признаю, избавиться от заикания действительно трудно, но дикция всегда должна быть достаточно чёткой, чтобы тебя хотя бы было внятно слышно. Ты понял меня? Отвечай на вопрос. — Д-да… — с трудом выдавил из себя ребёнок. — Чётче, — оборвал его Третий. Германия вновь сглотнул ком в горле и послушно повторил, на этот раз чуть-чуть погромче. — Д-да! — Я сказал «чётче»! — рявкнул Рейх. — ДА!!! — так громко крикнул мальчишка, что от сильного рывка с него чуть не слетели очки. Германия был вынужден постоянно носить очки, его зрение было просто катастрофически ужасным. Он плохо различал мелкие предметы даже с высоты собственного роста, не говоря уже о более больших расстояниях. И самое удручающее заключалось в том, что хвалённая регенерация стран никак не могла тут помочь. Эти искажения в строении зрительных органов стали своего рода «стандартом», к которому его физическое воплощение возвращалось после повреждений. Даже если повредить глазные яблоки до критичного значения, они восстановятся в точно таком же виде, в каком и были изначально — уже с плохим зрением. Столь серьёзный физический недостаток, как и незаживающие шрамы, был следствием тех условий, в которых ребёнок невольно сформировался — в тотальной разрухе экономики. Скорее всего, данная особенность останется с ним на всю его жизнь. И вот сейчас эти самые очки, подаваясь неудержимой тряске своего хозяина, уже чуть ли не упали с самого края кончика носа. Германия боялся сделать хотя бы одно лишнее движение, даже расцепить сомкнутые за спиной руки, чтобы ненароком не разозлить отца ещё сильнее. Так что тяжёлые линзы постепенно, но неумолимо тянули аксессуар вниз. Только лишь тогда, когда угроза их падения стала совсем неизбежной, ребёнок всё же потянулся их подправить. Весьма характерным движением он потянул пальцем за дужку оправы и одним плавным движением поднял их наверх по переносице. Увиденная картина настолько сильно зацепила внимание старшего из немцев, что всего за какую-то долю мгновения его разум помутился пеленой.

«Удар!»

Германия резко отшатнулся, чуть ли не упав от неожиданности. Он схватился за пострадавшую щёку и в откровенном ужасе распахнул глаза. Рейх же замер неподвижной статуей прямо в той позе, в которой оказался, — с поднятой рукой. Третий и сам затруднился бы внятно сформулировать, что конкретно его так задело в столь простом, казалось бы, движении. Это произошло совершенно спонтанно, неожиданно. Просто прежде чем он успел осознать собственное действие, тяжёлая ладонь уже опустилась на лицо родного сына. Старший из немцев завис в прострации на долгие несколько секунд, в течение которых на него таращились широко расширенными от страха зрачками. Несмотря на дикий стресс, вместо достаточно логичной в данной ситуации реакции незамедлительного побега или нападения, Германия застыл на месте неподвижной статуей. Его буквально парализовало, он не смог бы заставить себя сдвинуться с места, даже если бы попытался. — Эмоции, — в конце концов Рейх разорвал повисшую тишину настолько сухим голосом, словно бы произошедшее было само собой разумеющимся и вообще ничего для него не значило. — Ты должен уметь контролировать свои эмоции. Вдобавок к тону, Рейх принял настолько невозмутимый вид, словно дело было совершенно не в том, что ребёнок всего лишь вынужденно подправил чёртов аксессуар на переносице, а в нечто гораздо более значимом. — В политике любой собеседник — это потенциальный враг, который совершенно не побрезгует воспользоваться абсолютно любыми способами получить стратегическую информацию, — принялся развивать свою мысль дальше. Удар не был сильным, по крайне мере настолько, чтобы вызвать чувство боли, весь шок от случившегося был обоснован исключительно неожиданностью произошедшего. — Тебя можно читать, как распахнутую настежь книгу, вообще без каких-либо трудностей. Абсолютно все твои мысли отражаются на твоём лице, что влечёт за собой… — Третий оборвался прямо по середине фразы, когда осознал одну простую вещь. Сейчас ребёнок перед ним совершено полностью не воспринимал происходящее. Его трясло уже не просто в тихом ужасе, а словно в каком-то припадке. Пытаться вдолбить ему что-то в голову абсолютно бесполезно. — Свободен, — безмятежно отмахнулся Рейх. — Можешь идти. Вместо того, чтобы хотя бы притворно-спокойным шагом покинуть его кабинет, ребёнок вылетел из него чуть ли не пулей.       Когда дверь за ним с громким грохотом захлопнулась, звук со всей силы врезал тупым ударом прямо по затылку Третьего. Это было настолько резко, что немец даже потянулся рукой потереть ноющее место и сгорбился, опустив вечно расплавленные плечи. Ему действительно пришлось приложить усилие, чтобы в этот момент удержать в себе болезненный стон. Если раньше его голова просто неприятно ныла, то теперь волны почти невыносимого жара с каждым толчком сердца били прямо по черепной коробке. Немец слегка пошатнулся, но устоял, а затем на ватных ногах вернулся к своему рабочему столу. На кресло он чуть ли не рухнул. О каких-либо делах в таком состоянии не могло идти и речи. Всё, что он сейчас был в состоянии сделать, — это полуприлечь прямо на столешницу и зарыться пальцами в собственные волосы. Никакие лекарства ему не помогали, они могли лишь временно уменьшить эффект, но не убрать его полностью. Физическое недомогание было следствием целого ряда причин, а не основным источником проблемы. Наверное, этой ночью ему стоило бы хоть немного поспать, чтобы восстановить силы, но постоянный стресс и бессонница не позволяли ему этого сделать. У него не было времени на сон, его земли были на самой грани полнейшей катастрофы, а тут ещё и это недоразумение под боком, что не способно по-нормальному выполнить даже самое элементарное задание! Рейх растерянно помотал головой, пытаясь взять себя в руки. Нет, нет, нет, Deutschland не безнадёжен, просто у него ещё слишком мало опыта для серьёзной работы. У него совершенно точно есть определённые таланты, которые всего лишь нужно найти, вытащить наружу и развить. Вдруг из собственных мыслей немца вырвала неожиданная вспышка чьих-то чужих эмоций. Третий невольно встрепенулся, рефлекторно попытавшись определить источник произошедшего, — даже его собственная мигрень послушно отступила. Он почувствовал до боли знакомое чувство. Совершенно уникальную смесь из бессильного гнева, немого отчаяния и обжигающего позора. Вот только на этот раз все эти эмоции принадлежали не Веймар. Когда немец сообразил, что произошло, он резко попытался «свернуть» собственное внимание обратно. Рейх старался никогда напрямую не следить за тем, что конкретно происходит за дверями комнаты, которую он выделил для сына. Всё же у всех должен быть небольшой уголок, где можно почувствовать себя хотя бы в относительной безопасности от всех остальных стран. Пока что ребёнок не обладал своей личной территорией, но то небольшое пространство внутри четырёх стен теперь де-факто являлась именно его «землёй». Однако вспышка была настолько яркой и настолько знакомой, что немец невольно нарушил собственноручно поставленное правило и «заглянул» в приоткрытую щёлку. Этого короткого мгновения хватило, чтобы он заметил происходящее внутри. Слёзы. Ох, ну конечно, теперь он довёл его до слёз! Теперь он злой, страшный, строгий и вообще весь такой несправедливый! Рейх позволил себе тяжело вздохнуть и пальцами осторожно потёр ноющие виски. Если просто головную боль он терпеть ещё мог, то добавившаяся к этому изнуряющая духота уже по-настоящему измучила его. Чёрт подери, он же поступает именно так не просто по собственной прихоти или из садистского желания поиздеваться над кем-то более слабым, а из-за гораздо более банальных и прозаичных причин. Веймар в своё время была вынуждена представлять свои земли на международном уровне буквально через несколько дней после того, как в принципе осознала собственное существование. По сравнению с той ситуацией, условия, в которых сейчас живёт Германия, были по-настоящему тепличными. Если сын был вынужден докладывать свои первые доклады ему, то вот сам Третий докладывал их на ковре перед другими странами. Конечно, с момента его образования до заключения Версальского Договора, который полностью уничтожил всю его жизнь, честь и чувство собственного достоинства, прошёл почти год, но всё же. Всё, что в самом худшем случае получал Германия, — это строгий выговор. Веймар же на его месте сначала подвергалась всеобщему позору прямо на глазах у десятков зрителей, а затем в добровольно-принудительном порядке лишалась части своих земель. Ещё позже и вовсе просто «принудительном». Конечно, она с самого начала была более «стабильной», ибо хотя бы сразу имела более «взрослое» сознание. Однако тотальную неопытность и отсутствие полноценной базы всех необходимых знаний это не компенсировало. Третий совершенно не считал свою строгость излишней. Несмотря на все «но», Германия является будущей самостоятельной страной. Он не должен вырасти какой-то бесхребетной тряпкой, не способной справиться даже с самыми базовыми страхами и проблемами. Однако его ситуация в корне отличалась от ситуации Веймар. И ему не предстоит пройти через те же трудности и невзгоды, что прошла она. В идеале, он в принципе не должен столкнуться с такими проблемами — если они случатся, это будет означать тотальный провал уже Рейха, как того, кто не смог предотвратить их появление. Следовательно, и внешних стрессовых факторов, которые могли бы либо сломать, либо закалить волю и дух ребёнка, у него просто не было. Это никуда не годилось. Пока не столкнёшься с трудностью лицом к лицу, никогда не узнаешь, как же решить её наилучшим образом. Теоретические знания помогают, конечно, но они не являются панацеей на все случаи жизни. Нет никакого смыла от того, чтобы «знать» решение проблемы, если тебя парализовало от страха и ты ничего не можешь сделать чисто физически. Так уж это работает, что зачастую на практике в большем выигрыше остаётся тот, кто делает хоть что-то, даже не представляя, что конкретно лучше сделать, а не тот, кто имеет представление, но не делает ничего. А раз «внешних» факторов нет, то их стоит хотя бы «сымитировать». Это как тренировка эвакуации при пожаре, когда никакого пожара нет и в помине. Если заранее несколько раз проделать процесс, пусть даже в гораздо более смягчённых условиях, когда наступит реальная опасность, справиться с ней будет гораздо проще. Однако Германия этого не осознавал, сколько бы раз Рейх не пытался ему объяснить. Понимал на словах — может быть, но не осознавал подсознательно и полноценно. Для него условия не казались «смягчёнными» просто по той причине, что именно это являлось самым тяжёлым, с чем он в принципе когда-либо сталкивался в своей короткой жизни. Он не воспринимал происходящее, как «тренировку» перед пожаром, он воспринимал это, как сам «пожар». Даже если объективно понимал, что горящее перед ним пламя является лишь достаточно реалистичной имитацией, а не реальным источником опасности. Трудно убедить ребёнка в том, что где-то там далеко находятся настоящие враги, жаждущие тебя прикончить, если самым страшным образом в его жизни является чуть-чуть смятые края листа бумаги в сомкнутых от раздражения пальцах отца. Немец ещё раз тяжело вздохнул. Нельзя опускать ситуацию на самотёк, ему нужно что-то сделать. Ребёнок всё ещё был крайне «нестабилен», и скорее всего именно по этой причине ему настолько тяжело контролировать собственное поведение. У Третьего не было возможности сделать что-то кардинальное, что бы могло помочь решить проблему. Даже небольшие изменения в законодательстве, политике и структуре управления землями занимают приличное время, а уж про какие-то глобальные перемены и вообще говорить не стоило. Он вообще не был готов к появлению наследника, почва для него никак не была организована. Размышляя, немец невольно принялся бродить глазами по комнате, и его взгляд случайно упал на странный блеск на одной из высоких полок. Хм… Он всё ещё не мог сделать что-то на официальном уровне, чтобы повысить «стабильность» сына, но вполне мог позволить им стать чуть-чуть ближе друг к другу, чтобы собственноручно «поддерживать» состояние ребёнка. Проблема заключалась в том, что — как говорится в одной немецкой пословице — «нельзя заставить любить и петь». Пока связь не будет взаимодобровольной, она не будет эффективна. Какое-то позитивное влияние, конечно, возможно, но полноценная «поддержка» между двумя воплощениями может быть только по обоюдному согласию. Иначе вместо довольно полезной штуки это превращается уже в какое-то насильственное связывание, когда один просто держит в руке цепь, а второй обмотан ею. Идея того, как именно воплотить задумку в жизнь, не отличалась оригинальностью. Всё равно шкатулка изначально предполагалась, как способ хоть немного «стабилизировать» мальчишку. Вполне логично будет использовать её для этой же цели и более прямолинейным способом. Рейх заставил себя подняться на ноги и направился к своей цели. Он остановился только лишь у самой двери чужой комнаты, что перегородила ему путь, и на секунду застыл, собираясь с силами. Раздался ровный, чёткий стук в дверь. Заходить без спроса хозяина земли — непозволительная наглость и вопиющее хамство. Даже если формально они оба живут на территории Третьего и весь особняк являлся именно его собственностью, граница его владений была чётко ограничена одним маленьким порогом. За ним уже чужое имущество. Напряжённая тишина в ответ затягивалась. Рейх сдержанно прикрыл глаза, пытаясь запихнуть свою взвинченную гордость куда подальше — сейчас она ему только мешает. — Deutschland, — позвал он максимально спокойным голосом, который только мог сделать. — Я могу войти? Фраза специально была построена, как вопрос, а не как прямой приказ его впустить. Конечно, та небольшая «власть» ребёнка в пределах его комнаты, которую ему дали, была совершенно полностью фиктивной и не имела реальной силы. Однако Рейх всё же старался уважать личное пространство сына хотя бы вот таким незамысловатым образом. Когда немая пауза затянулась настолько, что уже подползла к самой грани правил приличия, немец немного растерянно нахмурился. Он не мог уйти с ничем вот так просто, но и врываться без спросу было категорически нельзя, иначе результат не просто станет нулевым — он рискует и вовсе превратиться в отрицательный. Приняв решение немного проявить наглую настойчивость, Рейх уже потянулся зажатым кулаком, чтобы постучать ещё раз, как вдруг дверь перед ним чуть-чуть приоткрылась. — Отец? — раздался немного дрожащий голос. Германия несмело выглянул из комнаты, но лишь увидев родителя с поднятой рукой, испуганно вздрогнул и нервно дёрнулся назад. Однако каким-то чудом он заставил себя остановиться и не захлопнуть дверь обратно, всего лишь напряжённо замерев. Третий медленно опустил ладонь, осознавая, что именно вызвало такую реакцию. — Я могу войти? — терпеливо повторил он свой вопрос, стараясь принять более спокойный и расслабленный вид. Мальчишка растерянно заметался взглядом по всему окружению, но через несколько секунд смог собраться и всё же ответил. — К-конечно! — он приоткрыл дверь и отступил назад, пропуская родителя. Рейх широким шагом переступил порог и бегло осмотрел окружение. На самом деле, стоит отдать должное — Германия не выглядел так, словно бы всего минуту назад бился в бессильной истерике. Комната была совершенно целой, никаких признаков погрома. Да и одежда ребёнка прибывала пусть немного смятом, но всё же во вполне приличном состоянии. Пожалуй, лишь его глаза были слегка опухшими и покрасневшими, но за огромными линзами очков и бликов отражения света на них, этого почти не было видно. Однако, помимо всего этого, придирчивое внимание старшего из немцев невольно зацепилось за кое-что ещё. Он провёл пальцем по горизонтальной поверхности первой попавшейся мебели. На нём остались едва заметные следы — пыль. «Держи себя в руках, Третий!» — одёрнул он сам себя. «Ты пришёл сюда поговорить, а не ругаться!» Учитывая, как напряжённо замер сын, он сразу понял причину недовольства родителя. Вполне вероятно, что ему будет достаточно лишь этого небольшого «намёка», чтобы он стал тщательнее следить за порядком в своей комнате. На пару секунд Рейх сдержанно прикрыл глаза, собираясь с силами. Чёрт подери, ну почему извиняться перед кем-то настолько тяжело, даже тогда, когда ты чистосердечно признаёшь, что сам виноват в случившемся?! — Я прошу у тебя прощения, — ровно, чётко произнёс Третий, поворачиваясь к ребёнку лицом. — За удар. Ты его не заслужил. — Н-ничего страшного, — тут же неуклюже отмахнулся ребёнок, застенчиво зажившись. — Мне н-не больно… Всё в порядке! — Нет, так не пойдёт, — Рейх мотнул головой в отрицании. — Вина лежит на мне, и по негласным принципам взаимоуважения между потенциальными партнёрами мне следует её загладить. Я принёс тебе небольшой… подарок. Немец протянул ребёнку принесённую с собой шкатулку. Германия уставился на неё во все глаза, широко распахнув веки. — Ты примешь мои извинения? От удивления мальчишка даже слегка приоткрыл рот, не зная, как на нечто подобное можно реагировать. Когда Третий едва заметно прищурился, наблюдая за его реакцией, Германия вздрогнул, дёрнулся вперёд и потянулся забрать предмет. Сам шар он обхватил так осторожно и так аккуратно, словно бы ему дали самую-самую хрупкую вещь на всём белом свете. Ребёнку всегда запрещалось что-либо трогать в кабинете отца без спросу, а для того, чтобы спросить разрешения, приходилось отвлекать родителя от чего-нибудь важного. Иными словами, получить в дар не просто какую-то случайную «вещь», пусть и очень красивую, а «личную вещь из кабинета отца», действительно было для него неописуемо важно. — Я… я… — растерянно забормотал мальчишка, но потом вдруг сдавленно оборвался. Когда он продолжил говорить, его речь стала более внятной. — Конечно, я приму их, отец. Благодарю вас. Германия с неподдельным трепетом принялся разглядывать фигурку внутри. Должно быть, он не совсем до конца понимал, почему именно от девушки в шаре веет такой нехарактерной для его родителя теплотой и заботой. Когда же на лице ребёнка мелькнула растерянность и он принялся осторожно крутить шар в поиске чего-то, Рейх быстро понял причину. — Ключ внутри подставки, — подсказал он. — Она открывается снизу. Найдя искомое, ребёнок тут же аккуратно завёл шкатулку. После начала более или менее активного пользования, у игрушки обнаружился один небольшой дефект. Почему-то иногда её механизм заедал, и фигурка в шаре не начинала крутиться, хотя музыка послушно играла. Проблема решалась очень простым образом: при заведении ключом шар стоило слегка наклонить под каким-то определённым градусом — тогда всё работало так, как надо. Однако Германия так сильно старался сделать всё как можно более осторожно, что не посмел наклонять шкатулку. Несмотря на отсутствие «танца» девушки, он всё равно трепетно разглядывал фигурку, пока играла спокойная мелодия. Третий терпеливо ждал, когда ребёнок наиграется с подарком. Только лишь после того, как мелодия стихла, старший из немцев напомнил о своём присутствии тут. — Deutschland, — Рейх опустился на ближайший диван, чтобы зрительно не «давить» своим ростом и весом на ребёнка. — Позволь мне кое-что сказать. Он кивнул головой на место около себя, предлагая сыну сесть рядом. Мальчишка ненадолго замялся, всё ещё не отпуская шкатулку от груди, но затем послушно приблизился ближе и осторожно примостился на самом краешке мебели. — Совершать различные ошибки во время обучения — это нормально, — на удивление спокойно, но серьёзно заговорил Третий. Сын невольно вздрогнул, уставившись на него во все глаза. — Однако мы с тобой воплощения стран. Наши ошибки стоят дорого не только нам самим, но и нашим субъектам, людям. Наше благополучие — их благополучие, наши трудности — их. Мы не можем позволить себе бездумно распускать рукава и делать любую работу на «отвали». Рейх неспешно провёл ладонью по собственным волосам, подправляя и без того идеально-зализанную назад причёску. Небольшое движение помогло собрать разбегающиеся мысли в кучку и одновременно с этим слегка помассировать вновь тяжелеющий от жара затылок. — У меня не было того, кто бы мог научить меня не совершать различные глупости, — вновь заговорил немец. — Берлин пытался что-то сделать, конечно, но… кхм, — немного сдавленно кашлянул он. Наверное, эта небольшая заминка была буквально первым настолько явным изъяном в практически совершенном, тысячи раз отрепетированном поведении, что когда-либо слышал от него сын. — Несмотря на свой колоссальный опыт, он просто воплощение региона, а не страны, — продолжил Третий. — Ему не приходилось самолично вникать во все тонкости. Deutschland, прошу тебя услышать и осознать мои слова. Я требую от тебя идеального исполнения по той простой причине, что рано или поздно тебе придётся делать это идеально и самостоятельно, в одиночку. Когда ты станешь независимым от кого-либо, у тебя уже не будет никакого покровителя, который прикроет все твои косяки. Чем быстрее ты этому научишься, тем легче тебе будет потом. Закончив свою небольшую речь, Третий поднял голову и посмотрел прямо на ребёнка. Оказывается, пока он не смотрел на него в упор своим пристальным, прожигающим, серьёзным взглядом, Германия сам разглядывал его с огромным интересом, заинтересованностью и даже увлечённостью. Это однозначно давало понять, что он действительно слушал его, причём очень внимательно. Однако стоило только старшему из немцев поднять взгляд на сына, как тот тут же дёрнулся, заволновался, занервничал, уткнулся в пол и напряжённо застыл в неподвижной позе. Рейх едва заметно прищурился. Поддаваясь неожиданному порыву, он осторожно, медленно наклонился ближе к нему и аккуратно провёл ладонью по щеке мальчишки. Именно там, куда и пришёлся его несдержанный удар. Германия вздрогнул, но не отшатнулся и даже сам, без напора, поднял глаза обратно на родителя. Честно говоря, Третий на совершенно полном серьёзе не знал, что бы он делал, будь цвета флага на лице его сына другими. Однако каким-то чудом Германия сформировал на себе традиционный «немецкий триколор»: чёрный-красный-жёлтый. Абсолютно точно такой же, как и у самого Германского Рейха. Это несло за собой некоторые трудности, в числе которых была и та самая хроническая «нестабильность» ребёнка — люди просто не различали их. Впрочем, это совершенно точно было гораздо лучше, чем иные возможные… варианты. Сейчас, когда Рейх смотрел на него, он словно бы видел очень похожую имитацию самого себя. Точнее того, каким бы он мог быть, будь у него самого хоть какое-то «детство». У Веймар этот период в жизни просто на просто отсутствовал. Сейчас немец с трудом мог вспомнить, что конкретно она ощущала тогда, когда только-только сформировалась. Кажется, новоявленное воплощение страны просто бесцельно бродило среди руин улиц, разрушенными бомбёжками, совершенно не понимая, что конкретно происходит вокруг, и растерянно наблюдая за горем людей со стороны. Они рыдали, кричали, понуро молчали. Их душил голод, все основные запасы были съедены уже почти два года назад. Всюду свирепствовали болезни, что жутким, хриплым, кровавым кашлем и красными волдырями на коже, неспешно расползались по домам. Но хуже всего был адский, всепожирающий, невыносимый ХОЛОД, который пробирал до самых костей, от которого было невозможно спрятаться, невозможно укрыться. Все крупные котельные были неработоспособными, здания стояли без стен и окон, а одежда давно превратилась в обноски и тоже больше не грела. Ноябрьские морозы рыскали по земле, стискивая в смертельных объятиях всех, кому не посчастливилось оказаться на их пути. Вокруг было слишком много неупокоенных, посиневших, окоченевших тел. Они валялись прямо на дорогах, их уже давно никто не убирал… Великая Война так и не дошла досюда полноценно — она застряла в бесконечных окопных боях на самых границах почти всех участников. Тут не было гильз от пуль и неразорвавшихся мин. Только лишь разбитые стёкла, голод, болезни и неумолимый, беспощадный зимний холод.       Рейх слегка мотнул головой, пытаясь отогнать смутные воспоминания. Его голова опять тупо заныла от постоянной духоты, но вот всё тело неожиданно пробил самый настоящий озноб, который он мгновенно попытался скрыть, отодвинувшись от сына обратно. — Способность преодолеть свой страх тоже является важным навыком, — вновь заговорил Третий. — Чтобы получать полезные ответы, тебе нужно учиться задавать правильные вопросы, а не молчать, словно набравшая в рот воды рыба. Разговор — это инициатива. Тот, кто держит инициативу в своих руках, тот и руководит всей ситуацией. Я понимаю, что тебе нужно время, чтобы научиться этому. Однако именно времени у нас с тобой совершенно нет. Наши люди и без того уже почти десяток лет живут в постоянном ужасе перед другими странами. Если ты боишься даже меня, того, кто совершенно не желает тебе зла, то что с тобой будет, когда ты окажешься перед лицом недругов, которые только и ждут момента, когда откусить от тебя кусок твоих ресурсов? Ребёнок вновь растерянно сник, не зная, как конкретно лучше ответить на вопрос. — Можешь не отвечать, — разрешил Рейх. — Пусть это будет тебе пищей для размышления. После этих слов ненадолго повисла тишина. По какой-то причине на этот раз она даже не казалась настолько давящей и холодной. Свои мысли Третий выговорил, и ему было больше нечего добавить. Поэтому он принялся ждать ответной реакции, впрочем, не особо надеясь на немедленный эффект. Когда время отбило несколько минут, Рейх всё же решил, что сегодня ему не удастся оценить полученный его действием результат. Он уже собрался встать и покинуть комнату сына, как вдруг остановил несмелый голос: — «К-когда я стану независимым», — слегка сбивчиво повторил Германия сказанную ранее фразу. — А что в таком случае будет с вами, отец? Третий вновь посмотрел на ребёнка, стараясь всем своим видом показать, что он абсолютно спокоен и что в нём нечего опасаться. Если ему хочется научить ребёнка задавать вопросы, ему нужно дать ему хоть небольшую фору и поддержку для разбега. — Возможно, тебе достанется другая, отдельная территория, — ответил он. — В этом случае я просто останусь править на нашей текущей земле. — А возможно…? — Германия растерянно сник, так до конца и не сформулировав свои смутные, подсознательные опасения. — Вариантов целая куча, — отозвался Рейх. — И пока что у нас с тобой нет достаточно весомых аргументов, чтобы предвидеть хоть один из них. Мальчишка кивнул головой в согласии, признавая правоту собеседника. Он несмело поднял взгляд на родителя, заглянув тому прямо в глаза. — Я… я бы не хотел жить отдельно от вас, — фраза была сказана просто с неописуемой доверчивостью в голосе. Если внешние проявления эмоций Германия действительно попытался контролировать, то вот внутренние вспышки его чувств всё равно были похожи на толчки извержения вулкана, когда выплеск очередной порции раскалённой магмы на какое-то мгновение яркой вспышкой освещал всё вокруг. Детям тяжело это контролировать. Однако именно это со всеми потрохами выдавало то, что ему, Рейху, ребёнок доверял абсолютно всем сердцем. Даже несмотря на то, что в ответ он получал лишь сдержанную прохладу. — …, — Третий промолчал, пытаясь скрыть внутреннее напряжение за маской внешнего спокойствия. Жить «вместе» с ребёнком на одной территории в его планы совершенно не входило. Появление сына стало для него сплошным позором и унижением. Разумеется, никто не смел роптать об этом в открытую, даже за спиной немец улавливал лишь удивлённые, вопросительные взгляды. Чисто теоретически всем было абсолютно очевидно, каким именно образом это получилось. Однако если начинать думать в практическом ключе, то никто просто не мог поверить, что это действительно произошло вот так. Многие даже реально не верили, предпочитая строить более сложные и запутанные теории. В любом случае, на данный момент времени от ребёнка было гораздо больше проблем, чем пользы. Настолько, что даже будущие перспективы совершенно не скрашивали текущие негативные моменты. — Зафиксируй все полученные замечания сейчас, чтобы потом ничего не забыть, но саму работу отложи до завтра, — распорядился немец вместо полноценного ответа, всё же поднимаясь обратно на ноги. — После полученного стресса необходимо дать организму время для восстановления. Твоя ситуация не обязывает тратить все резервные ресурсы для выживания, следовательно, нет достаточно веской причины, чтобы не давать себе хотя бы минимального отдыха. Хроническая усталость лишь снизит внимательность и увеличит количество ошибок. Рейх широким, уверенным шагом направился прямиком к выходу из комнаты. Несмотря на собственные слова и гудящую голову, ему об отдыхе можно было только мечтать. У самого порога немец вдруг ненадолго замер: он буквально почувствовал, как ему в спину упёрся взгляд полный плохо скрываемой надежды. Третий с трудом удержал в себе тяжёлый вздох, мысленно обещая самому себе, что данное действие окончательно исчерпает весь лимит его благодушия на ближайшие дни, а лучше недели. Он слегка полуобернулся через плечо. — Хорошей ночи, Германия, — сухо пожелал Рейх. Мальчишка весь невольно вздрогнул, встрепенулся. Однако на этот раз не от страха, а от плохо скрываемой радости. — Хорошей ночи, отец, — кивнул он на удивление спокойно, без явной эмоциональной экспрессивности в действии.       Через какое-то время стало очевидно то, что, несмотря на начальные трудности, Германия постепенно начал проявлять заметный интерес именно к сфере экономики. У него возникали явные трудности, связанные с ораторскими манипуляциями, публичными выступлениями и прямым управлением людьми, с которыми он никак не мог справиться, но в мире сухих цифр, бумаг и бесконечного толкования смутных описаний законов, он явно начинал чувствовать себя в своей тарелке. Возможно, это было ещё одним следствием условий, в которых он сформировался, — устав от постоянной, бесконечной, изнуряющей инфляции, люди подсознательно молили воплощение своей страны именно о финансовой стабильности. Возможно, определённая предрасположенность к этому перешла к нему от самого Рейха, который умудрялся держать свою территорию на плаву, несмотря ни на что. А возможно, дело было в его втором… В любом случае, теперь Третьему оставалось лишь аккуратно потирать вновь вздутые от перенапряжения вены на висках и хмуро пролистывать схему очередной финансовой манипуляции по распределению сильно ограниченных средств, которую составил его сын. Германии же оставалось лишь едва заметно сжимать голову в плечи и ждать очередного выговора. Он совершенно искренне не понимал почему, несмотря на все его усилия и старания, большую часть времени родной родитель испытывает по отношению к нему молчаливую, холодную, но вполне полноценную ненависть.