Противоречивые Чувства

      Рейх едва заметно пошевелился. У него затекло, задеревенело и ныло, казалось, всё тело, а конечности совершенно не слушались приказов. Голова была жутко тяжёлой, воздуха катастрофически не хватало. Грудная клетка просто наотрез отказывалась делать более глубокий вдох. Когда немец попытался открыть глаза, он обнаружил, что его веки слиплись друг с другом и никак не хотели расходиться. Только лишь приложив определённое усилие, он смог чуть-чуть приоткрыть их. Изображение тут же поплыло, и Третий болезненно прищурился. Что-то было не так, но что именно он не мог понять просто в упор. Картинка перед глазами никак не хотела становиться более чёткой, он не мог сообразить, что конкретно видит. В комнате царил полумрак, только лишь откуда-то сзади, со стороны затылка, проникал слабый свет. Это было странно, ведь там стена, а коридор должен находиться в противоположной стороне. Да и вместо привычной картины голой стены, белого потолка и наизусть зазубренных трещинок на нём, он видел что-то другое. В темноте было трудно разглядеть обстановку, но она совершенно точно отличалась. Рейх растерянно моргнул, пытаясь привести себя в чувство, — картина перед глазами совершенно не изменилась. На стене висело что-то огромное и тёмное — этого не было раньше. Свет светил не там, где должен, и огромной люстры тут никогда не было. Если буквально секунду назад Третий с трудом смог разлепить глаза, то теперь они широко распахнулись и принялись судорожно метаться по всей остановке вокруг. Это была не «его» комната! Всего за долю мгновения всё сознание затопила бесконтрольная, иррациональная, всепоглощающая паника. Немец испуганно дёрнулся, в невольной попытке вскочить, но полноценно подняться у него не хватило сил. — Ганс? — раздался голос откуда-то со стороны. — ГДЕ Я?! — хрипло выкрикнул он. — Куда ты меня перетащил?! Когда РСФСР появился в поле его зрения откуда-то из темноты и попытался наклониться к нему, Рейх мгновенно оскалился остатками зубов и яростно отмахнулся от протянутых к нему рук. — НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ!!! — заорал он. — НЕ СМЕ… — немец резко оборвался прямо по среди фразы и хрипло закашлялся. — Кх-мей… Не-кгх… — Рейх зашёлся в громком, надрывном кашле. Он всё кашлял и кашлял, никак не мог остановиться. И без того тяжёлая голова буквально взорвалась фейерверком боли. Каждый собственный хрип отдавался глухим эхом прямо в черепную коробку, разрывая её изнутри. Третий вцепился в волосы руками и весь сжался, пытаясь удержать рвущийся наружу кашель, но никак не мог остановиться. — Фриц, фриц, успокойся, — отозвался РСФСР, легонько похлопав его по спине. — Ты в той же самой квартире, просто в другой комнате. В конце концов Рейх затих и напряжённо замер, судорожно сжимая собственную голову. Пытаясь спрятаться от неприятных ощущений, он неосознанно свернулся в комок. Парень осторожно примостился на самом-самом краешке мебели рядом. Ему пришлось сесть немного поодаль от самого немца, потому что тот прижал колени к груди, тем самым вынуждая потенциального противника соблюдать хотя бы условную дистанцию между ними. — Прости, — извинился перед ним русский. — Тебе было совсем хреново. Я решил, что не стоит оставлять тебя лежать на полу в таком состоянии. Третий едва заметно зашевелился. Он сделал глубокий, очень шумный, тяжёлый, хриплый вдох. На выдохе из него снова вырвался кашель, но столь сильного приступа, как в прошлый раз, уже не было. Получив дозу живительного кислорода, его замутнённый взгляд стал более осознанным. Он действительно больше не лежал на твёрдом полу, его разместили на каком-то небольшом диванчике. Разница была не особо заметна, всё тело невыносимо затекло и так, и так. Однако, чисто теоретически, мебель в любом случае всё же была немного мягче и удобнее, чем просто обычный матрас. Проморгавшись и сумев сообразить, что вообще происходит вокруг него, самым первым делом немец грубовато толкнул парня коленями, заставляя его сползти с дивана — тот послушно поднялся на ноги и отступил в сторону. Двигаясь немного заторможенно, словно бы в слегка замедленной сьёмке, Рейх распрямился. Он попытался встать, уперевшись руками об мебель, и натужно напрягся. Сесть полноценно у него не получилось, но Третий умудрился слегка приподняться, а затем завалился в угол между спинкой и подлокотником дивана, сумев тем самым сохранить более или менее вертикальное положение. Он с сильным прищуром осмотрел всю комнату.       В ней ему бывать ещё ни разу не приходилось. По большей части, ничего особенного она из себя не представляла. Над тем местом, где лежал немец, прямо на стене висел огромный ковёр, с каким-то затейливым вышитым рисунком. Именно его Рейх пытался разглядеть в полумраке, но никак не мог сообразить, что конкретно он видел. Чуть дальше впереди виднелись тяжёлые, плотные шторы, закрывающие окно. У противоположной стенки разместились многочисленные шкафы и полки, забитые всякой мелочью: книгами, чайным сервизом, какими-то украшениями, ещё чем-то... Неподалёку стояло кресло, очень похожее на то, что было в комнате у немца. Выход в коридор находился позади, именно оттуда и проникало искусственное освещение. Сейчас двери были слегка прикрыты, и до гостиной добиралось лишь несколько скудных лучей. Ещё между коридором и диваном, в самый угол комнаты, был втиснут стол, заваленный какой-то макулатурой. Эта комната определённо была больше, чем та, в которой заперли немца, но назвать её шикарными апартаментами всё равно язык никак не поворачивался. Тем не менее, должно быть, это вполне буквально был рабочий кабинет парня. Там, где он постоянно возится с бумажками. В целом, обстановка вокруг была доверху набита различными мелкими деталями. Третий не мог их разглядеть из-за полумрака и плывущих глаз, но он видел, что они есть. Это и близко не было похоже на голую темницу, как в английских подвалах, или даже «его» комнату с цепями на стене. Это помещение выглядело на удивление… жилым. Обычным. И какого-то чёрта этот факт принёс немцу самую капельку какого-то странного, иррационального, но облегчения. Рейх обессиленно сполз обратно на смятую подушку. — Будешь пить? — вновь раздался голос русского. Он появился в его поле зрения со стаканом. Немец прищурился, пытаясь рассмотреть жидкость внутри, — разумеется, он нихрена не увидел. — В ней ничего нет, — на всякий случай уточнил РСФСР. Третий устало прикрыл глаза. Вслух он об этом не признается, но где-то в глубине души ему уже невольно хотелось, чтобы пацан втихаря подсунул ему что-нибудь, что бы смогло хоть чуть-чуть улучшить его состояние. Грёбаные русские. Какого чёрта они всё ещё настолько «честны» с ним? — Я сам, — еле слышно рыкнул немец, попытавшись отмахнуться слабой рукой. — Не смей… нянчиться со мной… Послушно отданный ему стакан оказался невыносимо тяжёлым. Настолько, что Рейх, не ожидавший такого, даже чуть не выронил его. Ему пришлось обхватить сосуд обеими ладонями. Весь объём содержимого Третий выпил в пару огромных глотков. Утолив жажду, немец едва слышно вздохнул от крохотного облегчения и протянул пустую посуду обратно. Стакан Россия забрал, однако вместо того, чтобы сразу уйти, оставив его изнывать от мучений в одиночестве, он вновь опустился на край мебели. Когда парень осторожно протянул к нему ладонь, не спеша, словно бы спрашивая разрешение, Третий раздражённо прикрыл глаза, но сопротивляться не стал. Тонкие пальцы аккуратно огладили его сырой от пота лоб. — Ты совсем горячий, — заметил РСФСР. — Давай померяем тебе температуру. — «Померяем»? — немного заторможено переспросил Рейх, он не сразу сообразил, что конкретно предполагается сделать. — Вот, держи, — парень выудил откуда-то из темноты небольшой, вытянутый предмет. — Это градусник, — пояснил он, заметив растерянный взгляд немца. — Прижми его подмышкой и подержи минут пять. Раздражённо фыркнув, немец всё же забрал предложенный медицинский инструмент. Слабыми, непослушными пальцами он оттянул ворот рубахи и примостил градусник так, как надо. Соприкосновение стекла и металла напрямую с кожей вызвало целую стаю мелких мурашек — на контрасте с пылающим внутри огнём, они показались очень холодными. Понимая, что в ином случае русский будет сидеть с ним, пока не сделает всё, что хочет, Третий вслепую попытался пнуть его ногами, вновь сгоняя парня с дивана. Тот послушно поднялся. — Я ещё вернусь, — сообщил он. — Проваливай… — еле слышно прошептал Рейх, на полноценный голос у него уже не хватило сил. Стоило парню выйти из комнаты куда-то в коридор, как немца вновь скрутил приступ громкого, жутковатого кашля. С каждым хрипом он невольно содрогался всем телом, резкие движения сводили судорогой все мышцы, громкий звук разрывал и без того гудящую черепную коробку, а остановиться Третий никак не мог. Кашель вырывался из него против воли, даже тогда, когда его осознанно пытались сдержать. Не выдержав, немец вновь свернулся в клубок и схватился за волосы, в жалкой попытке спасти от агонии хотя бы голову. Лишь целую вечность, как показалось, спустя, приступ отпустил его, и Рейх обессиленно обмяк. Несмотря на повисшую тишину, в ушах продолжал стоять странный, неестественный гул, а сердце громко стучало где-то рядом с вскипевшими мозгами. Сознание совершенно отказалось полноценно работать, погрузив окружающую обстановку в мутную дымку. Ему не хватало ресурсов организма не только для того, чтобы обрабатывать поступающую от органов чувств информацию, но и даже просто на работу самого базового мыслительного процесса. Сколько именно он вот так пролежал, Третий не мог сказать: ощущение времени для него полностью стёрлось. В себя его смогло привести лишь лёгкое, аккуратное прикосновение к плечу, от которого он невольно вздрогнул. — …нс, — обрывисто, словно издалека, позвал его Россия. — Ну, что там? Когда и как именно русский успел вернуться обратно, немец совершенно не заметил. Негромко рыкнув, отгоняя от себя чужую руку, Рейх с трудом зашевелился. Вяло перевернувшись на спину, заторможенными движениями он самостоятельно вытащил градусник из-под одежды. Слегка трясущимися руками Третий приблизил инструмент поближе к глазам. Какое именно значение он показывает, ему понять не удалось. Изображение перед глазами плыло, и у него никак не получалось разглядеть переливание ртутной полоски внутри. Неохотно признавая очевидное поражение, Рейх раздосадовано поморщился, но всё же отдал несчастный градусник обратно русскому. — Тридцать девять, — сообщил парень. — Довольно высокая, — заметил он. Вместо ответа немец лишь слабо фыркнул. Он медленно, с огроменным трудом, перевалился обратно на бок и укрылся дурацким пледом с головой, натянув его до самой макушки. РСФСР негромко вздохнул: съежившуюся фигурку под покрывалом била весьма крупная, явная дрожь. Однако обозначенный отцом порог Третий ещё не переступил, а значит парень не имел права впихивать в него лекарство насильно. Ему оставалось лишь ждать дальше, наблюдая за его состоянием со стороны.

***

      Рейх критично осмотрел следующую вещь. Старинный, раритетный, деревянный дубовый комод, переживший на своём веку даже Венесуэльский Кризис. Вердикт был неоспорим: выбросить. Чтобы опрокинуть тяжёлую мебель, немцу пришлось налечь на него всем своим весом.

«ГРОХОТ!»

Упавший комод был с остервенением отброшен на середину комнаты, ко всему остальному мусору, скопившемуся здесь за многие годы. Следующим предметом, который попался Рейху на глаза, оказался его рабочий стол. Немец оценивающе провёл ладонью по гладкой, отполированной поверхности. Он работал за этим столом всю свою сознательную жизнь, все годы его правления в подавляющем большинстве прошли именно за ним. Скользящая ладонь наткнулась на какую-то небольшую неровность — Третий задумчиво наклонил голову, пытаясь рассмотреть, что было не так. В некоторых местах по краям стола остались небольшие царапины от ногтей. Он прекрасно помнил их. Они образовались тогда, когда Польша, в добровольно-принудительном порядке, на этом самом столе, вырывал из Веймар тот самый проклятый Данцигский коридор. Это была самая первая потеря земель для неё, та, что порвала, разорвала целостность её земель по суше на два крупных куска. Одно из первых воплощений Версальского Договора на практике. Однозначно: выбросить. Стол с огромным грохотом присоединился к ранее выброшенному комоду. Далее на суд попало кресло. Вообще, несмотря на свой возраст — как и многое остальное в этом кабинете, — оно принадлежало ещё старику-Империи: сиденье было очень удобным. С хорошей спинкой, мягкой подушкой, ровными подлокотниками. На нём было крайне комфортно работать, а если утомился, то можно было откинуться на спинку и немного отдохнуть. В целом, у Рейха никогда не было к этому креслу никаких претензий. Кроме той единственной, что Франции это кресло тоже очень нравилось и он любил нахально развалиться на нём, широко расставив ноги, пока Веймар «выплачивала» ему очередные долги. Выбросить! Ковёр присоединился ко всему остальному по той же самой причине. Его ворсинки только на первый взгляд кажутся мягкими, но, если постоять на них дольше нескольких минут, они начинают крайне неприятно вгрызаться в колени. Следующим на пути у немца оказался шкаф с посудным сервизом, который предполагался для гостей. Здесь были и чайные принадлежности, и бокалы для вина, и рюмки для крепкой выпивки, и просто стеклянные стаканы. Рейх взял один из стаканов и задумчиво повертел его в руках. Со времён его предшественника, этот сервиз заметно поредел. В основном благодаря Совку и его гигантским лапищам вместо ладоней. Русскому не хватало размера крохотных рюмок, так что с ним приходилось использовать более объёмную и, одновременно, более хрупкую посуду. Что ж… пожалуй, остатки самого сервиза всё же можно оставить. А вот шкаф из-под него выбросить. В его внутренних стеклянных стенках всегда отлично отражалось всё, что происходило в стенах этой комнаты.       Третий ещё раз окинул взглядом весь кабинет и удовлетворённо кивнул. Если обобщить, то он решил вышвырнуть отсюда практически всё, что было тут ранее. Следующим пунктом плана был осмотр личных покоев. Самое первое, что бросилось на глаза здесь, — это, конечно же, огромная, двуспальная кровать. Один лишь взгляд на которую вытаскивал из глубин памяти одну чёткую, конкретную, неоспоримую ассоциацию. «Ухажёр». Выбросить. И матрас, и подушки, и покрывала, и одеяла, и сам каркас. Всё выбросить! Нужно избавиться от мебели, от древних обоев, от дурацких коробок из-под старых подарков, штор, картин… Стоп. Рейх резко замер, переставая ломать и выбрасывать вещи в одну большую кучу, и остановился перед красивыми рамами, задумчиво окинув их взглядом. Он уже очень давно не создавал новых картин. Как-то… не до этого ему было. На полноценную, законченную работу может уйти очень много времени, а его и так катастрофически ни на что не хватало. Немец аккуратно провёл пальцем по полотну, обведя ровный, красивый, чёткий контур здания. Соборная церковь Святого Петра в Вестминстере. Сколько бы негативных ассоциаций у Рейха не было связано с самим Великобританией, всей его семейкой, с долгами, с репарациями для него и вообще всей его проклятой землёй, выбрасывать картину, изображающую один из символов Лондона, ему почему-то всё равно не хотелось. Несмотря на то, что он умел рисовать и людей, и природу, больше всего Третьего привлекала именно архитектура. Было что-то неописуемо притягательное в столь аккуратных, продуманных, чётких линиях. Каждый выступ здания был спроектирован и предусмотрен заранее. При этом любой проект, помимо украшений, обязательно предполагал за собой некое «основание». Фундамент, несущие стены, расположение и размер окон, чтобы в зависимости от местоположения по отношению к солнцу комнаты внутри были достаточно освещены. Внутренняя проектировка, обязательно выверенные выступы под трубы, отопление, канализацию, провода… Территориально-географическое расположение, в конце концов, предусматривающее роль и назначение здания, обустройство территории вокруг него и в принципе всю возможную логистику. В итоге это всё укладывается в столь ровную, аккуратную коробку, которую сверху украшают необязательными, но радующими глаз, деталями. Было во всей этой чёткой и продуманной предусмотрительности что-то неуловимо-чарующее. Ладно, пожалуй, картины всё же можно оставить. Даже несмотря на то, что рисовались они тоже по большей части под влиянием негативных эмоций и вообще не несли за собой никакой практической ценности. Немного жалко вот так запросто выбрасывать то, на создание чего когда-то давно потратил целые часы личного времени. — О-отец! — вдруг раздался слегка дрогнувший голос откуда-то со стороны.       Рейх медленно повернул голову на источник шума. Ребёнок неуверенно мялся у порога в комнату, нервно сжимая в руках какие-то листы бумаги, и никак не решался пройти внутрь. Его волнение было вполне объяснимым: во-первых, в отличие от рабочего кабинета, бывать тут мальчишке ещё как-то ни разу не доводилось. Спальня отца в принципе представлялась ему некой тёмной, жуткой пещерой, от которой веет каким-то неестественным холодом и от которой стоит держаться как можно дальше. Германия не знал, по какой именно причине от этого помещения буквально разило чем-то очень-очень-очень злым и нехорошим, какими-то крайне негативными эмоциями. Кажется, даже сам родитель старается туда не заходить, предпочитая дремать прямо в кресле за рабочим столом — тем самым, который сейчас тоже валяется разбитым и перевёрнутым. Во-вторых, в принципе видеть отца, живое воплощение негласного идеала, стоящего посреди разрушенной в хлам комнаты, среди обломков мебели, лоскутов сорванных, и порванных тканей, и прочего мусора, было для него совершенно нечто из ряда вон выходящего. Самое странное, ребёнок совершенно не ощущал от родителя волн гнева, ненависти или других эмоций. Весь учинённый погром тот делал совершенно осознанно, целенаправленно и методично. Это жуткое спокойствие даже немного… пугало. — Ты зашёл без спросу, — вместо приветствия сухо отозвался старший из немцев. — П-прошу прощения, — Германия смиренно склонил голову. — Я стучал, но вы никак не ответили. — Значит, я занят, — угрюмо ответил Рейх. — Входить на чужую территорию без прямого позволения — это вопиющее хамство. Будь на моём месте любая другая страна и находись мы в чужих владениях, своим необдуманным поступком ты бы нанёс небывалое оскорбление хозяину территории. — Я… я помню это, — немного сдавленно отозвался мальчишка. — Прошу прощения. Третий раздражённо фыркнул: сколько бы он не пытался вбить в голову ребёнка хотя бы самые базовые правила, тот раз за разом по той или иной причине нарушал их. — Зачем явился? — перевёл тему старший из немцев. — Я не вызывал тебя. Ребёнок уже было открыл рот, чтобы ответить, как неожиданно смутился и замялся. — Вы… вы в порядке? — в конце концов выдавил из себя Германия. — Что-то случилось? Третий едва заметно нахмурился, только лишь сейчас разворачиваясь к сыну всем корпусом. — А что, по-твоему, могло случиться? — угрюмо спросил он. Ребёнок испуганно зажался, по одному лишь тону голоса понимая, что невольно мог оскорбить отца, тем самым рассердив его ещё больше. — Я не… не знаю… Я слышал грохот… — Ты опять бессвязно мямлишь себе под нос! — одёрнул его Рейх. — Говори чётче! Германия вздрогнул, сглотнул комок в горле, но действительно заговорил гораздо более внятно. — Громкий шум меня встревожил. Я предположил, что, возможно, нечто не предусмотренное разозлило вас или… — вообще, изначально ребёнок хотел сказать слово «опечалило», но он вовремя оборвался, понимая, что такое построение фразы может косвенно указать на некую «слабость» родителя. — Обеспокоило. — Нет, — сухо ответил Третий. — Я занимаюсь «уборкой», — он всё же снисходительно пояснил довольно очевидную вещь. — Вышвыриваю вон старый, бесполезный, ненужный хлам. Ребёнок растерянно окинул взглядом весь учинённый погром. — Я не понимаю, отец… — немного нервно, боясь получить очередной выговор, начал он. — Разве сейчас мы не должны максимально экономить все издержки, стараясь не тратить средства на второстепенные нужды? Рейх удержал в себе раздражённый рык, но вот его недовольство всё равно достаточно ясно повисло в воздухе. — Главное слово здесь «второстепенные», — неохотно отозвался старший из немцев. На самом деле, основной причиной его злобы стало то, что по сути ребёнок был совершенно прав, — сейчас не время, чтобы тратить и без того скудные бюджеты на различные глупости. А массовая замена почти всей мебели и даже небольшая перепланировка помещений, как раз подходило под определение этих самых «глупостей». — Ты верно отметил экономический аспект положения, — заговорил Рейх. — Однако совершенно не обратил внимание на психологический. Даже мы, воплощения стран, подвержены ему, пусть и в гораздо меньшей степени, чем люди. О каких «переменах», «развитии» или «новшествах» для наших территорий может идти речь, если даже мы, наивысшее существо из всех живущих, вынуждено работать в обстановке тотального старья? Прежде чем перейти к более масштабными переменам, надо начать хотя бы со своего ближайшего окружения, — Третий говорил всё это с таким непробиваемым и невозмутимым лицом, словно бы искреннее верил в тот бред, который придумывал прямо на ходу. — Сравнивая и взвешивая различные варианты, мне совершенно без разницы, в какую конкретно сумму денег выльется обновление рабочего места, если это повысит мою общую эффективность. Германия согласно закивал головой — было не совсем ясно, действительно ли он проникся речью или решил просто не спорить с родителем. — Хорошо, я понимаю, — заверил он. — Благодарю за ответ. Позволите идти, отец? — Валяй, — отмахнулся от него Третий. Получив своё разрешение, мальчишка учтиво поклонился ему и действительно развернулся, чтобы уйти. Во время всего их короткого разговора он сжимал в руках какие-то бумаги. Старший из немцев уже собирался вернуться к своему занятию, как вдруг его внимание зацепила эта маленькая деталь. — Стой, — вдруг одёрнул его Рейх. — Что это? Сначала, кажется, Германия даже не сообразил, о чём идёт речь. Он растерянно опустил взгляд в поисках того, на что именно смотрел его отец. А затем испугано вздрогнул, дёрнулся и мгновенно завёл руки за спину, словно бы запоздало пытаясь спрятать несчастные листы. — Это… это ничего… — опять нервно и сбивчиво забормотал ребёнок. — Ничего важного! Третий подозрительно прищурился. — Ты услышал грохот, — сухо заговорил он, широким шагом начиная приближаться ближе к сыну. — Значит, был недалеко от кабинета. Значит, зачем-то шёл ко мне. Иных причин для возможного разговора в твоих руках я не вижу. Мальчишка словно бы прилип к одному месту и совершенно не мог никуда сдвинуться, пока высоченная фигура медленно приближалась к нему. Когда Рейх подошёл вплотную, он навис над ребёнком зловещей, раздражённой тенью. — Ладно, повторю свой вопрос ещё раз: что это? — Я… я хотел обратиться к вам с просьбой об одной услуге, — смиренно признался ребёнок. — Учитывая ситуацию, теперь мне кажется, что сейчас не самое подходящее время. — Вздор, — отозвался Третий. — Говори, что хотел. Германия нервно напрягся всем телом, но перечить не посмел и всё же протянул родителю злосчастные документы. Старший из немцев принялся быстро пробегаться глазами по тексту. Его брови тут же сомкнулись в каком-то недовольном выражении лица. Листы оказались неким собственноручно составленным списком из доводов и аргументации для обоснования целесообразности предложения. Суть просьбы Рейх вычленил мгновенно. — Собака, — сухо произнёс он, опуская тяжёлый взгляд на сына. — Да ты издеваешься надо мной. Ребёнок перед ним явно нервничал, но, наученный горьким опытом, из-за всех сил старался держать себя в руках. — Я всё продумал! — заверил мальчишка родителя. — Питомца рекомендуют выгуливать два раза в сутки, утром и вечером. В зависимости от предназначения, его дрессировке можно уделять разное количество времени. Учитывая то, что мне нет необходимости в боевом или сторожевом псе, на это можно тратить не более часа в сутки. Я составил подробное расписание, которое учитывает мой стандартный рабочий день, и время для заботы над питомцем. В принесённых им документах действительно были достаточно подробно расписаны все указанные вещи. Третий холодно прищурился, бегло оценивая сложившуюся ситуацию. Германия не только проговорил целых несколько предложений подряд ни разу не запнувшись, он в принципе весь как-то воодушевился: даже линзы его очков блеснули явным огоньком увлечённости. Кажется, сын действительно готовился к этому разговору. Что ж, возникшее положение обещало быть, как минимум, интересным, а возможно даже многообещающим. Так что в итоге Рейх решил немного «подыграть» ребёнку и не отказывать ему сразу. — Животные постоянно шумят, — отметил он следующий пришедший ему в голову аргумент. — Именно поэтому мой выбор пал на немецкую овчарку, — тут же нашёлся Германия. — Животные этой породы характеризуются спокойным и послушным нравом, низкой потребности в уходе, а также крайне хорошо поддаются дрессировке и воспитанию. — В твоём расписании не указано, какое именно время ты собираешься выделять для кормления пса. — Прислуга и так занимается постоянным пополнением продуктов в доме. Я уже уточнил, внесение в список постоянных покупок пищи для питомца и его своевременное кормление не составит никаких проблем, если вы всё одобрите. — Ты хочешь, чтобы я платил за прожорливость твоего потенциального питомца из своего собственного кармана? — прицепился Рейх к случайно вскрывшейся детали. — Н-нет, отец! — мгновенно замотал головой мальчишка. — Ни в коем случае! Теперь у меня есть собственное жалование. Если я буду ограничивать свои траты, то на корм, аксессуары для дрессировки и содержание питомца мне хватит средств. Третий скептически покосился на ребёнка. Та мелочь, которая полагалась ему для «карманных расходов», была совсем уж скромной. Чтобы не распустить, но одновременно всё же дать условную возможность накопить на собственные хотелки. — Я-я уточнял цены на распространённые товары, — слегка сбивчиво отозвался сын. — И расписал все предполагаемые расходы… Мне должно хватить средств. Рейх вполне удовлетворённо кивнул — выступление ему понравилось. Не без шероховатостей, конечно, но уже гораздо лучше, чем было раньше. — И в чём состоит главная проблема? — спросил старший из немцев. — Ты же пришёл просить меня об «услуге», а не о «разрешении». — Да, — подтверждающее кивнул мальчишка. — Дело в том, что породистые псы стоят очень… — не сумев удержать голос ровным, его речь предательски дрогнула. — Очень дорого. Я решил, что в первую очередь попросить о помощи вас будет наименее затратным, с точки зрения времени и финансов, способом из всех возможных вариантов. Нечто подобного Третий и ожидал. Всё же выделенное ребёнку жалование не позволяло ему создавать излишне-большие траты бюджета. Проблема была в том, что на вшивую дворнягу Рейх точно согласиться не мог, а хорошие породистые псы, с достойной родословной, действительно могут стоить чуть ли не целого состояния. При этом, отказываться от своего давнего намерения сменить осточертевшую обстановку всех покоев в угоду глупого спонтанного желания ребёнка старший из немцев совершенно не собирался. Если бы мальчишка обратился со своей просьбой раньше — можно было бы подумать. А сейчас уже поздно, Третий заранее готовил для себя определённую финансовую «подушку», которую и собирался без остатка спустить на то, чтобы полностью избавиться от всего раздражающего и навевающего плохие воспоминания мусора. Использовать своё положение, как страны, он тоже не хотел: государственной казны и так катастрофически не хватало для покрытия всех расходов. Позволить Веймар вновь выплачивать возникшие долги собственной «натурой», чтобы сократить или хотя бы отсрочить выплаты, он просто не мог. — Ты же осознаёшь, что живой питомец — это не просто бегающая игрушка? — заговорил Рейх. — Конечно, я… — И помимо постоянных трат, — довольно грубо перебил сына старший из немцев, — нужно учитывать переменные. Я не вижу ни одного упоминания о них в твоём списке. Мальчишка сдавленно замялся. — Животным свойственно болеть или получать различные травмы, — продолжил свою мысль Третий. — Это нужно учитывать при расписывании потенциальных расходов на него. Кроме того, для качественной дрессировки мало выделять просто своё личное время. Питомец должен постоянно находиться под опекой своего хозяина. Если его будут кормить чужие руки, он привыкнет к ним и откажется выполнять твои приказы. Для того, чтобы пёс в принципе признавал в тебе хозяина и не вырос эгоистичным нахалом, его нужно не только постоянно хвалить за успехи, но и бить за непослушание. Ты учитывал это? Даже получив прямую возможность ответить, Германия растерянно сник. Как только речь зашла о чём-то, что не было напрямую затронуто в его письменном детальном разборе, ребёнок опять заметно растерялся. Когда мальчишка не нашёлся, что ответить, Рейх продолжил всё перечислять и перечислять различные негативные аспекты потенциального события: — Взрослые особи не проявляют должной верности, следовательно, если в принципе говорить о питомце, то мы говорим о молодом щенке. Они не только не знают даже базовых приказов, они в принципе не знакомы с правилами допустимого поведения. Даже если взять банальный выгул: необученная псина просто не знает, что «нужду» надо терпеть до вечера. Ты осознаёшь, что достаточно длительное первое время он будет делать дурно-пахнущие кучи по всему дому, совершенно независимо от твоего нежелания убирать их самостоятельно? А сохранность мебели? Ты только что сам говорил мне, что мы должны стараться ограничивать наши траты. И тут же предлагаешь мне по доброте своей душевной закрыть глаза на все вынужденные расходы, связанные с погрызенной или исцарапанной мебелью? Не выдержав пассивного «давления» со стороны отца, ребёнок стыдливо опустил голову куда-то вниз. Он же понимал все эти вещи, он вполне честно осознавал: собака — это живое существо, а не машина. Она в принципе не может быть идеальной по умолчанию. Однако Германия искренне верил в то, что ему удастся справиться с различными трудностями, если он сможет предусмотреть их заранее. Со стороны человеческие дети выглядели такими счастливыми, когда играли со своими питомцами… Ему так хотелось ощутить что-то хотя бы близко похожее на эти чувства. — А как же… — неуверенным, испуганным, дрожащим, но всё же прорезавшимся голосом посмел возразить мальчишка. — «Психологический аспект»? Третий холодно прищурил глаза — чуть ли не в первые за всё время сын наконец-то додумался использовать против условного «противника» его собственные приёмы. — Я думаю, что необходимость заботиться о собаке поспособствует моему… — Германия ненадолго замялся, не зная, как лучше построить фразу. Он не мог настолько быстро придумывать отговорки прямо по ходу разговора, как его отец. — Развитию. Необходимость дрессировки, отдача различных приказов… Разве это не похоже на то, что мы, воплощения стран, должны уметь делать? Старший из немцев сдержанно кивнул, и окружающая его негативная аура в мгновение ока заметно ослабла. По сути, этим небольшим движением подбородка он крайне ясно выразил своё одобрение. — Что ж, признаю, аргумент достойный, — скупо похвалил своего отпрыска Рейх. — Однако обозначенные мной трудности всё ещё актуальны. Варианты решения? — Я… я буду убирать за ним, — сдавленно пообещал ребёнок. — И выделю время для кормления и ухода. — Хорошо, — уступил в этом аспекте Третий. — Что насчёт «переменных» расходов? Ребёнок поник в плечах, не проронив ни слова. Как оказалось, несмотря на тщательную и длительную подготовку, он совершенно не подумал о столь многих вещах, которые отец вывалил ему на голову, даже почти не потратив времени на размышления. — Значит, никаких животных, — сухо подвёл черту старший из немцев. Германия был вынужден неохотно кивнуть в согласии. Придумать хоть какой-нибудь достойный вариант решения проблемы он так и не смог.

***

«Хрусть!»

      Звук был довольно тихим, приглушённым, раздающимся словно бы издалека. Трудно сказать, по какой именно причине он вырвал немца из дымки воспоминай. Было в нём что-то знакомое и неестественно-жуткое. Рейх совершенно точно слышал этот звук ранее, но понять где и при каких конкретно обстоятельствах никак не мог. В попытке сообразить, что вообще происходит, Третий с трудом разлепил глаза. Изображение тут же поплыло куда-то вбок, но пару раз моргнув, немец смог частично его сфокусировать. РСФСР сидел на единственной мебели в поле зрения, помимо занятого немцем дивана, — кресле. В квартире опять царил полумрак, за окном явно была глубокая ночь, тяжёлые шторы были плотно задёрнуты, а единственный источник света вновь проникал сюда только из коридора.

«Хрусть».

Третий растерянно прищурил глаза, несмотря на совсем небольшое расстояние, всего пару метров, он плохо видел, что конкретно происходит. Парень целенаправленно и методично, по очереди, «хрустел» пальцами на одной из рук. Сначала одной из фаланг безымянного, а потом суставом мизинца, в районе костяшки. Именно эти действия и вызывали тот самый неприятный звук. Для полноценного осознания происходящего немцу потребовалось целых несколько секунд. Пацан сейчас что, вправляет сам себе сломанные кости? Догадка Рейха косвенно подтвердилась, когда Россия задрал рукав куртки на травмированной руке и частично размотал перевязку бинтов с предплечья. Освобождённый моток ткани тут же был вновь задействован по своему прямому назначению: им быстро, ловко, зафиксировали только что вправленные пальцы. Как казалось со стороны, делать самому себе перевязку всего одной рукой не доставляло парню никаких трудностей. Все его действия были так точны, что невольно можно было вывести один простой вывод: он делал это далеко не в первый раз. Закончив возиться с бинтами, здоровой рукой РСФСР достал откуда-то из карманов куртки часы и посмотрел на них. Вздохнул, весь как-то поник и сгорбился в плечах, зарывшись пальцами в седые волосы. Он сидел в такой позе, совершенно не двигаясь, около минуты. Кажется, русский даже не дышал. Не знай немец, что нечёткий силуэт перед его глазами является живой фигурой, он бы мог его даже не заметить: настолько неподвижным тот был. Лишь потом Россия слегка зашевелился: вяло потянулся, как бы с неохотой, выпрямился в позвоночнике, размял плечи и шею. Только сейчас русский поднял взгляд и заметил, наконец-то, что Третий наблюдает за ним из-под прищуренных век. — Фриц! — на его губах мгновенно расползлась совершенно типичная для него улыбка: мягкая, лёгкая и слегка весёлая. Переход между двумя состояниями: от понурой угрюмости до беззаботной нейтральной радости — был очень быстрым, почти мгновенным, но при этом совершенно гладким. Это не было похоже на притворство: РСФСР заметно расцвёл прямо на глазах так, словно бы увидел хорошего давнего знакомого. Невзирая на всю ситуацию, действие выглядело просто максимально правдоподобным. — Ну, как ты себя чувствуешь? — спросил он, вставая на ноги и в несколько небольших шагов преодолевая разделяющие их пространство. Русский осторожно опустился рядом с немцем и, не встретив яркого сопротивления с его стороны, аккуратно примостился на самом краешке дивана. Третий действительно не стал отталкивать его. Вместо этого он с трудом пошевелился, через силу заставляя одеревеневшие конечности слушаться приказов. Получилось довольно хреново: даже прилагая определённое усилие, заставить двигаться вдруг ставшим невообразимо-тяжёлым тело оказалось непросто. Пока Россия не задал этот вопрос, о своём самочувствии Рейх даже не думал. Попытавшись прислушаться с собственным ощущениям, ему далеко не сразу удалось внятно сформулировать ответ. «Никак». Он никак себя не чувствовал. Ну, то есть, конечно, немец осознавал, что его голова всё ещё разрывается от боли и тяжести, всё нутро горит от повышенной температуры, а вялые конечности окончательно затекли от долгого пребывания на твёрдой, неудобной поверхности, но глобально он всего этого просто не ощущал. Либо сигналы тела доходили до мозга с большой задержкой, либо у сознания уже просто не оставалось резервных ресурсов, чтобы анализировать ситуацию. Жаловаться или как-либо по-другому описывать свои затуманенные ощущения Третий совершенно не собирался. — Пере… лом? — вместо этого тихо спросил он, из его глотки вырвался лишь еле-еле слышимый, сиплый хрип. — Да не, просто маленький вывих, — улыбнулся Россия. — Неудачно врезался в дверь. «Маленький» — немец скептически прищурился. Даже в таком состоянии, в котором прибывал он, было очевидно, что ситуация русского совершенно точно не была «простой». Случайный вывих всего-то двух костей одновременно, или сколько он там себе вправил? — Ты бы лучше о себе подумал, — легкомысленно отмахнулся парень, явно уловив общую суть его мыслей. — Тебе становится всё хуже. — Не твоё… дело, — вяло фыркнул Рейх. — Ну, вообще-то моё, — возразил Россия. — Я же отвечаю за твоё здоровье. Если рассматривать ситуацию с точки зрения русского, то аргумент был вполне логичным. Придумывать в ответ какую-нибудь колкость или просто причину для очередного недовольства у немца не хватило сил. — Что со мной? — в итоге неохотно заговорил он, чтобы произнести хоть что-нибудь и не казаться настолько ослабленным. — Мне так плохо… — как именно он сформулировал последнюю фразу, Рейх сообразил уже после того, как произнёс её. — Внутренний конфликт противоречивых чувств? — пожал плечами русский. — Но если серьёзно, то я не знаю. Тебя лихорадит, как при инфекционных заболеваниях, но от нас с отцом ты заразиться ничем не мог. Возможно, это такая попытка твоего организма адаптироваться к стрессовой ситуации. — Обычный стресс… не вызывает… — вяло возразил Третий. — Таких осложнений… Он говорил очень тихо, крайне медленно, с трудом выталкивая слова из глотки. Воздуха совершенно не хватало, едва слышимая речь получалась лишь на редких выдохах. При этом сделать более глубокий вдох, чтобы насытить организм живительным кислородом, тело категорически отказывалось. Однако Россия не торопил его, лишь едва заметно наклонялся ближе, явно для того, чтобы лучше слышать почти неразборчивую речь. Даже примерно понимая суть фразы ещё до её окончания, парень всё равно терпеливо ждал, пока будут произнесены все слова. — «Обычный» нет, — согласился он. — А вот «хронический» запросто может и убить. — Не дождёшься… — фыркнул немец. — После всего… я не сдохну… вот так… — Очень на это надеюсь, — на удивление серьёзно отозвался русский. — Твоя смерть принесёт нам кучу лишних проблем, разгребать которые у меня нет никакого желания. А ещё мне придётся вручную вычищать от твоего пепла весь плед и диван — ты хоть представляешь, какая это морока? Он же ничем не отстирывается. Последние предложения были произнесены с настолько невозмутимым и непробиваемым выражением лица, что, даже несмотря на своё состояние, Рейх не удержался и кратко прыснул в смехе. — Хах, как прямолинейно… — вяло улыбнулся немец. Его губы растянулись в совсем слабом подобии радости, выражение лица получилось скорее измученным. Однако действие было вполне искренним — фраза действительно рассмешила немца. Даже если объективно ничего смешного в ситуации совершенно не было. — Зато честно, — Россия тоже улыбнулся своей мягкой, ободряющей улыбкой. По какой-то причине только лишь сейчас, после череды крайне неприятных воспоминаний, Рейх невольно заметил, что молодой русский был далеко не первым воплощением страны в его жизни, который настолько часто растягивал губы в соответствующем выражении лица. Причём не той самой «лёгкой и вежливой улыбкой», какую принято постоянно носить на лице в Европе, а какой-то иной, более эмоциональной. Раньше Третий просто не обращал на это внимания, но если хоть немного подумать, то ведь Russland действительно очень часто улыбался. Однако в отличие от «ухажёра», его улыбка почему-то была абсолютно другой и совершенно не воспринималась, как нечто похожее. Трудно сформулировать, в чём именно были различия. Казалось бы, они оба строили достаточно «мягкое» или «весёлое» выражении лица, но всё же что-то незримое в них отличалось. Словно бы американец всегда улыбался, в первую очередь, только для самого себя — тогда, когда у него действительно было отличное настроение. Другое дело в том, что у него почти всегда какой-то оптимистичный настрой и слегка нахальная улыбка в принципе редко покидает его лицо. А вот русский улыбался для других — чтобы успокоить или вселить уверенность. Возможно даже используя это как один из видов собственного самообмана. Лишь сейчас, щурясь в полумраке комнаты, пытаясь разглядеть слегка расплывающееся перед глазами изображение, немец обратил внимание на то, что в столь простом движении на лице парня невольно проскальзывала почти незаметная внешне, но очень глубокая тоска. Возможно, ему это просто показалось, либо измученное сознание воспринимало реальность в какой-то странной, искажённой форме. Полноценно осознать своё неожиданное открытие Рейх не смог, его усталость всё же сделала своё дело: он начал клевать носом, а глаза стали предательски слипаться обратно. Как бы сильно ему не хотелось вновь проваливаться в собственные кошмары, постепенно уничтожающие его изнутри, противиться тотальному истощению было совершенно невозможно. Ускользающая мысль никак не хотела полноценно сформировываться в хоть какую-то более или менее вменяемую форму. Впрочем, это каким-то образом не помешало немцу всё же спросить то, что уже давно не давало ему покоя. — Что он… с тобой… делает? — тихо, почти беззвучно прошептал Рейх и поднял мутный взгляд наверх. — Чем… шантажирует? Затуманенное сознание не до конца сообразило, что Россия не сдержался и предательски поморщился, словно бы от зубной боли. Им обоим было прекрасно понятно, о ком конкретно идёт речь. — Я не обязан отчитываться перед тобой, Ганс, — уклончиво ответил он. «Не обязан», — будь Третий сейчас в сознании, его бы крайне смутило такое построение фразы. Но сейчас он был слишком измотан. — Спи, фриц, — совершенно спокойно произнёс РСФСР. — Только забиваешь себе голову всякой ерундой. Сначала Рейх даже вполне искренне попытался отмахнуться от предложения — упрямо ускользающая мысль так зацепила его, что он просто безумно хотел понять её и разобраться. Однако, когда ему аккуратно подправили сбившийся, смятый плед и накрыли им сверху, очередной тревожный сон всё же сморил его. Немец обессиленно обмяк. — Угу, и тебе спокойной ночи, — вздохнул РСФСР, невольно потирая собственные глаза. На часах была поздняя ночь, а это значило то, что, в отличие от Третьего, его собственное «рабочее время» только-только начиналось — на востоке уже светло.

***

      Чужой внимательный взгляд в собственную спину Рейх заметил довольно быстро, но он заставил себя сохранить внешнюю невозмутимость. Не только его идеально расправленные плечи не дрогнули, даже сложенные за спиной руки совершенно не шелохнулись и остались лежать в точно таком же, полурасслабленном, положении, в каком они и были. Сейчас любые попытки коммуникации со стороны других стран вызывали у немца резко-негативные ассоциации, и он совершенно не хотел подставляться под очередной удар. Однако на этот раз потенциальный собеседник был достаточно терпелив, чтобы стойко выжидать подходящий момент, и достаточно вежлив, чтобы не утягивать его в диалог насильно. Больше всего на свете Третьему сейчас хотелось наплевать на все грёбаные правила приличия и просто нагло проигнорировать происходящее, но в открытую пренебречь столь явной, пусть и негласной «просьбой» на разговор будет крайне невежливо. Это могло обернуться лишними проблемами в будущем, которые немцу были совершенно не нужны. Так что в итоге Третий позволил себе напоследок едва заметно закатить глаза, собираясь с силами, а затем полуобернулся на другую страну и снисходительно кивнул ему, по сути давая тому прямое разрешение приблизиться к себе. Королевство Италия заметно встрепенулся. Это было похоже на то, словно бы стая голодных стервятников неожиданно учуяла запах крови одного из своих. «Раненного» вычислили довольно быстро, но напасть в открытую пока никто не решается. Ослабленный хищник — лёгкая добыча. Когда стая постепенно загибается от голода в полном своём составе, включая даже вожаков, на существование морального барьера перед стадией каннибализма уже никто не обращает внимания. Однако те, кто был поумнее, понимали: даже будучи раненным, дикий зверь всё равно будет защищаться до последнего. Так что лезть в открытый бой с ним было бы крайне неразумно. Тогда остаётся другой путь: дипломатия. Если «поможешь» в беде сейчас, то в будущем все затраты обязательно окупятся. Таким образом можно получить, как минимум, полезного единомышленника. Как максимум: погрязшего в долгах перед тобой неудачника. Довольно выгодное вложение с любой стороны. Рейх совершенно полностью осознавал всё это. Он уже наступал на эти грабли раньше и чётко понимал, на что конкретно целятся все те, кто сейчас пытается его окружить. Стервятники чувствовали витавшую в воздухе слабость и осторожно начинали кружить вокруг своего собрата, поджидая подходящий момент. И вот один из них шагнул вперёд. — Рейх, уверяю Вас, мой фашизм — это крайне перспективная идеология! — без особых прелюдий начал свою речь Италия. Он уже был далеко не первым, кто пытался подбить немца на нечто подобное, и, по-видимому, именно поэтому решил сразу перейти к сути своей «просьбы». В мире политики следование единой или хотя бы очень схожей идеологии было крайне значимым фактором. Страны могли сближаться друг с другом на основе самых разнообразных почв, начиная от близкородственных связей (одним из следствий которых были похожие друг на друга языки и культура), заканчивая каким-нибудь единым направлением поддерживаемой среди людей религии. Именно на основе этих факторов весь мир негласно делился на несколько противоборствующих друг с другом «групп». Европа жила отдельно, Восток — отдельно, а какой-нибудь США в принципе ни с кем себя не отожествлял и был как бы сам по себе. Внутри более больших общностей неизбежно возникали более мелкие дробления. Однако среди всего этого разнообразия, именно следование идентичной идеологии негласно воспринималось, как нечто крайне… близкое. Во многих значениях этого слова. Другие страны буквально чуяли повисшую в воздухе «нестабильность» и ослабленное, уязвимое состояние. Совершенно характерные особенности для приближающихся перемен. И пусть слова «революция» или «переворот» пока ещё никем не произносились в слух и в открытую, явственные признаки каких-то изменений уже чётко ощущались. Какой бы осторожной не была подготовка к ним, условные противники были слишком внимательными и осторожными, чтобы проворонить настолько значимое событие прямо у них под боком. Оставшиеся ошмётки Веймарской Республики доживали свои последние месяцы; Третий был готов пойти на очень многое, чтобы о ней вообще навсегда забыли. Он больше не та глупая, наивная дурочка, какой была она; он заставит другие страны считаться с ним и его настоящим именем. — В основе моей идеологии стоит принцип распространения среди людей глубокого почитания и возвышения их страны… — продолжал толкать свою речь Италия. Возможно, сама по себе идея о смене направления движения в вопросах общественно-политического движения была не такой уж и плохой. В какой-то степени, учитывая планы Рейха, это даже само собой напрашивалось. Однако в процессе подготовки к осуществлению своей задумки всплыла одна крайне неприятная деталь. Коммунизм. Идеи которого в последнее время совершено магическим образом вдруг стали крайне популярны среди немецкого народа. Невольно возникал целый ряд вопросов. Кто спонсировал людей на его земле? Кто подстрекал их к активным действиям? Кто навязывал среди народа отличные от самого Рейха идеи? Ничто и никогда не бывает просто так. Если коммунистическая партия начала свои активные действия при том факторе, что сам Третий старался не давать им излишней вольности, значит кто-то извне осторожно подкидывал им ресурсы. Поверить в тот банальный факт, что его люди просто доверяли коммунистам, и именно поэтому отдавали им свои голоса, немец просто не мог. Хотя на самом деле, определённая логика в этом была. Республиканскую модель правления, которой Рейх был вынужден придерживаться из-за наложенных на него ограничений, немецкий народ ненавидел всей душой. Она прочно и безоговорочно ассоциировалась у них с бесконечным унижением, слабостью, бедностью и позором. Сильнее людей Веймарскую Республику ненавидел только лишь сам Третий. И вот у них есть какая-никакая альтернатива — социализм, коммунизм. Это не демократия США, не либерализм Великобритании и даже не консерватизм Франции; это нечто совершенно отличное от всех них. Почему бы не поддержать движение той страны, с которой всегда было крепкое и позитивное сотрудничество? Было лишь одно глобальное «но», которое на корню пресекало все возможные размышления в ту сторону: это всё было так похоже на… на «ухажёра». На то, как он осторожно, медленно обвивал его дополнительными цепями и договорами, постепенно всё сильнее и сильнее усиливая материальную и физическую зависимость от него. Рейх не мог позволить самому себе добровольно войти в ту же самую ловушку ещё раз. Принимать чью-то чужую идеологию было равносильно для него мгновенному проигрышу. Это могло подправить его положение прямо здесь и сейчас, но совершенно не имело никаких перспектив в будущем. Ему нужно было что-то совершенно иное, что-то… «своё».       Третий слушал собеседника вполуха, не особо вникая в его речь. Он всего лишь продолжал учтиво наклонять голову, как бы показывая этим, что внимательно слушает, и периодически вежливо кивал, чтобы продолжать имитировать мнимый интерес и дальше. — Моя нация заслуживает большего уважения в мире! — весьма эмоционально заявил итальянец. «Нация», — слово невольно, неожиданно зацепило внимание немца. Он даже обернулся на собеседника. Действительно. Это ведь было именно то, что так искал Третий. Его люди были истощены, по-настоящему измучены, практически точно так же, как и воплощение их страны. Постоянные кризисы, голод, безработица, нищета, инфляция… О, Господи, чёртова инфляция! Сейчас Рейх уже с трудом мог представить, каким именно образом он выдержал её в прошлый раз. Он помнит, как его люди прямо на улицах буквально сжигали бесполезные пачки обесценившихся денег, чтобы хоть немного согреться. Цены возрастали вдвое всего за три дня, а за месяц — в тысячу. Дети играли банкнотами, строя из них бумажные замки или разрезая их на вырезки оригами и бумажных змеев. Взрослые обклеивали стены внутри домов купюрами номиналом в одну марку — это было гораздо выгоднее, чем покупать рулон даже самых дешёвых обоев. Теперь немец всеми силами пытался сдержать именно инфляцию, чтобы хотя бы цены на банальный хлеб не достигали двенадцатизначных значений. Двенадцатизначных! Одна, всего ОДНА буханка стоила порядка 200 000 000 000 марок! Повышение налогов помогло в этом, но вызвало сильное недовольство людей, которые и так еле-еле сводили концы с концами. Они и так уже давно недолюбливали вынужденную политику своего государства, а теперь сдерживать свой негатив им становится всё труднее и труднее. Самое отстойное состояло в том, что Рейх прекрасно понимал чувства и эмоции своих людей. Они были истерзаны Версальским Договором, доведены практически до полного отчаяния. Если в прошлые годы он ещё умудрялся раз за разом заставлять их продолжать свою работу, несмотря ни на что, то на этот раз дело было гораздо, гораздо хуже. Золотые Двадцатые вскружили им головы, довели до экстаза. Легко потерять самообладание, когда все твои мечты исполняются, как по мановению волшебной палочки. Они не были готовы настолько резко свалиться с горы обратно в грязную канаву. Как и сам Рейх, собственно говоря. И теперь Третьему была нужна какая-то идея. Искра. Вспышка. Что-то очень яркое, заразное, способное буквально ослепить людей и вновь зажечь в них пламя неудержимого желания отдавать последние крошки собственных сил на благо своей страны. Он не мог, да и совершенно не хотел и дальше цепляться за остервеневшую ему республиканскую модель правления, но всё больше усиливающегося влияния со стороны коммунистов немец тоже подсознательно опасался. Ему не подходил ни один из вариантов. Рейх искал что-то совершенно новое, что-то другое. И Королевство Италия только что невольно подарил ему эту идею. «Нация». Выход из ситуации такой простой и изящный. Ведь немец искал не просто способ сохранить свои шаткие позиции в мире, ему нужно было что-то сделать с хронической «нестабильностью» своего сына. Если Deutschland буквально станет символом возрождения, нового рассвета своей нации, своего народа, то... И это будут не просто красивые слова ради слов, данную задачу действительно можно поставить во главу всего своего правления. Итальянский фашизм в чистом своём виде Рейха не привлекал. КИ не имел прямых наследников, так что его концентрирование на тоталитарном правлении в виде себя единственного было вполне логичным. Кроме того, итальянец исторически характеризовался крайне сильным соблазном к религии — столь тесная близость с Ватиканом явно оказывала на него влияние. Так что этот фактор имел определённое отражение в его политике. Немец, в свою очередь, вполне осознанно признавал плюсы религии, как полезного инструмента влияния на людей, но сам не особо проникался ею. Даже несмотря на то, что порой допускал в своём лексиконе упоминания некого негласного божества, при этом он не особо старался вкладывать в обращение некий «сакральный» смысл. Для него упоминание Бога было скорее просто устоявшимся речевым оборотом, распространённость и укоренённость которого глупо отрицать. Однако сосредоточение Италией внимания на важности определённой расы и национальности людей, Рейха привлекло. Страны в принципе по своей сути являются прямым воплощением определённого народа. Логично стараться максимизировать свои усилия на благополучии именно твоих людей, а не всех остальных нахлебников, проживающих на твоей земле и на твоих ресурсах. — Ваши слова меня крайне заинтриговали, — благосклонно отозвался немец, когда заготовленная речь собеседника подошла к концу. — Однако надеюсь на ваше понимание: я не могу принять чёткое решение прямо сейчас. Такие вещи не решаются по щелчку пальцев. Несмотря на уклончивый по своей сути, пусть и вежливый ответ, Королевство всё равно расплылся в широкой, победоносной улыбке. У него были причины считать, что, в отличие от всех остальных, именно его аргументы действительно могли быть приняты во внимание. — Разумеется, как вам будет угодно… мой фюрер, — он даже слегка поклонился ему. В самый первый раз это обращение было произнесено скорее в шутку с небольшой долей лести, чем на полном серьёзе. Третий невольно усмехнулся — ему понравилось. Приятно, когда другая страна достаточно хорошо разбирается в культуре твоего народа и языка, чтобы сказать нечто подобное. Ведь немецкое слово «Führer» буквально имело значение «лидера», «руководителя» или «вождя». Обращаясь к нему так, Италия словно бы подчёркивал, что он признаёт именно его, Рейха, как бесспорного правителя немецких земель. Королевство не ждёт кого-то иного, кто бы мог сменить Веймарскую Республику на этом посту, он ожидает, что сам Третий удержит власть в своих руках. Следовательно, и сотрудничать в будущем он планирует именно с ним. Ещё один невольный положительный плюс в копилку КИ.       Однако для осуществления своей задумки прежде всего ему были нужны союзники. Кто потенциально мог бы согласиться хотя бы на временное сотрудничество с общепризнанным «неудачником» и «слабаком», да ещё и на условиях этого самого слабака? Логично предположить, что только точно такой же неудачник. — Ой-вей, глянь, как разбежался! — вместо предполагаемого согласия заявил ему Израиль. Евреев ненавидели лютой ненавистью абсолютно все. Никто и никогда не признавался в этом в открытую, но неприязнь так или иначе испытывали. Они были не такими, как все, но они были везде. Воплощение их народа даже страной-то назвать было нельзя, по той простой причине, что именно «страной» он как раз таки и не являлся. Ведь у него не было собственной территории. У него даже имени-то по сути не было — «Израиль» — это то, как он сам себя называл. Третий слабо разбирался, по какой именно причине это воплощение не хотело присваивать себе имя своего древнего предшественника: Иудеи. Да и почему он в принципе всё ещё не слился воедино с Палестиной тоже было неочевидно. Короче говоря, то, как именно он в принципе всё ещё продолжал существовать, не имея чьей-либо прямой «поддержки», оставалось непостижимой загадкой. Однако воплощение еврейского народа не только всё ещё «существовало», оно крайне активно ставило палки в колёса буквально всем во всём мире. — Я дал твоим людям крышу над головой и хорошие рабочие места, — всё ещё пытаясь держать себя в руках, произнёс Рейх. — И вот это твоя благодарность? — Мой народ ничего от тебя не получал! — возразил ему еврей. — Всё, данное нам, мы заработали сами долгим, упорным трудом! Это была ложь. Чистая, стопроцентная, наглая ложь. Если бы Третий не позволял этим паразитам просачиваться в его систему, они бы не чувствовали себя на его земле настолько вольно и свободно. Если бы он не позволял им занимать важные места, их «воплощение» вообще бы не имело даже той крошки влияния, которое ему перепало. Большинство евреев не отожествляло себя с той страной, на территории которой они живут. Несмотря на то, что они говорили на языке этой страны, соблюдали (или в наглую нарушали) законы этой страны, частично поддерживали культуру этой страны, в одежде, еде или празднествах, они никогда не считали себя представителями народа этой страны. Они сидели со всеми вместе в одной лодке, но всегда были как бы немного в стороне. Чистокровные немцы практически всегда являются очень хорошими, ответственными, аккуратными исполнителями. Они делают свою работу быстро и качественно, максимально приближенно к недостижимому идеалу. Однако именно из-за этой предрасположенности руководители из них получаются не очень: они просто не успевают постоянно подстраиваться под всё время меняющиеся критерии обстановки. И вот именно эту узкую нишу как раз таки и нашли для себя евреи. Их, в отличие от германского народа, жизнь в постоянном окружении самых разных других народов, заставила выработать в себе именно феноменальную скорость адаптации к абсолютно любым новым условиям. Основная проблема была даже не в том, что они в принципе постепенно просачивались на все возможные руководящие должности, во всех возможных отраслях, а в том, что за собой они тащили соплеменников. Евреи были подобны тараканам: если увидел глазами хоть одного — знай, рядом их уже несколько десятков. Они всегда помогали друг другу, считали это крайне важным аспектом их собственной «культуры». Если еврей занимал какую-нибудь более или менее важную должность, то всего через пару лет все его заместители, помощники и все младшие, локальные, начальники неизменно становились именно евреями. Кроме того, они были весьма разносторонними. Не только банковская и финансовая сферы переполнились этими паразитами, они были вообще везде: и в малом бизнесе, и в крупном, и в подпольном, и в искусстве, и в культуре… Буквально, куда не плюнь, везде наткнёшься на их нахальную наглость. Рейх прекрасно знал всё это, понимал и осознавал всю опасность ситуации, но просто не мог полноценно мешать им плодиться на его земле и дальше. Да и чего уж скрывать очевидный факт: они были полезны. Возможно даже именно благодаря содействию скупых евреев его внутренняя и внешняя экономика всё ещё продолжала держаться на последнем издыхании, несмотря на все те трудности, с которыми была вынуждена столкнуться Веймар. Однако немцу совершенно не нравилось то, что эти люди не были верны ему полноценно — тому воплощению, на чьей территории они жили и чьи ресурсы потребляли. Он не был для них «хозяином», они поддерживали — или даже скорее просто «не мешали» — его начинаниям и замыслам ровно до тех пор, пока это соответствовало их собственным интересам. Для полноценного осуществления своих планов Третьему нужна была покорность всех людей на его землях. И своевольные евреи, захватившие подавляющее большинство всех руководящих должностей, крайне сильно мешали его планам. Какие-либо радикальные меры стоят весьма дорого, и они крайне рискованны. Поэтому сначала немец и попытался «договориться» с воплощением их народа по-хорошему. Даже несмотря на то, что устроить с ним личную встречу крайне проблематично. Глобально условия Рейха были не так уж и плохи, по крайней мере на его собственный взгляд: ты просто не лезешь в мои дела и не мешаешь мне делать то, что я хочу. Однако чёртов еврей оказался слишком горд и своеволен, чтобы уступить даже в таком незначительном аспекте. — Ты заплатишь мне за это, — хмуро пообещал немец. — Ну, шо вы мне тут начинаете! — закатил глаза Израиль. — Все мы тут большой клавиш маленького рояля! Шлифоньте чьи-нибудь другие уши!       Третий не уловил смысл и половины сказанных слов, но, кажется, столь красноречивыми выражениями его просто послали куда подальше. Что ж, раз в данном аспекте произошла отсечка, то стоило направить свои усилия в другое русло. Помимо союзников среди себе подобных существ, ему ещё нужен был человек. Такой, который сможет повести за собой других людей, такой, кто сможет разделить его идеи и совершенно полностью посвятить себя их воплощению. И у Рейха был один такой на примете. Он уже довольно давно пытался привлечь к себе его внимание, и, кажется, теперь пришло время обратить на него свой взор. Большинство людей даже не знали, что ими правят какие-то там «воплощения стран». Однако те, кто был поближе к верхушке власти кое-что понимали. И конкретно этот «кое-что» определённо понимал. Слишком уж целенаправленны и упрямы были его действия. Сами по себе идеи национализма возникли на земле Третьего уже довольно давно, буквально с момента его образования в этом мире. Ему не было необходимости лично заниматься созданием и организацией мелких политических движений, с этой работой отлично справлялись и люди. Будучи скованным со всех сторон ограничениями, Рейх не имел права в открытую поддерживать любое иное движение, кроме того единственного, которое ему навязали со стороны. Однако он вполне мог «позволять» существовать иным точкам зрения среди его народа, периодически осторожно подкидывая им ресурсы, чтобы они не загнулись окончательно. Национал-социалистическая немецкая рабочая партия была именно одной из таких. Она никогда не пользовалась огромной популярностью, на выборах её проценты не доползали даже до одного десятка. Этого хватало, чтобы она продолжала из последних сил удерживать в парламенте несколько мест, но не более того. Их голоса вообще ничего не значили. Рейх всегда невольно симпатизировал риторике этого человека. Он умел увлекать других людей, умел красиво извернуть ситуацию в нужное ему русло, каким-то образом умудрялся тонко чувствовать настроение и состояние воплощения своей страны. С точки зрения политики, достаточно выгодно держать на своей земле хотя бы парочку «запасных» вариантов, к которым можно было бы обратиться в случае необходимости. И уже существующая база на основе национал-социалистической партии была крайне удобным плацдармом для будущих планов Третьего. Ему даже менять ничего не надо было, лишь чуть-чуть направить акцент в более нужное ему русло. Биография потенциального избранника тоже невольно симпатизировала Рейху. Этот человек был взрослым мужчиной в самом расцвете сил. Он не только «застал» и «пережил» на своей памяти Великую Войну, он был её прямым участником. Причём, в одной из самых незначительных, приземлённых ролей — простого рядового солдата. Его взгляд на эти события не был искажён властью и богатством. Он на собственной шкуре познал все отрицательные последствия Версальского договора. И именно этот унизительный во всех смыслах пакт ознаменовал цель и суть его политической деятельности. Пожалуй, последним аргументом, который однозначно склонял чашу размышлений в его сторону, было то, что этот человек до самой глубины сердца, всей душой, любил свою страну. Он и в буквальном, и в переносном значении фразы был готов на всё ради её благополучия. Столь рьяный патриотизм являлся довольно редким явлением. Пожалуй, он действительно заслуживал его внимания. Ему будет дан шанс доказать свои чувства настоящим делом, а не простыми словами и пустой имитацией активной деятельности.       Однако перед переходом к непосредственным действиям начала осуществления своей задумки стоило обязательно учитывать ещё один мешающий фактор: Deutschland всё ещё слишком слаб, чтобы выдержать намечающийся переворот власти. Нужно было каким-то образом «подготовить» его к предстоящим нагрузкам. Третий и так уже перепробовал кучу разных вариантов, чтобы улучшить состояние своего отпрыска. Какой ещё способ можно придумать? Хм-м-м… что он там просил у него, собаку? Если подумать, то необходимость самому оставаться в достаточном здравии, чтобы хотя бы заботиться о питомце, может стать вполне хорошим стимулом для ребёнка выдержать все трудности. Что ж, ладно. Лучше выбрать наименьшее из двух зол. В крайнем случае он заставит выселить псину на улицу, чтобы она не мешала самому немцу. Даже в таком плёвом деле Третий просто физически не мог заставить себя взять первую попавшуюся дворнягу. Он потратил несколько грёбаных дней, чтобы перелопатить кучу самых элитных и уважаемых питомников, только для того, чтобы найти подходящего пса. Он искал щенка, разумеется кобеля, достаточно взрослого, чтобы оторвать его от матери, но при этом юного настолько, чтобы из него можно было слепить что-то более или менее путное. Рейх с едва сдерживаемым презрением был вынужден смотреть, как эти беспомощные комки шерсти ползают по полу, жалобно скулят, гадят под себя и жмутся к совершенно вымотанной от них суке, которая пытается сбежать от надоедливого потомства при первой же возможности. Рациональная часть сознания, следуя заложенной в неё программе, отмечала, что такое поведение совершенно естественно и нормально для щенков их возраста. Однако она ничего не могла сделать с тем фактом, что само по себе проявление настолько явной беспомощности, слабости и жалости выворачивало наизнанку всё его нутро. Ему хотелось найти пса хоть с каким-нибудь проявлением характера, а не очередную убогую тявкалку, заточенную на слепой, безграничной и всеобъемлющей любви ко всему миру и бесконечной иррациональной радости по абсолютно любому поводу. Рейх вполне осознанно признавал полезность и эффективность знаменитой собачьей верности в определённых сферах применения, но внутренне всеми фибрами души презирал в принципе всех псин именно за эту самую их особенность. Они будут безгранично любить своего хозяина, обожать его, слушаться его, радостно вилять хвостом при его виде, даже если владелец является открытым садистом, не глумящимся на постоянной основе бить и оскорблять питомца. Псы проглотят абсолютно любой вонючий шлак, которым человек их обольёт, а потом будут жалобно скулить и вертеться у ног, прося добавки. Одни лишь размышления по этому поводу заставляли немца едва сдерживаться от того, чтобы не морщиться в призрении. Понятие собственной «чести» или «гордости» для домашних, прирученных собак отсутствует в принципе. Однако, чисто теоретически, среди молодых щенков ещё можно отыскать хоть одного, у которого будут хотя бы зачатки или предрасположенность к чувству собственного достоинства. В конце концов Третий уже даже почти принял решение махнуть на задумку рукой и попытаться найти другое решение проблемы, ибо отыскать хоть сколько-то подходящего всем его критериям щенка оказалось почти нереально, когда вдруг удача наконец-то улыбнулась ему. Забившийся в самый угол комок шерсти, агрессивно рычащий при попытке приблизиться к нему, Рейх заметил совершенно случайно. Этот щенок не предполагался для продажи — его собирались усыпить. Он был довольно взрослым, из своего помёта остался последним. По идее, в питомниках вообще никогда не должно появляться подобных озлобленных на мир экземпляров, но совокупность разных факторов смогла сложиться так, чтобы это стало реальностью. Помёт был большим, молока на всех не хватало, из-за положения в стране недостаток корма тоже начинал ощутимо чувствоваться. Чтобы получить свою долю, щенок стал отгонять от еды братьев и сестёр, из-за чего быстро стал нелюбим всеми родственниками. Их мать не успевала уследить за всем своим потомством, она не могла обеспечить ему защиту. Следовательно, «защищать себя» ему пришлось учиться самостоятельно. Только лишь одного взгляда на этого рычащего, агрессивного на весь мир щенка мгновенно хватило, чтобы чётко и однозначно решить: «его».       Реакция Германии на подарок была совершенно не такой, какой Рейх её представлял. В первую секунду его глаза невольно распахнулись от удивления, а рот слегка приоткрылся, но вот потом мышцы его лица предательски сложились в какое-то странное разочарование. Третий ожидал более… бурной радости. Ребёнок выглядел скорее растерянным, чем счастливым. Он неуверенно потянулся к животному, чтобы погладить его, как щенок зарычал на него и даже резко дёрнулся вперёд в попытке укусить. Германия мгновенно отпрянул назад, испуганно одёрнув руки. Когда мальчишка поднял взгляд на родителя, в его глазах застыла странная смесь из удивления, потрясения и… разочарования. Кажется, на них даже выступила влага. Рейх растерянно нахмурился — он не ожидал такого. Столь нелогичная реакция его удивила. — Что не так? — спросил старший из немцев. Звук его голоса словно бы снял с ребёнка состояние оцепенения. Германия тут же замотал головой в отрицании и поспешил вернуть себе достаточно спокойный, невозмутимый облик, так, как его учили. — В-всё в порядке, отец. Премного благодарю Вас, — мальчишка даже склонил голову, выражая этим крайнюю степень благодарности. Если бы не первая реакция, врывавшаяся из него против воли, по нему бы даже было не сказать, что событие по какой-то причине дико его расстроило и разочаровало. Разумеется, Третий мог предположить сразу несколько вариантов, которые бы ему объясняли ситуацию, но ни один из них не был стопроцентно очевидным и само собой напрашивающимся. При этом, узнать причину произошедшего ему хотелось: где конкретно он ошибся, когда предсказывал поведение ребёнка? В данной ситуации было не так уж и много способов узнать интересующие. Так что для начала немец решил пойти по пути наименьшего сопротивления. — Вы вызывали меня, хозяин? — раздался невозмутимый голос Берлина. Рейх молча кивнул, раздражённо барабаня пальцами по блестящей лакированным покрытием поверхности нового стола, в попытке кратко и ёмко сформулировать свой вопрос. — Какого хрена? — в итоге зло зарычал Третий. — Он же хотел питомца! Я дал ему питомца! Воплощение столицы едва заметно приподнял брови в лёгком удивлении — видимо он не ожидал, что его господин будет спрашивать нечто подобное у него. — Насколько мне известно, молодой хозяин присмотрел себе конкретного пса, сэр, — спокойно отозвалось воплощение столицы. — Ваш подарок оказался для него… неожиданностью, — короткая заминка в его голосе явно указало на то, что он попытался найти наиболее мягкое слово. — Особенно после смирения с отказом. Третий болезненно прищурился — ну, конечно. Разумеется. Конкретного пса. Откуда ему было об этом знать? Deutschland ничего не говорил о «конкретной» собаке, он рассуждал лишь об абстрактном животном. — Пусть довольствуется тем, что есть, — фыркнул немец. Признавать вслух, что он крупно облажался, Рейх совершенно не собирался. — Я выбрал для него в меру агрессивного, своевольного, хорошего кобеля. Если он не сможет обуздать даже его, то как ему управлять людьми? Пусть учится дрессировать и отдавать приказы животным. Это будет полезный навык.

***

— Бл…! — невольно ругнулся РСФСР, когда подавился и чуть не пролил горячий чай прямо на важные документы. Жуткий кашель из другой комнаты застал его в полный врасплох. Работать на кухне было не очень удобно, но шум печатающей машинки совершенно точно усугубил бы и без того печальное положение немца. Так что временно пришлось переехать из гостиной сюда. Пока фриц был в сознании, он вёл себя достаточно «тихо». А вот во сне… Рейх начинал шумно ворочаться, что-то бессвязно бормотать себе под нос, сдавленно стонать, а иногда даже вскрикивать в голос. Скорее всего, он уже даже не осознавал, как именно себя вёл. Но во сне он хотя бы не кашлял, очередной приступ неизменно будил немца. Так что новый виток немного жутковатого, громкого хрипа из-за стены однозначно дал понять, что парень может в очередной раз проверить своего подопечного. — Ганс? — позвал Россия, осторожно, стараясь не шуметь, пройдя в гостиную. Услышав обращение к себе, немец мгновенно замер в крайне напряжённой позе, вжавшись лопатками в самый угол спинки дивана. Он едва заметно приоткрыл глаза на источник шума, но взгляд из-под дрожащих век был совершенно пустым и мутным — полноценно в сознание он не вернулся. — Эй, давай снова померяем температуру, — мягко предложил русский, стараясь не вызвать очередного витка бессильной агрессии. Когда Третий никак не отреагировал на эти слова — ни положительно, ни отрицательно, — парень осторожно приблизился к нему. Не встречая явного сопротивления, русский сам аккуратно раздвинул судорожно сомкнутые на груди руки немца и самостоятельно примостил градусник на нужное место. Рейх даже отталкивать его не стал, просто обессиленно прикрыл глаза и измученно обмяк. Пока необходимые для измерения несколько минут неспешно текли, выдалась возможность хоть немного осмотреть «подопечного». Трудно выяснить что-то конкретное, когда пациент всеми остатками сил сопротивляется лечению. Немец выглядел совершенно опустошённым, он очень медленно, тяжело дышал, с лёгким свистом выталкивая воздух из лёгких — признак либо излишка скоплённой мокроты в бронхах, либо сильного отёка и воспаления, либо вообще всего и сразу. Его кашель тоже был влажным, что вновь указывало на те же самые проблемы. На этот раз его лоб уже не блестел от пота, и это был бы хороший знак, если бы не волны жара, которые разносились от него чуть ли не на физическом уровне: наощупь он был очень горячим. Видимо, температура устаканилась на одном уровне, но спадать самостоятельно совершенно не собиралась. Чтобы сделать окончательный вердикт, нужно было дождаться результата градусника. Сорок один и два. «Чёрт», — хмуро цыкнул про себя РСФСР. Плохо это. Граница в сорок градусов была поставлена не просто так. Вообще, само по себе повышение температуры — это весьма полезная штуковина. Оно является естественной защитной реакцией организма, ведь большинство систем иммунитета работают гораздо более эффективно и быстро именно в диапазоне от тридцати семи до тридцати девяти градусов. Однако, когда жар переваливает за сорок, некоторые белки организма начинают сворачиваться, разрушаться прямо внутри тела. По сути, под кожей образуется вполне полноценный кипящий котёл, в котором живьём варится всё, что оказалось внутри. В норме организм даже во время болезни не будет перешагивать критичный порог, но в случае немца не было вообще никаких гарантий, что его безрассудное упрямство окончательно не доломало собственные ограничивающие установки. Температуру надо было сбивать. Сейчас не тот случай, чтобы испытывать судьбу и надеяться на подкошенные рефлексы самозащиты организма немца, которые в теории не должны допустить ещё большего роста жара. Если раньше он просто означал головную боль и явный дискомфорт для Рейха, то теперь ситуация становилась по-настоящему опасной. Россия уже почти успел принять твёрдое решение к действию, когда вдруг Третий едва заметно пошевелился, словно бы каким-то пятым чувством ощутил выносимый ему приговор. Немец с явным трудом разлепил веки и поднял на него совершенно изнурённый, дикий взгляд раненного зверя. Который чётко и неоспоримо говорил: он всё ещё будет пытаться сопротивляться, даже несмотря на своё состояние и полную бесполезность сего действия. Парень замялся на какую-то долю мгновения, задумчиво разглядывая этот простой мотив в застланном мутной пеленой зрачках. Чёрт подери. РСФСР раздражённо фыркнул, но всё же поднялся с дивана на ноги. Ему совершенно не нравилась ситуация, в которую он умудрился вляпаться. Он словно бы шагал по самому края лезвия ножа, рискуя в любой момент сорваться вниз, где с любой стороны его ждала бездонная пропасть. Хоть один неверный шаг, и столько усилий пропадёт совершенно впустую. Однако, взвесив в голове несколько аргументов «за» и «против», парень всё же решился взять в руки трубку телефона и набрать один простой, но до боли знакомый номер. Скучные гудки ожидания прервались довольно быстро. — Слушаю, — раздался совершенно спокойный, холодный, невозмутимый голос с той стороны провода. — Привет, пап, — произнёс РСФСР, невольно улыбнувшись слабой улыбкой. — Я на счёт фрица. Ему как-то очень… не очень. — И? — сухо отозвался Союз, полученная новость вообще никак не изменила тон его голоса. — Я же уже дал указания к действиям. — Верно, но… — парень сдавленно замялся. Его молчание растянулось достаточно надолго, чтобы можно было буквально представить, как у собеседника по ту сторону провода медленно, неспешно приподнялась левая бровь в лёгком удивлении. — Серьёзно? — криво усмехнулся СССР. Он не стал произносить утвердительную фразу «уже привязался» в голос, однако она довольно чётко повисла в воздухе. — Да не, не в этом дело, — кое-как извернулся Россия — ему было опасно давать отцу ещё один рычаг давления на него. — Просто, ну... Для немца это ведь действительно очень-очень важно. — Хм-м-м… — вместо ответа протянул Союз. По какой-то причине, озвученный аргумент оказался для него достаточно весомым, чтобы не игнорировать ситуацию. — Ладно, оставь, — в итоге распорядился он. — Не пихай ничего. Я сам разберусь.