Противоречивые Чувства

      Рейх раздражённо, нервно побарабанил пальцами по подлокотнику мебели. Невольно поёрзал, пытаясь найти более удобную позу. Поменял местами положения ног, закинув на колено одной другую. В конце концов всё же не выдержал, встал и подошёл к окну. Так удачно получилось, что из него как раз было видно обоих детей. — Успокойся, Третий, — раздался из-за спины невозмутимый голос. — Мой сын твоего не покусает. — Я знаю! — мгновенно взвился и рявкнул немец, а в следующий миг сдавленно оборвался. — Кхм, — немного растерянно кашлянул он. — Дело совершенно не в этом, — попытался убедить он, в первую очередь, самого себя. — Deutschland крайне «нестабилен». Это его первое настолько долгое и дальнее путешествие, да ещё и на чужую территорию. — Сын прекрасно знает, как следует вести себя в таком случае, — заверил его СССР. — Он не будет «давить» на него, даже случайно. Я гарантирую тебе безопасность твоего отпрыска на нашей территории. Внутренняя паранойя буквально вопила Рейху о том, что всё это было одной сплошной, огромной, безвозвратной ошибкой. Не стоило привозить сюда ребёнка, не стоило его знакомить с русскими, не стоило настолько рано давать ему больше самостоятельности. Сначала Третий рассуждал так: Deutschland должен начать учиться разговаривать с чужаками. Он рос в обстановке тотальной изоляции от других стран, ибо старший из немцев никого и близко не подпускал к нему, и поэтому совершенно не обладал необходимыми навыками социализации. Раньше это было меньшим из зол, но постепенно мальчишка рос, так что держать его взаперти и дальше становилось всё более неразумно. Сын должен уметь постоять за себя в прямом диалоге, он должен уметь разговаривать с потенциальными «противниками». Ему надо учиться сохранять приторную вежливость в абсолютно любой ситуации, какой бы не была обстановка. Однако сразу кидать мальчишку в самое пекло, прекрасно зная, насколько тяжело тому даются публичные выступления, было неразумно. Начать следовало с чего-нибудь «попроще». И лишь чёрт знает, что конкретно стукнуло немцу в голову тогда, когда он решил, что лучше всего начать стоит с условного ровесника сына. Разумеется, Deutschland был младше спиногрыза Совка как минимум на несколько лет, но всё же по меркам воплощений стран РСФСР тоже был весьма и весьма юным ребёнком. У него были ещё более младшие братья и сёстры, но их СССР надёжно держал закрытыми под стальным крылом. Лишь старший из его отпрысков удосужился чести быть представленным хоть кому-то «постороннему». Трудно сказать, о чём конкретно разговаривали дети на улице. Рейх мог лишь «прислушиваться» к эмоциям и состоянию своего ребёнка. Если сначала Deutschland жутко волновался, то с течением минут он постепенно расслаблялся. Из них двоих больше болтал спиногрыз Совка. Он активно жестикулировал руками, широко улыбался, ярко светясь какими-то положительными эмоциями, как маленькое солнце, и что-то крайне активно втирал молодому немцу. Тот, в свою очередь, по большей части просто растерянно кивал. Изначально Третий думал, что у них возникнут достаточно серьёзные проблемы, связанные с языковым барьером, но похоже пацан Союза достаточно неплохо понимал, как минимум английский, да и на немецком мог что-то сказать. Deutschland в свою очередь совершенно не знал русского, по крайне мере пока: старший из немцев решил, что в первую очередь его стоит натаскать на речь более близких соседей, а уж потом пусть учит хоть всё подряд. По началу казалось, что их «диалог» так и не сможет полноценно склеиться, но в какой-то момент, после какой-то фразы, Германия весь встрепенулся — даже его очки блеснули явной заинтересованностью — и он невольно подключился к разговору. Что ж, кажется, они всё же смогли разболтаться. Убедившись, что пока обстановка более или менее спокойная, Рейх всё же отвернулся от окна и вернулся к своему месту. Он опустился обратно на диван и растерянно уставился на разложенные перед собой документы, пытаясь вспомнить, на чём конкретно он вдруг прервал их обсуждение. Русский всё это время спокойно сидел в отдельном кресле напротив, терпеливо ожидая, пока его нервный партнёр сможет взять себя в руки. Понимая, что вынужденная задержка происходит именно по его вине, Рейх наклонился вперёд. Как назло, быстро сориентироваться в обстановке у него не получилось, но вместо того, чтобы ещё сильнее перенапрячь и без того изнурённый организм, он вдруг, неожиданно даже для само себя, позволил себе негромко усмехнуться. У него даже вечно расправленные плечи слегка опустились, расслабились. С Совком ему было так… просто. Он мог просто выслушать его предложение. Просто выдвинуть свои претензии. Просто обсудить их. Просто прийти к какому-то среднему компромиссу, который бы в равной степени удовлетворил их обоих. С ним было так легко общаться. Ему не нужно было никаких притворных улыбок или дурацких предварительных разговоров. Никаких осторожных увёрток и изворотов с условиями договоров. Ты делаешь это, я делаю это. Всё легко и просто. После случившегося с «ухажёром» Рейх думал, что больше ни с кем и никогда не сможет чувствовать себя хотя бы в относительной безопасности, находясь в одной комнате с другой страной. Особенно находясь на чужой территории. Особенно на территории того, кого косвенно подозревал в интригах у себя за спиной. Но в доме русского всегда было так тепло и спокойно. Никакого постороннего шума, никаких неожиданных посторонних свидетелей. Так тихо… Почти безмятежно, умиротворённо… Хорошо... — Я слышал, среди твоих людей происходят волнения. Рейх испуганно дёрнулся, вздрогнул всем телом и растерянно моргнул, отгоняя сонное наваждение. Если бы Совок не заговорил, немец мог бы вполне буквально вырубиться от усталости прямо перед ним. Какое досадное упущение. Никогда нельзя расслабляться перед другими странами, особенно на чужой территории. Не то чтобы сейчас Третий не доверял конкретно Союзу, просто после всего случившегося с ним, немец в принципе опасался доверять кому-либо ещё. — Да, есть такое дело, — не стал увиливать Рейх. — Однако у меня всё под контролем. Должно быть, видя, что прямо сейчас немец находится в не самой подходящей форме для серьёзных разговоров и обсуждения дел, СССР решил сместить вектор разговора на что-то более приземистое и нейтральное. — Затеял революцию? — спросил он, уводя диалог ещё дальше в сторону. После короткого раздумья, Третий решил поддержать негласное предложение. Он ведь вполне мог бы самостоятельно настоять на продолжении обсуждения бизнеса, но почему-то поддался соблазну и позволил отвлечь себя. — Мой сын всё ещё остаётся крайне «нестабильным», — отозвался немец. — Я хочу изменить это. Дать ему больше… самосознания. Третий невольно напрягся, ожидая следующей реакции собеседника. Подсознательно он ожидал, что СССР, как и все остальные, не упустит столь подходящего момента напрямую промыть ему мозги красивой речью о преимуществах очередной идеологии. Разумеется, Совок тоже не брезговал злоупотреблять открытой пропагандой своего дурацкого коммунизма. Более того, он достаточно активно пытался продвигать свои идеи везде, где только мог. И сейчас, когда у него есть настолько удобная возможность склонить давнего делового партнёра к чему-то ещё более... «тесному», чем было раньше... Как от такого можно отказаться? — Будь осторожнее, — в итоге произнёс Союз. — Некоторые даже самые великие страны не выдерживали столь крупных перемен. — Я тебе не «некоторые»! — мгновенно взвился Рейх. Он сам не мог себе сказать, что в ситуации его задело больше: то, что русский умудрился в очередной раз разрушить его ожидания, или то, что его слова вполне можно было интерпретировать, как странное проявление некой «обеспокоенности». — Крохотная смена правительства на более послушное моей воле не сможет меня сломить! — заявил ему Третий. — Что ж, рассчитываю на это, — кивнул СССР.       Во время всего обратного пути на их земли, Deutschland был на удивление тих и задумчив. Было бы вполне логично, если бы он нервно крутился, не находя себе места от переизбытка новых впечатлений, но в итоге поведение мальчишки было весьма сдержанным. Рейх решил не отвлекать его, давая ребёнку возможность хорошенько уложить в голове сегодняшний день. Однако, когда они уже приземлились в столице и ехали в машине домой, Третий всё же попытался немного растормошить мальчишку. — Так, что ты думаешь об русских, сын? — спросил он. Германия едва заметно вздрогнул, поднимая на него свой взгляд. Только лишь напрямую посмотрев в его глаза, Третий понял, что ребёнок пребывает в крайней степени растерянности. — Если говорить глобально, поездка оказалась крайне познавательной, — ответил Deutschland. — Интересно, что подход даже к самым базовым и бытовым вещам имеет разительные отличия в разных культурах. — Есть такое, — вполне удовлетворённо отозвался Рейх. — Если хочешь произвести на собеседника благоприятное впечатление, эти особенности необходимо хотя бы просто знать. А они буквально у всех имеют свои отличительные черты. Ребёнок согласно кивнул, признавая значимость озвученного совета. — Однако я никак не могу понять одну вещь, — немного неуверенно продолжил говорить Германия так, словно бы опасался очередного выговора за свою невнимательность. — Отец, почему Russland настолько сильно боится своего родителя? — «Боится»? — удивлённо переспросил Третий, вопрос действительно вызвал у него искреннее недоумение. — С чего ты вдруг взял это? Deutschland растерянно поник, похоже решив, что такой фразой старший из немцев указал ему на очередную ошибку в суждениях. — У меня нет прямых аргументов, просто… Мне показалось, что его поведение было несколько напряжённым. Рейх беззаботно пожал плечами — сам он ничего подобного не заметил. По сравнению с ледяной глыбой старшего из русских, его спиногрыз был на удивление живым, ярким и эмоциональным. — Без прямых доказательств сложно сформулировать правильные выводы, — в конце концов ответил немец. — Возможно, пацан просто волновался перед знакомством с тобой. Насколько мне известно, Совок редко подпускает к своим отпрыскам чужаков. Германия неуверенно кивнул в согласии. Для спора у него не было никаких опровержений, а логика в словах отца была вполне убедительной. Озвученный довод не смог полноценно успокоить его, однако мальчишка перестал казаться настолько отрешённым, каким он пребывал большую часть пути. Полностью из глубин полученных впечатлений его смог вырвать лишь громкий собачий лай, раздавшийся, стоило им только подъехать к месту назначения. Мальчишка мгновенно встрепенулся и поспешил выйти к питомцу навстречу. Третий сдержанно прикрыл глаза, стараясь не слишком сильно афишировать свою молчаливую неприязнь к несущемуся на них псу. Он даже не успел заметить, когда именно этот мелкий комок шерсти успел вымахать до таких огромных размеров. Казалось бы, ещё вчера Deutschland тайком скрывал от него царапины и мелкие укусы на руках, полученные от своевольного щенка, что никак не хотел подчиняться приказам, а теперь псина не только позволяла трепать себя по холке, но и даже снисходила иногда слушаться своего хозяина. По началу Германия возился с трудным питомцем скорее из принципа и упрямства, но в последнее время их стало буквально не оторвать друг от друга: пёс предупреждающе рычал на любого, кто без спроса подходил к его хозяину ближе, чем на несколько шагов. Трудно сказать, что именно помогло им сблизиться друг с другом. Кажется, это произошло после того, как животное подхватил какую-то хворь и мальчишка чуть ли не поил его с рук, пытаясь выходить больного питомца. Сказать точнее Рейх затруднялся — его мало волновало, что конкретно происходит с собакой, пока забота о ней не начинала отнимать у ребёнка слишком много времени и средств. Deutschland поспешил выйти на встречу к питомцу, чтобы тот случайно не накинулся на людей из числа прислуги. Однако псина, вместо того, чтобы начать ласкаться со своим хозяином, неожиданно проскочила мимо него и злобно оскалилась на старшего из немцев. Рейх не успел толком сориентироваться, как огромная пасть с наскока полетела в его сторону. — Место! — в ужасе выкрикнул Германия, но было уже поздно. Острые зубы сомкнулись прямо на выставленной в защитном рефлексе руке. Как таковой «боли» Третий даже не ощутил, слишком неожиданным для него оказалось это нападение. Он с силой отмахнулся, пытаясь сбросить с себя пса, но тот вцепился слишком сильно и лишь дёрнул его обратно на себя, заставив немца заметно пошатнуться. Раздражённо рыкнув, Рейх распрямился во весь рост и, приложив определённое усилие, высоко поднял повреждённую руку прямо с повисшей на ней собакой. Лишившись точки опоры под лапами, пёс явно растерялся. Вторая попытка его отшвырнуть увенчалась успехом: животное разжало пасть и выпустило повреждённое предплечье. Прокатившись по асфальту на добротные несколько метров, собака вскочила обратно. Она даже успела дёрнуться вперёд, в явной попытке повторно напасть, как её с силой дёрнули за ошейник назад. — Сидеть! — крикнул Deutschland. Пёс зло зарычал, попытавшись смахнуть с себя хозяина. Он дёрнулся достаточно сильно, чтобы вырваться из хватки ребёнка, но мальчишка тут же поймал его обратно. — ХВАТИТ! — для усиления эффекта Германия громко топнул ногой. Только лишь сейчас животное растерянно замерло, уставившись на молодого немца с совершенно искренним недоумением. Сумев добиться внимания на собственные приказы, Deutschland разжал хватку с ошейника. — Место, — уже более спокойно, но не менее властно распорядился Германия, указав пальцем в условную точку у своих ног. Собака раздражённо фыркнула, но в конце концов всё же подошла ближе и уселась туда, куда ей указали. Пока пёс не выполнил приказ, мальчишка принял на удивление серьёзный и невозмутимый вид. Однако стоило только животному всё же повиноваться, как ребёнок тут же растерял весь свой властный образ. Его напущенная холодность мгновенно сменилась испуганной нервозностью, когда он бросился к раненному родителю. — Отец! — в плохо скрываемом ужасе выдохнул он. — Твоя дранная псина испоганила мой мундир! — зло зарычал Рейх. В подтверждение своих слов он раздражённо встряхнул пострадавшей рукой. Из-под разорванной клыками ткани одежды выступили явные подтёки крови. — Держи её на цепи и в наморднике! Пёс, словно бы уловив смысл фразы, обозлённо зарычал и снова поднялся на лапы, в явной угрозе выгибая спину. Впрочем, повторно набрасываться на условного противника, которого его хозяин загородил собой, животное не стало. — Молю, п-простите его! — пролепетал ребёнок. — Он просто подумал, что с вами я в опасности, и вот… — «В опасности»?! — резко оборвал его Третий; фраза покоробила его до глубины души. — Я та единственная причина, по который ТЫ и ТВОЯ псина находятся в полной и абсолютной безопасности!!! — громко рявкнул он. Deutschland как-то странно отшатнулся от него, испуганно вздрогнув. Даже его дворняга мгновенно потеряла свой боевой настрой и заметно поникла в холке. Только лишь сейчас Рейх заметил, что он не просто повысил голос почти до полноценного крика, он жутковато оскалился своими акульими клыками, ничуть не хуже разозлённого пса минутой ранее. Пытаясь взять над собой контроль, старший из немцев сделал довольно шумный, слегка рычащий выдох. Спустя всего одно мгновение он стал выглядеть настолько невозмутимо, словно бы это не с его разодранной руки вниз стекали алые капли. — Убери эту мерзость с моих глаз долой, — сухо приказал он. — Если не можешь по-нормальному воспитать пса, держи его взаперти. Германия тут же согласно закивал головой, не смея перечить родителю. Он мгновенно попятился прочь, обхватил питомца за ошейник и, тихо что-то ему бормоча, попытался как можно быстрее увести его прочь. Третий проводил их совершенно испепеляющим взглядом. Оборвал он его только лишь тогда, когда заметил замершего чуть поодаль от них Берлина. Воплощение столицы не полез в намечающийся конфликт напрямую, но как только ситуация более или менее разрешилась, он тут же оказался рядом. Не дав ему прикоснуться к пострадавшей руке, старший из немцев раздражённо отмахнулся и широким шагом направился внутрь особняка, прямиком в свой кабинет.       Стоило только Третьему с грохотом захлопнуть за собой дверь, с размаху рухнуть на стул с шикарной, резной спинкой, заменивший ему старое кресло, и устало прикрыть глаза, как в только что закрытую дверь раздался негромкий, но настойчивый стук. Немец раздражённо рыкнул, и слегка заглушённая вспышка ярости вспыхнула в нём с новой силой. — У меня нет времени на тебя и твои дурацкие нравоучения! — зло огрызнулся он. — Проваливай! — Хозяин, во избежание осложнений, вашу рану стоит обработать как можно скорее, — совершенно спокойно отозвался воплощение столицы из коридора. — Если вы позволите мне начать прямо сейчас, это займёт не больше пяти минут. Рейх яростно заскрежетал острыми зубами. Зная свой субъект, он с полной уверенностью мог сказать то, что именно такие слова Берлин подобрал не просто так. В данном случае он имел в виду то, что если ему не позволят обработать рану сейчас, то он всё равно каким-либо образом добьётся цели, вот только времени это отнимет уже не «пять минут», а несколько больше. Следовательно, чем быстрее ему разрешат войти, тем быстрее он уйдёт. Так и не дождавшись полноценного ответа, ручка двери повернулась, и маленький субъект совершенно невозмутимо шагнул в комнату так, словно бы получил на это прямое согласие. Рейх окинул его угрюмым взглядом из-под полуприкрытых век— будь на месте Берлина кто угодно другой, немец бы не потерпел столь неприкрытой наглости. Однако столица пусть и негласно, но по факту, имела несколько более большое количество форы дозволенного, чем все остальные. Ну, может быть, лишь за исключением родного отпрыска, по понятным на то причинам. Не тратя лишних слов, субъект тут же приблизился ближе и принялся осторожно оттягивать остатки рукава мундира с повреждённого предплечья. Рана не была такой уж серьёзной, плотная ткань формы всё же частично смогла защитить своего носителя. За те несколько минут, что прошли с момента потасовки, кровь уже успела свернуться. Глобально, всё, что требовалось, — это просто смыть остатки подсохшей красной корки, наложить лёгкую временную перевязку да восстановить порванную одежду. — Хозяин, позвольте сказать, — попросил его Берлин, пока возился с вышеупомянутыми действиями. Третий неохотно разлепил глаза и скосил на него свой взгляд. — Ну, валяй, — всё же разрешил он. — В последнее время вы стали гораздо вспыльчивее и агрессивнее, чем раньше. Вокруг вас появляется характерная «аура» негативных эмоций. Скорее всего, поэтому пёс отреагировал на ваше появление рядом с молодым господином именно нападением. — И что? — без особо энтузиазма или заинтересованности бросил немец. — Думаю, что причина этого в том, что вы уже очень давно не давали своему телу полноценного отдыха и возможности расслабиться. Рейх удивлённо приподнял брови, не до конца понимая, что конкретно имеет в виду его субъект. — В связи с этим самым быстрым, дешёвым и эффективным способом решения проблемы, я бы рекомендовал вам нанять кого-нибудь. — «Нанять»? — растерянно переспросил Третий. — Я имею в виду представительницу профессии куртизанок, — совершенно спокойно пояснил Берлин. — …, — немец завис в откровенной прострации. Он молчал достаточно долго, чтобы его… смущение… стало достаточно явным. — Спать со шлюхами? — в конце концов с трудом вытолкнул из себя Рейх. — За кого ты меня принимаешь? — За обладателя взрослого, мужского организма на самом пике своих физических сил, которому не чужды самые банальные желания удовлетворения своего тела, — ровно и чётко ответил воплощение столицы. — Если вам неприятен этот вариант, существует как минимум две альтернативы. Либо организовать появление у вас полноценной пассии, либо… Первый вариант Третьему не понравился. Заводить себе любовницу, только для того, чтобы уважить свои прихоти? Уж лучше тогда потаскуху купить. Вторая хотя бы сразу понимает и осознаёт, что её телом просто воспользуются, а затем бросят. — … Использовать самоудовлетворение, — закончил свою мысль субъект. Рейх завис окончательно. Ладно, первый вариант был ещё вполне нормальным. — Отмечу, что по статистике каждый мужчина делает это как минимум… — Хватит, — фыркнул немец. Берлин оборвался, но только для того, чтобы вновь заговорить: — Это совершенно естественная потребность любого живого организ… — Хватит! — резко рявкнул Третий, прерывая речь собеседника. На этот раз субъект действительно послушно замолчал. К этому времени он как раз закончил возиться с перевязкой. — Прошу прощения, хозяин. Я могу идти? — Проваливай, — зло отмахнулся Рейх.       Иногда Берлин был просто невыносим! Он мог с совершенно одинаково-безразличным видом рекомендовать устроить для людей праздник, подсказать, как можно общаться с детьми, или предложить убить другое новообразованное воплощение во избежание возможной гражданской войны. У немца никогда не было полноценного «наставника», который бы своевременно обучил его всем необходимым основам. Однако ввиду отсутствия иных существующих прямо здесь и сейчас вариантов именно воплощение столицы был тем, кто вынужденно заполнял это пустующее пространство собой. Берлин никогда не пытался его «растить» или «воспитывать», как полноценный родитель; он всегда на удивление чётко придерживался своей роли субъекта: раба, слуги, того, кто стоит гораздо ниже по званию. Но при этом никого более близкого на должность условного «опекуна» у Рейха просто не было. Письменные заметки старика-Империи и знания из его архива тянули на эту роль ещё более призрачно. Должно быть, именно поэтому иногда воплощение столицы выдавал что-нибудь настолько странное, смущающее и противоестественное, что и с родным родителем было бы стыдно обсуждать. Однако просто так воплощение столицы не стал бы рекомендовать ему нечто подобное. Должно быть, на его взгляд ситуация действительно постепенно выходила из-под контроля и с ней надо было что-то делать. О полноценной «пассии» немец не собирался даже задумываться. У него совершенно не было времени и сил, чтобы уделять внимание даже родному сыну, что уж тут говорить о ком-то постороннем. Но и самый первый вариант, предложенный Берлином, тоже вызывал лишь сплошное внутреннее отторжение. Одна лишь мысль о том, чтобы стать неким подобием тех, кого Рейх так сильно ненавидел всей душой и сердцем, была ему противна. Он вполне мог признать визуальную красоту человеческого тела, но добровольно позволить людям, этим животным, ещё хоть раз прикоснуться к нему… Та ночь, когда «ухажёр» уломал его попробовать что-нибудь «новенькое», купив им одну даму на двоих, совершенно не стоила тех эмоциональных затрат, которые ситуация вырвала из него. Тогда, если откидывать в сторону эти два совершенно недопустимых варианта, остаётся только… Третий невольно поморщился. Стыд-то какой. Срам. Мерзость. Впрочем, с другой стороны он был вынужден признать, что такой физиологически-психологический эффект, который в простонародье называют примитивным «неудовлетворение», всё же действительно имеет место быть. И он, как обладатель человекоподобного тела, тоже вполне может быть ему подвержен. Веймар всегда, всю свою жалкую жизнь, подвергалась постоянному насилию. Даже когда «ухажёр» негласно защитил её от остальных, ей всё равно не было покоя. Быть может, он не шантажировал её в открытую и не измывался над ней физически, но вот эмоционально… и ведь так искусно выворачивал собственные слова и мотивы, что каждый раз заставлял исполнять все свои прихоти условно-добровольно. Формально его руки и совесть были абсолютно чисты: он же не насиловал её в буквальном значении фразы. Вот только всё равно так или иначе «принуждал» к физической близости. Разум и сознание вообще ни разу не хотели даже вспоминать ничего и близко связанного с вынужденно-распутной жизнью Веймар — это был их способ огородиться от неприятных ощущений. Однако вот тело нашло несколько иной способ приспособиться к стрессовым условиям жизни: оно привыкло. Привыкло к постоянному насилию, к боли… и к чувству возбуждения тоже. Видимо, ему всё же и вправду немного не хватает получаемой в процессе разрядки, возможности выплеснуть эмоции. В конце концов, не каждый из таких случаев заканчивался болью. Холодом — да, но болью не всегда. Пожалуй, иногда, в крайне редких исключениях, это было даже почти приятно. Почти неплохо. В какой-то момент тело само собой научилось получать от процесса хоть немного удовольствия. Ведь если уметь правильно изворачиваться и изгибаться, свою долю оргазма всё равно получишь, даже если «партнёр» совершенно не заботиться об удовлетворении своей временной пассии.       День для исполнения задумки был чётко рассчитан заранее. Deutschland был специально отправлен на другой край их земель с очень важным и ответственным поручением, и даже Берлин, непосредственно на чьей территории они находились, был ненавязчиво отослан куда подальше. Будучи теми, кто находился к нему ближе всего, они могли невольно «почувствовать» то, что для их внимания не предполагалось. Рейх не хотел, чтобы его одежда помялась или испачкалась. Специальная напольная вешалка для военного мундира была одной из тех немногих вещей, что пережила капитальную чистку покоев. Аккуратно пристроив форму в идеально расправленном виде, немец задумчиво окинул взглядом кровать. По идее, наверное, предполагается, что самоудовлетворение должно имитировать настоящую близость с кем-то другим. Следовательно, от всей остальной одежды тоже стоит избавиться — она мешается. Сознательно отрывать часть собственного воплощения от тела было несколько некомфортно. Третий невольно вздрогнул, когда слегка прохладный воздух комнаты заставил его покрыться мелкими мурашками: за последнее время он уже успел отвыкнуть от ощущения полной наготы. Пытаясь как можно скорее избавиться от неприятных факторов, Рейх поспешил нырнуть под одеяло. Вместо предполагаемого тепла, покрывала встретили его ещё большим холодом, соприкосновение которого с голой кожей заставили по-настоящему содрогнуться. Несмотря на долгий и тщательный выбор, новая мебель оказалась ничуть не лучше старой. Ввиду крайне редкого использования, кровать словно бы не признавала в немце своего хозяина, которого она должна защищать и оберегать; а воздушно-мягкие простыни, вместо приятного и лёгкого обхвата тела, глубоко утягивали попавший в них объект, словно вязкая топь болота. Оказавшись в таких условиях, Третий невольно обхватил самого себя за плечи и даже прижал колени поближе к груди, в попытке как можно быстрее согреться. Начало у него явно не задалось, вместо расслабления и облегчения, он наоборот весь сжался и напрягся. Впрочем, постепенно воздух под одеялом становился более тёплым, а тело смогло привыкнуть к ощущению излишне-мягкой ткани под ним. Что ж, ладно, и как это делается? Нет, Рейх, разумеется, прекрасно знал, какими именно физическими воздействиями можно вызвать чувство возбуждения, однако применять их самому на себе было как-то… неправильно. Веймар обычно не приходилось об этом задумываться: пока она заводила очередного своего «покровителя», общая атмосфера, действия и запах доводили её до нужной точки без дополнительных внешних воздействий. Кроме того, иногда условные «партнёры» даже удосуживались дать ей хоть немного ласки, чтобы продвинуть дело как можно быстрее. Теперь же ничего подобного не было. Ни самой атмосферы, ни противного запаха или вкуса чужого возбуждения, ни торопящегося как можно быстрее перейти к активным действиям мучителя. Третий раздражённо прикрыл глаза — идея и раньше ему не особо нравилась, а теперь ещё и начали всплывать так много условий и сложностей. Однако отступать сейчас, пойти на попятную уже после того, как решился и начал приводить задумку в жизнь, было бы негласным проявлением слабости. Даже если об этом никто никогда не узнает, как минимум сам немец будет прекрасно помнить, что не смог себя заставить даже просто банально подрочить на что-нибудь условно-приятное. Двигаясь немного скованно, продолжая испытывать больше некомфортных ощущений, чем положительных, Рейх огладил собственные обнажённые бока. Следуя самому банальному, что в принципе можно сделать в такой ситуации, Третий попытался представить, будто к нему прикасается какая-нибудь миловидная, симпатичная девочка. Вот она хитро ему улыбнулась, игриво прикусила губу, плавно откинула назад волосы, открывая его взору бесстыдно обнажённую, огромную, висячую грудь и томко застонала от притворного удовольствия… Боже, какая мерзость! Немец невольно вздрогнул, отгоняя от себя дымку воображения. Ему представлялась какая-то грязная потаскуха, а не что-то такое, что действительно способно полноценно его завести. Нет, так не пойдет! Такими темпами у него ничего не получится! Может, тогда попытаться зайти немного с другой стороны? Ведь когда в фантазиях представляют «красивую даму», речь идёт не о самой женщине, а том, насколько приятно будет проводить с ней время. Так может, сразу попытаться представить «что-то приятное»? Приятное. Хм-м-м... Что может быть достаточно приятным? Пожалуй, ему нравилось чувство тепла и безопасности. Ладно, допустим. Рейх обратно прикрыл глаза и попытался максимально правдоподобно представить, что сейчас ему очень-очень тепло и хорошо. Он лежал уже достаточно долго, чтобы кровать под ним действительно успела немного согреться. Так что когда он сконцентрировал внимание именно на этом, его тело смогло, наконец-то, хоть немного расслабиться. Он вновь провёл руками по собственному телу, ведя ладони достаточно медленно, чтобы полноценно почувствовать, как от плавных движений по коже расползаются маленькие стайки мурашек — в этот раз вызванными не холодом, а лёгким удовольствием. Сегодня он самостоятельно позаботился о том, чтобы его никто и ничто не побеспокоило. Он находится в абсолютной и полной безопасности, никто не посмеет ворваться к нему без спроса, никто не увидит его в настолько ослабленном и беззащитном состоянии. Пальцы поднялись чуть-чуть выше и осторожно обхватили ещё довольно мягкую, но уже чуть-чуть затвердевшую бусинку соска. — Ах! — неожиданно вырвался из его глотки достаточно громкий звук. Третий мгновенно оборвал сам себя, раздражённо рыкнув. Он сейчас не «Веймар», ему нет никакой необходимости шумно имитировать собственное наслаждение. Однако стоило только телу немного разогреться, как немец вдруг осознал, что крайне томные вздохи желали вырваться из его рта даже против воли. Ему приходилось осознанно сдерживаться, чтобы удержать их внутри. Прикусив острыми зубами нижнюю губу, немец попытался просто перестать обращать на это внимание. Кажется, на этот раз у него получалось гораздо лучше. Вскоре ему даже удалось заставить своё тело полноценно расслабиться, перестать зажиматься и сладко вытянуться в кровати во весь свой рост. Волны приятного тепла расползались от ладоней всё дальше и дальше, постепенно спускаясь даже к низу живота. В какой-то момент ракурс фантазии сам собой сместился на то, что по его бокам сейчас скользили чьи-то чужие руки. Осознанно Третий этого даже не заметил: слишком сильно он сосредоточился на ощущениях, которые ассоциировались у него с искомыми вещами. Эти руки были очень-очень тёплыми, гораздо теплее, чем тонкие ладони самого Рейха, но чуть-чуть грубоватыми, не такими гладкими, как у «ухажёра» и всех остальных, кто когда-либо прикасался к обнажённому телу Веймар. Они крайне аккуратно ласкали его, гладили, не причиняли боли. Но при этом прикосновения были достаточно твёрдыми и уверенными: несуществующий «партнёр» был аккуратен, но не церемонился с ним, как с какой-то жалкой, слабой неженкой. Постепенно Третьему перестало хватать всего двух рук, чтобы полноценно имитировать происходящее. Пальцы одной остались ласкать затвердевшую бусинку на груди, а вот вторая ладонь взяла на себя роль призрачного «партнёра» и спустилась ниже. Рейх тихо охнул, когда приятное тепло крепко обхватило самую чувствительную часть его тела. Несколько плавных движений хватило, чтобы размазать скудные капли выступившей смазки по головке — это позволило сделать движения более плавными и приятными. Выдуманный «партнёр» никуда не торопился, он терпеливо ждал, пока немец сможет полноценно разогреться и расслабиться. Он уважал его желания и страхи, не перегибал палку. Продолжал настойчиво стоять на своём, но не заставлял подчиняться силой. Понимал, насколько немцу сложно и тяжело заставить себя ощущать хоть что-то позитивное, находясь в столь тесном физическом контакте с кем-то другим. Особенно после всего того негативного опыта, что постоянно преследовал немца всю его жалкую жизнь. Постепенно совершенно неповторимая атмосфера, плотно и безоговорочно ассоциирующаяся с некими позитивными эмоциями, физическим расслаблением и моральным удовольствием, вырисовывала всё более чёткий и ясный образ. Его нежил и ублажал тот, кто видел в нём нечто большее, чем просто временную пассию на одну ночь. Тот, кто уважал его, воспринимал его, как полноценную личность, со своими страхами, убеждениями и желаниями. Поддаваясь целому коктейлю непередаваемых эмоций, Рейх перевернулся на бок, спиной к «партнёру», уткнувшись лицом куда-то в ткань кровати. Он шумно дышал, делал томкие, жаркие вздохи и невольно изгибался в пояснице навстречу движениям... внутрь себя. Ввиду практически полного отсутствия иного полноценного опыта, его тело слишком плохо представляло другие способы получения условного «удовольствия», кроме того единственного, к которому его заставили привыкнуть насильно. Нос начал щекотать немного неприятный, но неотъемлемый атрибут общей атмосферы: слегка горьковатый запах табачного дыма... Где-то сзади почувствовалось грузное, тяжёлое движение, когда несуществующий «партнёр» наклонился ближе к нему. «Тр-р-ретий», — приятно зарычала русская речь прямо под ухом. Немец резко распахнул глаза, взвился, быстрым рывком сел на кровати. Какого чёрта?!? Его всего затрясло, бросило в явный жар. Расширенные зрачки в панике принялись судорожно метаться по комнате, но от пульсирующих волн собственного возбуждения он скрыться не мог. Немец попытался вскочить на ноги, но у него не получилось это сделать — затёкшие конечности свело болезненной судорогой. От излишне резкого движения, голова мгновенно заболела, а изображение комнаты куда-то поплыло, смазалось. Потерявшись в пространстве, Рейх попробовал завалиться обратно на спину, но почему-то никуда не опустился, а лишь вжался лопатками в жестковатую поверхность под собой. Этот факт окончательно выбил его из колеи, ведь простыни его кровати должны быть очень мягкими, а не твёрдыми и грубыми. Спазм ещё сильнее скрутил всё нутро, откуда-то снизу подняв к горлу огромный комок.       В реальности Третий лишь каким-то чудом умудрился вовремя отклониться в сторону, как его вырвало. Невыносимая судорога мгновенно парализовала все мышцы. На пару мгновений зависнув на самом краю дивана, он с громким грохотом рухнул на пол следом за содержимым своего желудка. Все мышцы тела продолжали судорожно сокращаться, словно бы пытаясь вытолкнуть из себя застрявшие где-то внутри посторонние предметы — уже не суть важно, в какую именно сторону. Запоздалый крик потонул в очередном потоке жидкости, и наружу вырвался лишь жутковатый, булькающий звук. Больно! Как же больно!!! Он не мог это контролировать, судорога вновь и вновь заставляла его скрючиться. В следующий раз вместо рвоты из горла вырвался лишь сиплый стон. Видимо, внутри него уже даже желудочного сока не осталось. Впрочем, этот факт совершенно не мешал организму вновь и вновь пытаться вывернуться наизнанку. Жалкая попытка хоть немного приподняться и отодвинуться вызвала ещё одну волну резких сокращений мышц. Не успев толком оторваться от пола, Третий рухнул обратно, отчаянно закатил глаза и сдавленно захрипел — от адской боли он уже буквально сходил с ума. Чьи-то чужие ладони легли ему на плечи. — Расслабься, фриц, — РСФСР оттащил бьющееся в конвульсиях тело немного в сторону. Вдруг ему резко стало легче: немец почувствовал приятную прохладу. Когда невыносимый жар слегка отступил, вместе с ним ушли и судороги. Рейх обессиленно обмяк, из его глотки вырвался слабый сип облегчения. — Не двигайся, расслабься, — повторил Россия. — Ганс, тебе нужно расслабиться. Третий далеко не сразу сообразил, что конкретно с ним сделал русский, — способность хоть как-то мыслить вернулась к нему с явным запозданием. Он смог осознать лишь то, как костлявые, но сильные руки, обхватили его безвольную тушу, а затем приподняли его в воздух. РСФСР аккуратно опустил немца обратно на диван. Не имея больше вообще ничего, чтобы могло ему хоть как-то помочь избавиться от невыносимой агонии, немец мёртвой хваткой вцепился пальцами за тонкие запястья. — Ну, как ты так-то... — негромко пробормотал русский. — Что тебе такого снится, от чего тебя аж наизнанку выворачивает? Он не стал выпутываться из его захвата, а лишь аккуратно потянулся вытереть влажной тканью остатки жидкости с его губ. Способ быстрого оказания помощи оказался до безобразия прост: парень всего лишь обтёр его тряпкой, смоченной в холодной воде. Перепад температур снял спазм, и судорога отпустила мышцы. Получив возможность сделать хотя бы жалкий вздох, Рейх сдавленно застонал. Он неосознанно попытался вновь сжаться в комок, но русский не дал этого сделать, помешав ему согнуть ноги в коленях. — Нет-нет, фриц, расслабься, — опять повторил Россия. — Иначе тебя щас снова скрутит. Третий последовал совету скорее случайно, чем осознанно: он обессиленно обмяк. — Да, вот так, — одобрительно кивнул ему парень. Немец отчаянно замотал головой, из-за всех сил пытаясь сориентироваться в происходящем. Очередное пробуждение оказалось для него слишком неожиданным и мучительным. Он ничего не видел, лишь с трудом различал звук мягкого голоса, что помогал ему оставаться в сознании. Было что-то неописуемо-ироничное, что даже в состоянии полнейшей дезориентированности, он каким-то образом не только разбирал неродную для себя речь, но и даже осознавал смысл произнесённых слов. Рейх, конечно, и раньше, ещё до знакомства с Союзом, слышал русский язык, но пока он не столкнулся с его носителем так близко, в качестве возможного делового партнёра, он как-то не задумывался, насколько же он приятен его слуху. На территории другой страны, по негласным правилам приличия, предполагалось говорить на родном языке принимающей страны. Если дело касалось большого, международного собрания, то обычно переходили на один из международных языков — английский или французский. На своей собственной земле Третий ещё мог указать именно на эти правила и мог заставить собеседника хотя бы просто создавать иллюзию почтения к его языку и культуре, но на международных сходках немецкий язык вообще больше никогда не звучал. После Великой Войны, его нацию ни во что не ставили, его голос практический ничего не значил и не решал, а значит и напрягаться лишний раз ради него никто бы не стал. Но даже если собеседники всё же удосуживались хотя бы просто приветствовать его на его родном языке, в чужих устах немецкий звучал… не так. Проблема, которая так сильно задевала Рейха, была не столько в самом факте наличия акцента, сколько в том, как именно он проявлялся. Ни в английском, ни в французском просто на просто не существовало полноценного звука «Р». И немецкий язык, на их фоне, звучит настолько «рычаще», «агрессивно» и возможно даже «грубо» именно из-за наличия в нём настолько твёрдого и чёткого звука. А в русском языке… у них тоже есть этот самый звук. Разумеется, не точно такой же, но очень и очень похожий. И Совок всегда говорил на немецком так ровно и внятно, совершенно без каких-либо намёков на эту дурацкую «мягкость» английского. Более того, Союз в принципе говорил на немецком. Он знал его, хорошо знал, разговаривал спокойно, бегло, словно бы был коренным носителем, а не изучал его специально. И когда русский сам приезжал на территорию Рейха, они совершенно спокойно обсуждал дела именно на немецком. … изучить так же хорошо русский, стало для Третьего просто делом чести. Что ж, он вполне в этом преуспел. Может он и не знал абсолютно всех идиом, фразеологизмов, прочих тонкостей, и не всегда полноценно улавливал значение всех интонаций (а в русском языке они несут просто колоссальный смысл), но в целом он считал, что его уровень был вполне приличным. — Ты… — вдруг с трудом заговорил Рейх, шумно сглотнув комок в горле. — Ты служишь ему… словно псина… — Фриц, ну, опять ты за своё, — театрально закатил глаза русский. — Нет, я… не о том… — кое-как выдохнул из себя немец. — Это окупается? Парень удивлённо приподнял брови, явно не ожидав, что диалог укатиться в такую сторону. Он молчал достаточно долго, чтобы немец даже успел подумать: ему так и не суждено получить более или менее прямой ответ. Скорее всего, пацан опять уведёт в сторону, или просто отмахнётся от вопроса. — Свою часть «сделки» отец выполняет вполне добросовестно, — всё же ответил Россия. — Пока он держит слово, я тоже буду придерживаться условий. Рейх болезненно прищурился, пытаясь осознать весь смысл произнесённых слов. — Кроме того, он старается соблюдать именно «дух» поставленных ограничений, а не конкретные трактовки. Это важно, ведь тогда мне было вообще не до того, чтобы продумать все детали. Произнесённые фразы явно были выбраны достаточно осторожно, лишь общими мазками. — Мне запрещено говорить что-то более конкретное, — угадав его мысли подтвердил РСФСР. — Да и не хочу я вспоминать о том. Парень вновь подправил сбитый и смятый падением плед, который каким-то образом остался совершенно сухим, а затем поднялся обратно на ноги. — Не вставай, я потом сам приберусь, — сказал он. Третий едва слышно фыркнул что-то неразборчивое, но явно пренебрежительное. Он обессиленно прикрыл глаза, в попытке вырубиться обратно. Как именно Russland ушёл из комнаты, немец даже не заметил. Очередной ожидаемый кошмар почему-то не спешил поглощать его. Сначала это даже показалось некой благодатью. Температура тела немного спала, и это принесло короткое облегчение. Однако спустя всего несколько минут Рейх вдруг почувствовал лёгкое покалывание… холода. Первое время оно было совсем небольшим, но постепенно неприятное ощущение заметно нарастало. Третий с трудом пошевелился, в попытке хоть чуть-чуть разогреть озябшие конечности. Новая судорога его больше не скрутила, но всё тело пронзил озноб. Дрожь постепенно нарастала, пока в какой-то момент его не затрясло полноценно, словно в припадке. Холодно, холодно, холодно, как же, Scheiße, ХОЛОДНО!!! Чтобы согреться, н-нужно… нужно сжаться в комок. Укрыться одеялом. Под-догнуть края. Так, чтобы воздух под покрывалом согрелся, и не выходил наружу. Ч-чёрт, почему это не помогает?! Озноб не только не пропал, он даже не уменьшался. Рейх сдавленно застонал сквозь крепко сжатые остатки зубов, и до побелевших костяшек сжал пальцы на собственных плечах. Терпеть жар он ещё мог, насколько бы высоким и изнуряющим тот не был, но вот холод… Это было невыносимо, совершенно невыносимо!

***

      Третий невольно замер неподвижной статуей. Даже дыхание остановилось. Вот он. Физическое, материальное, самое что ни на есть настоящее воплощение его задумки. Железный Крест. Новый, только что сошедший с чеканного завода. Лежащий в аккуратной коробочке, утопающий в мягком бархате, блестящий идеально-отполированными, иссиня-чёрными гранями. Самый первый, пробный, тестовый образец перед будущим массовым производством. Полностью готовый прототип. Ордены «Железного Креста» являлись традиционными для немецкой культуры. Воинские награды, одна из наивысших форм признания заслуг. Но после подписания Версальского Договора их производство остановилось. У Веймар не было регулярной, действующей армии — Республику заставили её распустить. Соответственно и любые воинские награды ей были ни к чему. Только лишь на первый взгляд могло показаться, что возобновлённый запуск производства «крестов» был очень и очень незначительным шагом. На самом деле, всё было ровно наоборот. Это был чёткий и однозначный посыл всему миру о том, что Рейх на полном серьёзе собирается возрождать свою армию. Несмотря на всё ещё действующие запреты Договора, несмотря на недовольство других стран, несмотря ни на что. Он сделает это. Он построит новую немецкую военную машину. Он заставит других считаться с его границами. Он больше никогда и никому не позволит безнаказанно оккупировать его земли, как это было с Руром, Данцигом и Силезией, Эльзас-Лотарингией и многими другими бывшими территориями.       Адольф оказался очень приятным человеком. Он был весьма культурен и образован. Был идеен и инициатив. Не злоупотреблял вредными привычками, что лишь в очередной раз подчёркивало его аккуратность во всём. Когда он своими глазами увидел воплощение своей страны, его бросило почти в осязаемое благоговение. Из него совершенно точно получится хороший исполнитель его задумок. Стоило лишь слегка помочь ему пойти по правильному пути.       Германия немного растерянно изучал наброски будущей концепции. — Почему именно «арийцы»? — не понял он. — Ведь более корректным названием будет «индогерманская раса». — Формально, более корректным термином служит слово «индоевропейская», — спокойно пояснил Рейх. — Окончание «германская» стало распространенно из-за того, что именно наши лингвисты активнее всех занимались изучением языков этой семьи. Они и присвоили всей группе название «арийцы». Так что нам более логично пользоваться именно их термином. — Отец, но зачем создавать настолько искусственные критерии? — Deutschland всё ещё не до конца осознавал весь масштаб планов своего родителя. — Если Ваша цель распространить понятие национализма, не проще ли сконцентрироваться исключительно на «германской» нации? — Разве на нашей с тобой земле живут исключительно только «германцы»? — риторически уточнил Третий. — А как же потомки и метисы славян, кельтов, греков, романских народов и вообще всех остальных в Европе? Ребёнок задумчиво кивнул, признавая его правоту. — Нет, мы должны пропагандировать нечто более широкое, чем просто «германцы», — продолжил свою мысль Рейх. — Практически у всех народов индоевропейской семьи были общие предки. Следовательно, именно термин «арийцы» — это наилучший со всех точек зрения вариант, который позволит одним махом обхватить все нужные нам нации. И, более того, в него по умолчанию не входят всякие чуждые нам турки, венгры, убогие семиты, финны и, самое главное, эти грёбаные евреи. Кроме того, мы должны крепко накрепко закрепить в умах людей чёткое понятие «идеала». Самый лучший, самый правильный, самый верный, самый исполнительный образ. Если говорить о внешности, то негласным образцом чего-то возвышенного издавна считается «голубая кровь». Светлый блондин с небесно-голубыми, как самый чистый лёд, глазами… — немец невольно замялся, когда его сознание совершенно случайно вытащило из памяти кое-какие конкретные зрачки описанного цвета. — Но людей со всеми соответствующими критериями на всей нашей территории явно будет меньше даже одного процента, — заметил ребёнок. — Верно, поэтому, я выбрал именно их, — кивнул Рейх. — «Идеал» должен быть недостижим, но к нему нужно стремиться.       Грамотный переворот власти должен быть крайне умело срежиссирован. Люди — это безмозглая толпа, но эта толпа при желании может смести со своего пути практически всё, что угодно. Нужно лишь подстрекнуть их кнутом, да направить в нужную сторону. Начинать следует с малого: вот, всего лишь, ранее не особо популярная партия национал-социалистов, вдруг набирает столько процентов голосов, чтобы занять на выборах почётное второе место. Разумеется, это только начало, но начало крайне перспективное. Вот избранник Третьего баллотируется на пост рейхпрезидента. Разумеется, он пока что не побеждает, люди ещё не готовы выбрать именно его. Старый вынужденный «фаворит» своей страны чётко понимает, что оказался не в угоде у вышестоящих чинов. Однако пока что власть фиктивно находится в его руках, и он думает, что у него всё ещё есть определённая фора в расположении, чтобы успеть доказать свою полезность. По всей территории медленно зреет крупный раскол. Кто-то поддерживает старые порядки, кто-то устал от них достаточно сильно, чтобы идти в ва-банк на риск. Чуть позже начинаются первые вооружённые стычки среди людей. Их кровь проливается не зря, ведь НСДАП вырывается в лидеры среди других партий. Это позволяет выдвинуть кандидатуру избранника на пост рейхсканцлера, но… Совершенно неожиданно глупый человек портит Третьему все карты. Пауль фон Гинденбург пытался удержать мнимую власть в своих руках. Он приходил к нему, говорил, пытался убедить, что старая модель правления всё ещё не изжила себя. Именно поэтому, Рейх и решил избавиться от него. Ты был выбран исключительно потому, что тогда других вариантов просто не было. Теперь уступи дорогу тем, кто лучше тебя чувствует политику между странами. Коммунисты начинали вести себя всё более дерзко. Их не устраивало то, что происходит, они теряли рычаги влияния на свою страну. Им даже удалось сорвать очередные выборы. Совок всё ещё делал вид, словно бы он совершенно к этому не причастен. Если это действительно был не он, то стоит опасаться возможного возникновения «нового» воплощения страны на подконтрольной немцу территории. Это Веймар в своё время было тяжело решиться радикальными методами задавить потенциального противника, сейчас Рейх совершено не собирался медлить или колебаться. Некоторые люди всё ещё пытались перечить воле своей страны. Они собирались вместе, старались скоординироваться. Давить этих насекомых приходиться каждого по одному. Медленно, но верно выпиливая их всех из политической гонки. Упрямый Гинденбург всё ещё сопротивлялся. Что ж, пожалуй, такое упорство даже заслуживает уважения. Третий учтиво улыбался ему, когда говорил, что «этот шумный выскочка не справится с такой ношей», и о том, что «нацисты обязательно провалятся на следующих выборах». Всё, что требовалось от старика — это простая подпись на бумаге. Которую он был вынужден поставить. Успех всех усилий был ознаменован первой трещинкой на коже лица. Старый флаг сошёл с него, открыв миру новый образ Германского Рейха. Красное полотно с перевёрнутой свастикой — древний символ богатства и благополучия заострил свои концы, готовясь выйти на полноценную охоту. В тот день он был ТАК счастлив! Так рад! Ведь это была победа! Полноценная победа! На этот раз полученная без использования посторонней «помощи», «защиты» или «поддержки». Она целиком и полностью принадлежала исключительно только ему. Рейх так громко смеялся, буквально хохотал, широко сверкая своими острыми зубами, совершенно не сдерживая эмоций, пока… пока другая страна напротив подливала ему ещё немного выпивки. Советский Союз выслушивал его совершенно спокойно.       Позже многие страны считали, что их «отношения» друг с другом так резко разорвались из-за одного неприятного происшествия. Это было лишь частью правды. Потому что до того рокового дня, когда Рейхстаг запылал в огне*, оставался ещё почти целый месяц. В поджоге обвинили коммунистов. Точнее, это Третий обвинил в том поджоге коммунистов. Когда речь идёт о перевороте власти, смене флага, и тотальной перестройке правящего режима, такие мелочи, как честность и прозрачность расследования никого не интересуют. Людям нужна была причина, им её дали. Виноватого поймали, и казнили на глазах у целой толпы. Рейху нужен был какой-нибудь предлог, с которым он сможет сильно ограничить, а в идеале — уничтожить вовсе, любые иные, мешающие ему, идеологии и точки зрения среди собственного народа. И так удачно совпало, что этот самый «предлог» оказался прямо у него в руках. Столь простое, почти изящное, действие одним выстрелом убило сразу несколько зайцев. Но это всё было потом. А в тот вечер они пили, разговаривали, и смеялись. Точнее, это Рейх разговаривал и смеялся. Ему нужно было выплеснуть накопившиеся за долгие годы бесконечного напряжения и переутомления эмоции хоть как-то. Они так сильно вскружили ему голову, а размеренная атмосфера тепла, уюта и абсолютного взаимоуважения совершенно полностью стёрли остатки его паранойи. Это было похоже на сон. Чудесный, приятный сон, в котором все мечты вдруг неожиданно становиться явью. Сколько конкретно они тогда выпили, было сложно сосчитать. Потом Третий даже вспомнить не мог, какую конкретно безумную идею ему подкинул алкоголь, но эта мысль не только заставила его подняться, но и даже потянуть за собой Совка. Если русский на своих ногах ещё каким-то чудом удержаться мог, то вот немца явно шатало. Собственно говоря, именно это и стало началом конца. Запутавшись в собственных конечностях, Рейх абсолютно глупо споткнулся, и невольно завалился всем весом на собутыльника. Тот факт, что Союз в принципе всё ещё умудрялся удержать их обоих в вертикальном состоянии, уже само по себе было чем-то невероятным, но, когда на него навалилась вся тяжесть чужого тела, не устоял даже он. Они оба завалились на первую попавшуюся под ноги горизонтальную поверхность — им оказалось кресло. Очутившись верхом на чужих коленях, немец лишь в очередной раз рассмеялся. Будь он в сознании, он бы в ужасе отшатнулся, но затуманенное алкоголем сознание восприняло произошедшее, не как проявление слабости или позора, а как просто весёлую и забавную ситуацию. Совок тоже криво усмехнулся, по какой-то причине не став сразу спихивать его на пол. Более того, он не только позволил немцу устроиться на нём поудобнее, он даже не стал возражать, когда Третий обхватил руками его широкий торс, хотя в обычном своём состоянии сильно ограничивал любой физический контакт с кем-либо. Изначально Рейх вообще не собирался растягивать момент, но, стоило ему ощутить приятное тепло, исходившее от могучего тела в его хватке, как он невольно пригрелся, устало прикрыв глаза. Так получилось, что в этой позе немец невольно уткнулся русскому куда-то район шеи, в ворот его шинели, и во все лёгкие вдохнул совершенно неповторимую смесь из уникального чужого запаха и горького табака, намертво въевшиеся в мех верхней одежды. Происходящее получилось совершенно точной копией его фантазий в те моменты, когда Третий пытался «расслабиться» наедине с самим собой. Как часто он использовал тот же самый способ выплеска эмоций после самого первого осознанного раза? Редко? Иногда? Всегда? В замутнённой голове сам собой всплыл невольный вопрос: а почему бы не позволить себе немного отдохнуть? Он же, наконец-то, выполнил свою цель, добился поставленной задачи. После столь сильного физического и эмоционального перенапряжения совершенно точно стоит перевести дух. Схема действий уже была довольно неплохо отработана. Перво-наперво нужно было согреться, благо на этот раз живая печка под боком быстро выполнила этот пункт. Предварительную ласку стоило начинать с чего-то простого, почти незаметного. Например, с лёгких, плавных поглаживаний. Тонкие ладони аккуратно заскользили по чужому торсу, с интересом изучая крепкие мышцы, мощь которых не могла скрыть даже плотная одежда. Позже Рейх пытался понять, по какой конкретно причине его тогда не оттолкнули ещё на этом моменте. В отличии от немца, который под влиянием высокого градуса выпивки, заметно раскрепощал своё поведение, Совок наоборот впадал в состояние странной апатии. Его движения становились замедленными, а слегка плывущий взгляд выдавал то, что мыслями он то и дело норовил улететь куда-то очень далеко и надолго. Должно быть в тот день русский реально, в смысле совершенно буквально, просто не заметил того, что постепенно копошения на его коленях принимали всё более яркий и интимный характер. Факт полнейшей безнаказанности лишь сильнее усилил субъективное ощущение фантомности происходящего для Третьего. Удобная и тёплая «подушка», в которую он утыкался лицом, послушно исполняла выпавшую ей роль молчаливого манекена. Союз соизволил обратить своё внимание на происходящее только лишь тогда, когда немец принялся совсем уж открыто елозить по его коленям бёдрами, порой даже тихонько постанывая сквозь зубы. Другими словами, к этому моменту Рейх был уже настолько откровенно возбуждён, что совершенно перестал воспринимать происходящее, как реальность. — Какого хрена, Третий?! — рявкнул русский, одним резким рывком вставая на ноги. Не ожидавший такого немец с размаху рухнул на пол, растерянно уставившись на своего «партнёра» снизу-вверх. Даже удар поясницей по твёрдой поверхности не смог привести его в чувство. Союз на него явно разозлился, зарычал, но вместо полноценного осознания, губы Рейха растянулись в пьяной, неадекватной улыбке — да, да, именно так Совок бы и отреагировал, будь происходящее между ними реальностью. Всё было ТАК правдоподобно! Третий не только не пошёл на попятную, он наоборот только усугубил ситуацию. Расслабленно, доверчиво, вытянулся перед русским, даже не пытаясь скрыть за длинными полами своего мундира один весьма заметно выпирающий бугорок чуть ниже пояса. Словно бы очнувшись от короткого транса, Союз резко шагнул к нему, и наклонился ближе, в явном намерении схватить гостя за ворот формы и хорошенько встряхнуть его, но Рейх ловко успел перехватить протянутую руку. Русский замер в откровенной прострации, когда немец игриво потёрся щекой об его сухую ладонь. Не встречая прямого сопротивления, Третий слегка приподнялся, оторвавшись спиной от пола, и встал перед ним на колени. Так, что его лицо оказалось ровнёшенько напротив блестящей пряжки на поясе. Спеша воспользоваться моментом, тонкие ладони тут же потянулись к чужим бёдрам. Только сейчас СССР запоздало дёрнулся, отшатнулся от него, отойдя на несколько шагов назад. Немец по инерции качнулся следом, но удержать русского не смог. — Ой, да будет тебе, Совок, — Рейх вызывающе усмехнулся, слегка обнажив акульи зубы. — Тебе понравится, уверяю. Я же не кусаюсь, — острые клыки сверкнули недобрым блеском. Вообще, обычно он не позволял себе представлять настолько откровенной язвительности, но раз уж его воображение разыгралось настолько сильно, то какой смысл сдерживать и ограничивать себя хоть в чём-то? Реакция Союза на всё происходящие была просто бесценной: всего за несколько прошедших мгновений в обычно холодных зрачках напротив пронеслась целая буря разных эмоций. Начиная от откровенного потрясения, продолжая странным соображающим ступором, сверкнувший вслед за этим ярким блеском озарение, и, в конце концов, вспыхнувшим в ответ на всё это огнём дикой, животной… ярости. — Очнись, Третий, — зло рыкнул русский. — Прекрати мелить чушь! Он вновь прицельно шагнул к нему, но на этот раз не позволил себя остановить. Сильные пальцы, наплевав на попытку перехватить их, крепко сомкнулись на вороте мундира. Одним резким рывком Совок поднял тушу немца на ноги. Даже оказавшись в угрожающем захвате, Рейх совершенно не собирался отступать от своего. Наоборот, ему открылась отличная возможность прильнуть к могучему телу практически вплотную, чем он и поспешил воспользоваться. К удивлению, на этот раз Союз не стал его отталкивать. На какую-то долю момента могло возникнуть впечатление, словно бы он всё же согласиться развить ситуацию дальше, но… В его глазах совершенно не было огня похоти или страсти. Ледяная корка, которая чуть-чуть приоткрывалась, когда русского раскручивал градус выпивки, намертво сомкнулась обратно. Сильная ладонь неожиданно легла куда-то в район поясницы немца, и крепко прижала его ближе. Не успев толком отреагировать на столь резкий, после предполагаемого отказа, ответ, Третий не смог противиться, когда его вдруг поволокли куда-то в сторону. От неожиданности, немец снова запутался в собственных конечностях, но упасть ему не дали — вообще не замедлив шаг, Совок заставил его подняться обратно на ноги, и продолжил тащить почти безвольную тело вон из комнаты. Шальная мысль о том, куда именно его могут волочь, учитывая всю обстановку, мгновенно выбили последние остатки хоть какой-то сдержанности из сознания Рейха. — Fick mich, — жарко выдохнул он прямо в ухо русского. — Mach das! — Заткнись, Третий! — гаркнул СССР в ответ. — Просто, блять, заткнись! Наперекор приказу, немец лишь сильнее впился пальцами в него, и даже, кажется, попытался потянуться ближе в неуклюжей попытке поцелуя. Именно тут выдержка Союза окончательно надломилась. Он крайне грубо, уже даже не пытаясь церемониться, швырнул его вниз, разрывая цепкие «объятия» межу ними. Затем, совершенно не давая тому времени, чтобы прийти в себя, вновь схватил его мундир, на этот раз за ворот формы, и потащил дальше, волоча его по полу. До заветной цели СССР не дотерпел буквально пару метров. Достигнув двери, он почти выбил её вместе с петлями, и с размаху вышвырнул немца наружу. Вместо предполагаемой кровати, или нечто подобного, Рейх, совершенно неожиданно для себя, ощутил лишь необъяснимую вспышку огня. Точнее говоря, обжигающего холода. Потерявшись в пространстве, он неуклюже дёрнулся, пытаясь сообразить произошедшее. Он упал на что-то мягкое и рыхлое, что мгновенно продавилось под его весом, и утонул в этом. — За что?! — чуть ли не обиженным голосом воскликнул Третий, судорожно пытаясь с тереть с лица взявшуюся буквально из неоткуда воду, которая залила ему глаза. — И ты ещё СМЕЕШЬ СПРАШИВАТЬ меня об этом!!! — громко гаркнул Союз. От резкого выкрика, Третий чуть ли не подскочил на месте. Ему всё же удалось полноценно разлепить веки и уставиться на русского. Они находились на улице, снаружи дома. В себя немец смог прийти только после того, как его, в совершенно буквальном значении фразы, за шкирку выбросили в сугроб снега. На морозе от русского буквально валил пар. Когда он рычаще выдохнул, из его рта вырвалось целое облако тёплого воздуха. Резкий перепад температур мгновенно снял с Рейха весь бред, заставив хоть немного протрезветь. Осознание было подобно тому, словно бы огромный ледяной шар свалился ему прямо на голову. Это был не сон, и не фантазия. Всё только что произошедшее было самым настоящим кошмаром наяву. Позор. Позор. Позор-позор-позор, КАКОЙ ЖЕ ГРЁБАНЫЙ ПОЗОР!!!

«Хлопок!»

      Громкий звук раздался откуда-то из коридора, на короткое время вырвав немца из глубин его кошмаров. Разлепить веки он смог, но окружающая обстановка тонула в полумраке, не давая себя разглядеть. Всё, что Рейх смог разобрать — это то, как в какой-то момент проникающий из коридора свет заслонила собой одна очень высокая, широкая фигура. Осознание происходящего всего лишь на одно жалкое мгновение оказалось быстрее, чем холодный, спокойный голос: — Третий, — спокойно произнёс СССР. Всего в пару целенаправленных шагов, русский приблизился к нему вплотную, а затем грузно, но аккуратно опустился на край дивана. Под его весом, мебель заметно прогнулась. Немец сдавленно застонал, слабо замотав головой в отрицании. Он попытался отодвинуться, но произведённый им же самим звук мгновенно вдарил по ушам. И без того гудящая голова вновь взорвалась фейерверком боли и цветных пятен, а нечёткая картинка перед глазами окончательно померкла.       В тот день на русской земле была жуткая метель, все дороги были заметены, на машине не проехать. Третий буквально физически не имел возможности сбежать оттуда как можно дальше, хотя именно это было его самым первым, рефлекторным желанием. Им совершено точно нужно было поговорить об этом. Обсудить произошедшее друг с другом. Разрешить конфликт. Прийти хоть к какому-то консенсусу. СССР не стал его прогонять, нет. Стоило ему сделать несколько очень глубоких, очень шумных глотков морозного воздуха во всю грудь, как любые проявления ярких эмоций в его образе пропали обратно. Только лишь один его глаз, тот который правый, на пару секунд неестественно «потух», а затем «разгорелся» вновь. Совок позволил ему войти обратно в дом. Более того, он сам позвал его обратно. Не заставил немца нервно, смущённо, жалко просить впустить его. — Чай, кофе, какао? — предложил русский совершенно сухим, будничным тоном так, словно бы ничего настолько «странного» между ними просто не было. Какой бы сложной не была ситуация, фраза сработала так, как надо: — У тебя есть какао? — невольно уточнил Третий. Он был готов понуро, угрюмо молчать, как партизан, хоть несколько следующих суток подряд, но такой простой, такой глупый вопрос каким-то образом смог пробить даже эмоциональный шок от произошедшего. — Я могу его сварить, — подтверждающее кивнул Совок. Как бы странно это не звучало, он действительно приготовил ему напиток. И даже невозмутимо достал специально для него огромное махровое полотенце, чтобы немец мог стереть с себя влагу от стаявшего снега, и закутаться в мягкую ткань, пытаясь скрыть нервное стучание зубов и дрожь от холода. Напряжённое молчание между ними затягивалось, а правый зрачок русского периодический продолжал то «гаснуть», то «загораться» опять, как просроченная лампочка на последнем своём издыхании. Получившийся в итоге какао был просто бесподобен. Мало того, что на вкус совершенно великолепен, так ещё и температура получилось такой, чтобы его можно было пить, совершенно не боясь обжечь язык. Без какой-либо задней мысли Рейх проглотил большую часть напитка залпом. Для себя Совок тоже налил порцию, но садиться за стол напротив немца не стал, оставшись стоять на ногах. Не особо акцентируя на этом внимание, но и не скрываясь, он слегка потёр веко «мигающего» глаза. Видимо происходящее с ним вызывало у него если не боль, то как минимум ощутимый дискомфорт. Казалось бы, после настолько неоднозначного «прецедента», им совершенно противоестественно вести себя так спокойно по отношению друг к другу. Однако, каким-то образом общая атмосфера вокруг них, пусть и была несколько напряжённой или неловкой, но она совершенно точно могла претендовать на статус «вполне себе нейтральной». Подсознательно Третий ожидал крупного скандала, ругани, чего угодно, но только не кружки тёплого напитка и мягкого полотенца на своих плечах. Происходящее было настолько умиротворённым, что, после пережитого стресса, его вдруг заметно потянуло в сон. … То, что его странная вялость была совершенно неестественной, немец сообразил не сразу.       С неимоверным трудом Рейх умудрился ненадолго вырваться из своего кошмара, разлепив глаза в реальности. Он поднял мутный, плывущий взгляд на прибывшего гостя. — Ты… — с трудом выдохнул он. — Тогда... подмешал мне яд... в напитке… — Не драматизируй, — на обвинение Союз отозвался абсолютно легко. — Это было обычное снотворное. Может с его точки зрения, это действительно было так. «Обычное снотворное». «Просто капля успокоительно». «Всего лишь небольшая хитрость». А вот для Третьего это было подлое предательство с ударом ножа прямо в сердце. У него ведь даже мысли не возникло о том, что русский мог что-то подмешать ему в напиток без его ведома. Франция и Бельгия тайком подсунули Веймар какой-то наркотик, а потом вдвоём измывались над ней всю ночь напролёт, пока их войска маршировали по насильственно оккупированной территории. Один лишь чёрт знает, что конкретно намешивает в свой чай Великобритания, когда угощает своих гостей — сильного воздействия, достаточного, чтобы выдать его действия, никогда не бывает, но каким-то магическим образом англичанин способен развязать язык почти кому угодно. «Ухажёр» вообще в открытую не гнушался использовать дополнительные… «стимуляторы», чтобы очередной раз был для участников действия более весёлым, интересным или необычным. Кто угодно из них мог совершенно спокойно использовать яд, чтобы манипулировать своей жертвой, заставляя её выполнять все их капризы. Немец понимал риск, и знал, от кого именно стоит ожидать напасти. Рейх заранее был готов к тому, что его может попытаться отравить кто угодно, но только не Совок. Изначально Третий вполне мог бы взять вину за произошедший «прецедент» между ним и русским на себя. Но когда он осознал, что, несмотря на отчаянное сопротивление разума, его тело не справляется с навалившийся на него слабостью, ни о каком «признании вины» речи уже идти не могло. Он отчаянно пытался побороть эффект того, что ему подсунули. Немец даже умудрился подняться на трясущиеся ноги, оперившись одной рукой об стол, но силы были совершенно не равны. От громкого падения с высоты собственного роста его спасли только чужие руки. Союз поймал его прямо в падении, и плавно опустил на пол. А затем, без каких-либо заметных усилий, поднял его безвольное, обмякшее тело. Так… аккуратно. Осторожно. Словно хрупкую, слабую… даму.       В присутствии других стран Веймар всегда была вынуждена послушно молчать. Она молчала, когда её рукой поставили подпись на Версальском Договоре. Смиренно принимала, когда из неё раз за разом вырывали куски её территории. Безвольно подчинялась, когда была вынуждена выплачивать бесконечные репарации. Ничего не могла поделать, когда её земли вновь оккупировали против её воли. Не смогла заставить появившегося «ухажёра» считаться с ней, как с полноценным «партнёром». И когда Германский Рейх, после полноценного переворота на своих землях, после смены своего флага и идеологии, после наглого сброса с себя цепей проклятого Договора, в очередной раз оказался в точно таком же безвыходном положении, в каком постоянно прибывала она, он больше не стал молчать. О, следующим утром они действительно «поговорили» друг с другом. Третий по-настоящему орал и кричал на него. Ругался, злился, метал. Проклинал русского, поливал его самыми извращёнными оскорблениями и грязью. Обвинял почти во всех грехах. Так, словно бы именно Союз заставил его следовать унизительному пакту, так, словно бы именно он обманом заманил его в ловушку, так, словно бы он в наглую воспользовался минутной слабостью собеседника, чтобы унизить и обесчестить его ещё больше, хотя, казалось бы, сильнее уже просто некуда. Русский не стал с ним препираться, должно быть решив, что тем самым усугубит ситуацию ещё больше. Он стойко и молча выслушивал абсолютно всё, что летело в его адрес. Не возражал, не спорил, не пытался оправдаться, не обвинял немца в ответ. Просто угрюмо наблюдал за погромом своего кабинета, лишь едва заметно потирая кожу лица рядом с правым глазом.       Даже смутные воспоминания о собственном крике вновь побеспокоили и без того измученную голову Рейха. Бьющий внутри черепной коробки баран чуть-чуть утих только лишь тогда, когда его лицо осторожно обхватили огромные ладони. Осознав произошедшее, немец снова попытался отклониться, чтобы избежать прикосновения, но хватка сильных пальцев не позволила ему этого сделать. Ладони русского были неописуемо-тёплыми. И сухими. И чуть-чуть мозолистыми. Такими приятными на ощупь… Третий сам не заметил, как невольно закатил глаза, и даже неосознанно расслабился тогда, когда бережливые пальцы принялись легонько потирать его вздутые вены на висках, в острожных, массирующих движениях. — Совсем ведь хреново выглядишь, — всё так же спокойно произнёс Совок. Фраза смогла частично привести немца в чувство, и он с трудом приоткрыл свинцовые веки, пытаясь посмотреть на своего мучителя. В вечном полумраке комнаты, небесно-голубой глаз русского равномерно мерцал своим совершенно неповторимым холодом невозмутимого спокойствия. — Чего тебе... надо…? — еле слышно прошептал Рейх. — Пришёл… поиздеваться? — Почти, — отозвался русский. — Я хочу сформировать с тобой «поддержку», — прямее некуда заявил он ему. Если бы немец был в более вменяемом состоянии, он бы усмехнулся, как не очень смешной шутке. Однако, СССР в этот момент выглядел крайне серьёзно. Кажется, это была не издёвка и не извращённая своей жестокостью шутка, он говорил это совершенно буквально. — «Поддержка»? –фыркнул Третий. — Решил окончательно… меня добить? — Это поможет держать твоё состояние более стабильным. — Я не… не собираюсь… следовать… — воздух закончился прямо посреди предложения, так что для продолжения фразы немцу пришлось через силу сделать ещё один слабый вздох. — Твоим… условиям… — Свои ты не активно-то и пытался предлагать, — отметил русский. Для того, чтобы начать спорить у Рейха не было ни сил, ни желания. Последние несколько суток лихорадки истощили его до полного изнеможения. Чтобы хотя бы просто не видеть своего мучителя, немец обратно прикрыл глаза. Головная боль, и постоянные скачки температуры тела то в жар, то в невыносимый холод, окончательно его доконали. Ему уже не хватало энергии даже для того, чтобы нормально дышать. — Что ж, — вновь заговорил Союз. — Если отказываешься от предложения, то что тогда ты собираешься делать? — спросил он. — Планируешь вот так вот жалко сдохнуть у меня прям на руках? «Scheiße!», — такая простая фраза что-то переклинила в подсознании немца. Каким-то чудом его организм отыскал ещё одну крошку каких-то резервных ресурсов в самой дальней кладовке тела. Он… он просто невыносим! — Это… это не смешно, Совок… — едва разборчиво выдохнул Третий. — Совершенно не смешно! Ему удалось не только приоткрыть глаза, но и даже чуть-чуть пошевелиться, в весьма условной попытке ударить русского локтем. СССР терпеливо продолжал сидеть рядом с ним. — Заканчивай валять дурака, и просто выпей уже эту чёртову таблетку, — сухо отозвался русский. — Гордость и полнейшее безрассудство — это разные вещи. В поддержку своих слов, Союз аккуратно опустил бледное лицо, и потянулся куда-то немного в сторону. Всего мгновение спустя в его руках оказался злополучный стакан с водой. Демонстративно, специально, чтобы Рейх видел происходящее, русский бросил туда небольшую белую таблетку, и тщательно перемешал полученный раствор до однородного состояния. Затем он опустил вопросительный взгляд на немца. Третий раздражённо поморщился. Ему совершенно не хотелось признавать свою «слабость» вслух, но абсолютно всем, включая его самого, было очевидно то, что самостоятельно, без внешней помощи, ему не выкарабкаться из того состояния, в котором он находился. У него был шанс, много шансов, чтобы «выздороветь» самостоятельно, но его организм не справился с нагрузкой. Это не было так уж удивительно. Сейчас немец не имел вообще ничего, что делало его полноценной страной. Однако, и человеком он всё же не был. По идее, сам факт того, что он всё ещё продолжает существовать уже был совершенно фантастическим, а тут сверху ещё и такие колоссальные нагрузки навалились. Идея Совка не была чем-то выдающимся. В какой-то степени даже удивительно, что он не заставил его создать полноценную «поддержку» раньше. Разумеется, Рейх вообще не собирался плясать под чужую дудку, выполняя все прихоти своего пленителя. Однако формально русский ведь не заставлял его подчиняться силой. Наоборот, он пришёл к нему с конкретным предложением решения проблемы, и сейчас ждёт от него ответ. Так, словно бы желания самого немца имеют тут хоть какой-то вес. Третий тяжело вздохнул. О каком чувстве собственного достоинства в прицепе может идти речь, когда ты лежишь в доходящем состоянии, не имея сил даже для того, чтобы вытереть с пола собственную рвоту? Просто сдохнуть было бы гораздо проще. Но он не настолько слаб и жалок, чтобы выбирать вариант «попроще». — Ты… — в итоге всё же заговорил Рейх. — Ты не посмеешь… — слова давались ему с неимоверным трудом. — Использовать это… чтобы заставить… выполнять твои приказы… Союз молча окинул его каким-то странным, оценивающим взглядом. Третий невольно напрягся всем телом, ожидая свой приговор. — Можно подумать, — в итоге заговорил русский. — У меня получится сделать это, даже если я попытаюсь.       Полноценно осознать фразу у немца уже не получилось — последние крошки сил он потратил на недавний мыслительный процесс. Он ещё смутно чувствовал, как его голову мягко приподняли, как к его губам поднесли гранённый стакан, и как слегка горьковатая жидкость потекла по его горлу. Вместо того, чтобы услышать, как Совок грузно поднимается, и уходит, Третий ощутил прикосновение к себе, когда сильные руки осторожно обхватили его. Вместо того, чтобы насильно поднять истощённое тело, и прижать к себе, русский наоборот, сам опустился ниже. Он почти лёг на немца сверху, но так, чтобы прямого давления на хрупкие кости не происходило. Формально, Союз завис в паре миллиметров от чужой грудной клетки, настолько близко, чтобы тепло его огромных габаритов достигло мёрзнущего, но достаточно далеко, чтобы не мешать и без того слабому дыханию. Постепенно трясущееся тело согревалось в огромных ладонях, с неистовой жадностью поглощая все те волны тепла, которые перепадали ему. Словно умирающий от жажды путник, что по каплям слизывает скопившуюся влагу на траве. — Ты… — едва слышно пробормотал Рейх прямо в чужое ухо. — Чёрт, ты… Как же я… я тебя… — окончание фразы застряло где-то по пути, и никак не могло выбраться наружу. — Знаю, — совершенно спокойно заверил его Союз. — Я знаю.       РСФСР стоял немного в стороне, оперившись плечом об косяк двери, стараясь наблюдать за происходящим как можно более незаметно. Когда отец пытался сделать нечто подобное в прошлый раз, у него не получилось. Она просто отказалась возрождаться. Теперь же… Главная трудность состоит в том, что «поддержка» должна быть добровольной, иначе от неё практически нет никакого толка. Даже вдвоём, учитывая все свои силы и ресурсы, русские не могли удерживать состояние немца более стабильным. Пока Третий всеми остатками сил сам не позволял им помочь ему, они практически ничего не могли сделать. Сейчас же, со стороны глядя на то, как Рейх, едва заметно шевелясь, скорее всего делая это неосознанно, пытается покрепче прижаться к могучему телу над собой, любые сомнения по поводу этого небольшого успеха развеивались сами собой. На одной земле просто не может существовать два полноценных и равноправных воплощения. А в тот раз потенциальных кандидатов было целых три. Один может попытаться вытащить второго на собственном горбу, а вот третьему… Россия невольно сжал пальцы на собственных локтях так сильно, что потом там выскочит очередной синяк. Он совершенно не хотел знать, что бы было со всеми ними, если бы на этот раз «третий» из них вновь рассыпался пеплом.

***

* 30 января 1933 года президент Веймарской республики Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера на должность главы нового коалиционного правительства — рейхсканцлера. Уже двумя днями позже, 1 февраля, Гитлер, в качестве нового канцлера, начинает отдавать первые распоряжения. В рамках фендома предполагаю, что именно в эти дни Рейх и сменил свой флаг на лице, хотя официально красное полотно с перевёрнутой свастикой было закреплено 12 марта 1933 года. Весь февраль по всей стране поднимались локальные бунты и восстания, в том числе сопровождавшиеся кровопролитием, целью которых было оспорить власть пришедших нацистов. Кульминацией народных волнений можно назвать поджог здания Рейхстага, который произошёл 27 февраля 1933 года. Он сыграл важную роль в укреплении власти нацистов в Германии. По официальной версии, поджог был совершён нидерландским коммунистом, за что тот был приговорён к смертной казни. Однако, так как данный инцидент стал поводом для ограничения нацистами гражданских свобод населения и начала проведения репрессий против немецких коммунистов и социал-демократов, многие историки склоняются к выводу о том, что поджог мог быть подстроен искусственно.