Противоречивые Чувства

      Россия осторожно прикоснулся к чужой щеке. — Ганс, — позвал он. — Проснись. Русский аккуратно убрал волосы с лица своего подопечного и даже обхватил его голову обеими ладонями. Тот совершенно никак на это не отреагировал, хотя обычно крайне резко пытался защитить личное пространство, в каком бы состоянии ни находился. — Ганс, — чуть настойчивее и громче повторил РСФСР. — Просыпайся! В конце концов, поддавшись напору, сомкнутые веки едва заметно дрогнули. — Давай-давай, фриц, возвращайся на землю, — упрямо звал парень. Рейх слабо зашевелился, болезненно нахмурившись. Он чуть-чуть приоткрыл глаза, но их взгляд оказался очень мутным и каким-то расфокусированным. — Тебе надо поесть, — произнёс Россия, заметив, что ему всё же удалось вызвать реакцию на свои действия. — На этот раз так просто отмахнуться от себя я не дам, так что очнись хотя бы ненадолго. Несмотря на то, что ему удалось заставить немца проснуться, тот всё равно почти не реагировал на внешние раздражители. Он даже не пытался уйти от прямого контакта, словно бы Третий до сих пор не мог сообразить, что прямо сейчас его активно тормошат. Видимо, лихорадка окончательно истощила его и без того измученный бесконечным стрессом организм. — Ну, ладно, пусть так, — пришлось смириться русскому. — Главное, чтоб не подавился. Понимая, что ему не удастся полноценно разбудить спящего, РСФСР аккуратно протиснул свою руку под подушку и осторожно приподнял её прямо вместе с тяжёлой головой. Он опасался, что ему придётся изворачиваться в три погибели, чтоб умудриться запихнуть хоть немного еды в лежачего больного, но, к счастью, стоило только преподнести ложку к его рту и аккуратно надавить на нижнюю губу, как тот послушно приоткрыл рот. Содержимое столового прибора немец проглотил с явной задержкой, но, тем не менее, заметно выпирающий сквозь тонкую кожу кадык на шее слабо дёрнулся, подсказывая, что Рейх всё же смог сделать соответствующее движение мышц глотки. — Молодец, — мягко похвалил его Россия. Вторую ложку тот проглотил гораздо лучше и легче, чем первую, а вот после следующей и без того едва приоткрытые глаза закрылись окончательно, и Третий заметно обмяк — устал. — Ладно, сойдёт, — вздохнул РСФСР. Ему не удалось впихнуть в него даже четверть порции, но это явно было лучше, чем совсем ничего. Парень плавно опустил своего подопечного обратно на матрас, окинув оценивающим взглядом. Каким бы печальным сейчас Рейх ни выглядел, ему явно стало гораздо лучше. И это несмотря на его недавнюю прогулку по коридору в полуобморочном состоянии — каким именно образом ему в принципе удалось подняться на ноги, оставалось для России непостижимой загадкой. У него, в буквальном значении фразы, чуть челюсть до пола не отвисла, когда он увидел перед собой вертикально стоящего немца. Не происходи это перед его собственными глазами, парень был бы готов поспорить, что это просто невозможно. Дыхание Третьего стало более ровным и спокойным, почти исчез хриплый свист. Да и в целом сама по себе грудная клетка стала хоть чуть-чуть приподниматься над пледом в такт слабым вдохам. Кроме того, немец перестал ворочаться и метаться в беспокойном сне. Даже глазные яблоки спокойно покоились под веками практически в одном положении — это ясно давало понять, что бесконечные кошмары его наконец-то отпустили. Сейчас Рейх всего лишь спал, медленно восстанавливался. «Поддержка» совершенно точно дала свои плоды, «стабилизировав» его в одном состоянии. Тяжёлом состоянии, но хотя бы в стабильном. Ещё хуже ему уже не становилось. Перед тем, как уйти, Россия аккуратно перевернул немца со спины на бок и критично осмотрел ту половину его тела, что теперь оказалась сверху. От долгого пребывания в одном положении начинают образовываться «пролежни» — локальные травмы от постоянного физического давления. Если не заставлять лежачего человека постоянно менять позу, это может привести к полноценному некрозу тканей. Пока Третий метался в лихорадке, он сам постоянно ворочался, не задерживаясь в одной позе слишком надолго. Теперь же, когда жар отступил, он неосознанно начал сворачиваться в комок, в попытке сохранить остатки тепла, и прибывал в одном и том же положении много часов подряд. К счастью, пока что РСФСР видел лишь лёгкие отёки, не несущие никакого особого вреда. Однако чем дольше немец приходит в себя, тем труднее ему будет полноценно восстановиться. И если он сам вновь, как и раньше, не будет строить из себя неописуемого упрямца, который никак не смирится со свалившимся на него положением, дело может принять крайне скверный оборот.

***

      Сознание возвращалось к Рейху крайне замедленно, неохотно. Он вяло поморщился, когда яркий луч солнца с улицы попал ему на лицо, ослепив сквозь сомкнутые веки. Третий раздраженно фыркнул и попытался перевернуться на другой бок, но затёкшие мышцы по какой-то причине его не послушались. Будучи всё ещё в полусне, ему удалось лишь неуклюже завалиться на спину и чуть-чуть отвернуть голову в сторону, чтобы назойливое светило не мешало так сильно. Когда свет перестал бить прямо в глаза, немец снова задремал. Просыпаться совершенно не хотелось. Его мысли слабо текли, лениво переваливаясь с кочки на кочку, словно густой кисель. Даже в полуобморочном состоянии это казалось немного странным: в последнее время почти все его пробуждения знаменовались либо жуткой болью, либо диким ужасом. Это длилось настолько бесконечно-долго, что невольно стало восприниматься в качестве некой кривой, искажённой и обезображенной, но нормы. Однако сейчас почему-то ничего из перечисленного в наличии не наблюдалось. Тут было так умиротворённо. Сквозь пелену сна Рейх смутно слышал какие-то спокойные и немного приятные звуки, кажется… птиц? Странно, чего это они так разорались. Раньше это никогда его не будило. Так забавно: в прошлом у него никогда не находилось времени, даже для того, чтобы банально послушать пернатых певчих. Ему не приходилось об этом особо задумываться, у него просто не было возможности переживать о настолько приземлённых вещах. Постоянно случались какие-то охренительно-важные происшествия, надо было бесконечно работать, неустанно носиться по всей своей территории, перебирать горы бесполезных бумаг, писать и репетировать речь перед очередным грядущем выступлением, отчаянно пытаться исправить собственные косяки прямо по ходу действия, постоянно и неумолимо скатываясь в ещё более глубокую бездну… А сейчас он мог просто спать. Отдыхать, валяться на спине, вяло отмахиваясь от яркого солнца, крепче кутаться в тёплый плед, нежиться на этом долбанном, твёрдом матрасе… так, стоп. Что?! Третий резко распахнул глаза. С ясным, чётким, осознанным взглядом. Он тут же попытался вскочить, но вместо того, чтобы подняться, его тело лишь беспомощно дёрнулось, оставшись лежать на месте. Конечности, упрямо не желая двигаться, совершенно не слушались своего хозяина. Всё ещё сонное сознание, не найдя этому явлению достойного объяснения, мгновенно поддалось лишним эмоциям. Пожалуй, в каком-то смысле, всего за одно мгновение всё вернулось на круги своя: его сознание снова затопила бесконтрольная иррациональная паника и от прошлого умиротворения не осталось ни следа. Его что, связали? Вроде нет, он не чувствовал условных ограничений, всего лишь безумную слабость в каждой клеточке мышц, что никак не могли справиться с требуемой от них задачей. Рейх утробно зарычал, пытаясь взять себя в руки. Какой-то частью сознания он понимал, что его метания абсолютно беспочвенны, у него нет ни единого аргумента бояться происходящего, каким бы ни было его положение. Единственная возможная причина его потенциальных травм или увечий на данный момент — Совок — в поле зрения не наблюдался, следовательно, что бы с ним сейчас ни происходило, это не было опасно. Однако понимать всё это и держать собственную панику под контролем — это две совершенно разные вещи, почти никак не связанные друг с другом. Давным-давно расшатанная дамба, и без того держащаяся на последних ржавых петлях, уже чисто физически не могла удержать отчаянно рвущиеся наружу чувства. Их было слишком много и их слишком долго сдерживали искусственно выстроенными рамками, поэтому каждый следующий раз насильно задавливать их обратно становилось всё тяжелее и тяжелее. Чудом вспомнив о существовании кое-какого возможного способа унять разворачивающуюся бурю и не найдя иных вариантов решения проблемы, Третий потянулся к нему. Он вслепую пошарил под подушкой, в попытке отыскать один маленький предмет. Слабые пальцы с трудом протиснулись сквозь смятые складки ткани, но, в конце концов, им удалось найти обнадёживающий холод металла. Рейх вцепился в Железный Крест мёртвой хваткой. Забавно, но он действительно всё ещё был тут, на том же самом месте, куда его убрал сам немец, подальше от возможных чужих глаз. Ноготь изучающе прошёлся по гладкой лакированной поверхности, словно бы проверяя реальность происходящего. Почему-то такая мелочь, настолько незначительная деталь, как факт сохранности его единственной полноправной личной вещи в этой комнате, принесло ощутимое чувство облегчения. Неизвестно, как долго орден лежал тут совершенно беззащитным, впрочем, словно бы Рейх действительно смог бы помешать русским забрать его, если бы они вдруг захотели. Однако, тем не менее, осознание того, что надзиратели имели отличную возможность травмировать его ещё сильнее настолько незамысловатым способом, одним лишь фактом своего существования приносило ощутимый дискомфорт. Который без следа развеялся, когда в полной сохранности ордена не осталось никаких сомнений. Панический приступ отступил так же быстро, как и появился. Почувствовав облегчение, немец заметно обмяк, стараясь восстановить дыхание. Даже столь незначительная физическая активность полностью сбила ритм, и теперь ему пришлось буквально глотать воздух ртом, чтобы унять бешенное сердцебиение в голове. Более или менее отдохнув, Рейх вновь открыл глаза, пытаясь вспомнить, о чём он думал, пока ещё не успел окончательно проснуться. Его точно что-то разбудило, что-то нетипичное для этого помещения. Долго искать не пришлось — единственное изменение в комнате обнаружилось очень быстро: плотные шторы на окне оказались распахнуты настежь, именно поэтому солнечный свет с улицы и проникал сюда. Сейчас, должно быть, светило на небе уже успело сдвинуться, так что прямые лучи перестали попадать на его ложе. Хотя лёгкую дымку танцующей в комнате пыли всё равно разглядеть было возможно. Третий слегка растерянно засмотрелся на столь обыкновенное явление, не до конца понимая, почему именно оно привлекло его внимание. Казалось бы, что тут такого — ну, пыль и пыль. Наверное, ему всё же стоит снова сделать полноценную влажную уборку, чтобы не дышать этим мусором. Осознание конкретной причины своего удивления пришло к немцу потом: солнце. Он видит полноценный, яркий, естественный свет. Не едва проникающую тень сквозь толстую ткань вечно задёрнутых штор по всей квартире, и не скудные редкие лучи, пробивающиеся через тучи и облака в пасмурную погоду, и даже не искусственное освещение из коридора, когда Russland приходит его проведать, а самые настоящие солнечные лучи. Кажется, в последний раз он видел нечто подобное…? Нет, нет, погодите, что-то не сходится. Рейх растерянно прикусил внутреннюю сторону щеки, пытаясь вытащить из глубины тусклых воспоминаний что-нибудь более или менее цельное. Он совершенно точно бывал на улице, в том числе и после своего проигрыша, хотя бы тогда, когда его «перевозили» на территорию Союза, он должен был видеть солнце хоть где-то. Почему же в его памяти все эти события упрямо покрыты странной серой пеленой? Словно бы он уже много лет пребывал в каком-то невменяемом состоянии, будучи оторванным от реальности настолько, что совершенно не воспринимал ничего вокруг себя. Глобально у него складывалось впечатление, словно полноценный свет в последний раз он видел ещё до войны, хотя разумеется, это просто не могло быть правдой. Раз сейчас лучи света с улицы всё ещё проникают к нему в комнату, значит сейчас должна быть либо первая половина дня, либо его середина. А учитывая полное отсутствие досуга, день явно будет тянуться очень долго. Вряд ли РСФСР придёт к нему раньше, чем зайдёт солнце — он крайне редко появлялся в квартире до заката. Чтобы хоть как-то скоротать время, Третий вновь попытался приподнять тело, на этот раз уже осознанно. Он натужно напрягся всеми мышцами, от усилия невольно сжав остатки зубов, и… ничего. Не получилось. Он не мог даже сесть, не то чтобы встать. Растеряв и без того скудные силы, немец завалился обратно. Из горла вырвался раздосадованный стон, полный обиды. Чёрт подери, почему он не может двигаться?! Он же уже очнулся, он вполне нормально себя чувствует, голова больше не болит, тело не ломит в агонии, почему у него не получается сделать такую мелочь? Осознав, что его попытки абсолютно бесполезны, Рейх прекратил метания. Он прикрыл глаза, пытаясь прислушаться к собственным ощущениям. По большей части тело действительно больше не болело, кажется, он чувствовал лишь лёгкое ноющее чувство в области старых шрамов и переломов. Вместо этого весь организм сковало почти нестерпимое чувство слабости. Решив подойти к вопросу немного с другой стороны, более плавной, Третий очень медленно и аккуратно предпринял попытку поднять только одну руку, выпрямив её перед собой. Конечность подчинилась с явной неохотой, отвечая на приказ мозга с заметной задержкой и заторможенностью. Немец аж нахмурился от напряжения, когда поднимал её. Костлявая ладонь, шатаясь на своём безумно тонком шесте, неуклюже зависла в воздухе. Рейх растерянно моргнул, пытаясь сообразить, что конкретно он видит: слегка плывущее и нечёткое изображение уже не кружило ему голову так сильно, как раньше, сразу после травмы глаза, но на высоте длины собственной конечности картинка становилась труднораспознаваемой. Почему его пальцы настолько тонкие, а ладонь такая широкая? Они не должны быть такими. В попытке разглядеть лучше, пришлось приблизить конечность ближе к лицу, но выдержать тяжесть собственных костей, зависших в воздухе, его мышцы не смогли. Он чуть не уронил руку на самого себя, лишь чудом умудрившись вовремя отвести её в сторону. Третий нервно выдохнул, пытаясь удержать невольный приступ новой паники. Этому всему совершенно точно есть очень простое и банальное объяснение. Осталось всего лишь его придумать. Он долгое время сгорал от болезни, его организм подорван. Очевидно, что всё это время он соблюдал вынужденный постельный режим, который и стал причиной столь резкого отказа работы всего тела. Найдя хоть сколько-то разумное и рациональное обоснование, ему удалось успокоиться. Чтобы вновь прикинуть время суток, Рейх опять скосил взгляд в сторону окна: на улице всё ещё было светло. Оставалось лишь вздохнуть и немного покопошиться, устраиваясь поудобнее. Пожалуй, до вечера можно было ещё немного поспать.       Из состояния дремоты немца вырвал хорошо знакомый хлопок входной двери. Он тут же встрепенулся и, поддавшись неожиданно приятному ощущению завершения монотонного ожидания, невольно «потянулся» к вернувшемуся хозяину квартиры. Что конкретно он сейчас сделал, Рейх сообразил уже после того, как Россия удивлённо «обернулся» на него. Имитация своеобразного общения между воплощениями проходила без единого звука или реального телодвижения, всё происходило исключительно на уровне эмоций. Немец тут же «свернул» все лишние чувства как можно глубже внутрь себя, в судорожной попытке сделать вид, будто бы таким действием просто привлёк к себе внимание, давая понять, что он, наконец-то, вернулся в сознание. Впрочем, глобально его поступок действительно выглядел именно так, как его и попытался выставить Третий. Русский заметил его бодрствование и тут же направился прямиком к нему. — Фриц! — как-то на удивление радостно воскликнул РСФСР, заходя в комнату. Парень аж помахал ему, как старому знакомому. Впрочем, всего лишь через мгновение выражение его лица приняло несколько… виноватый вид. — Ох, жаль, что ты очнулся в одиночестве, — произнёс он. — Испугался поди? Рейх презрительно фыркнул, всем своим видом давая понять, какой же бред русский произнёс вслух. Пацану было совершено не обязательно знать, насколько же верным оказалось его предположение. — Не говори ерунды, — надменно отозвался немец, даже он сам удивился крепости собственного голоса. — У меня всего лишь затекли мышцы. Словно в подтверждение своих слов, Третий снова попытался встать. На этот раз он резко напрягся всем телом и целенаправленно усилил давление на ноги, используя их, как основную точку опоры. Однако всё, что ему удалось — это лишь натужно приподнять собственное тело на локтях и неловко завалиться спиной на смявшуюся под поясницей подушку. Итоговая поза получилась весьма неудобной и неустойчивой, но сесть по-нормальному у немца просто-напросто не получилось. Заметив возникшие трудности, Россия тут же подскочил ближе, опустившись коленями на пол, и потянулся к нему руками в явном намерении помочь, но, осознав перспективу тесного физического контакта, немец резко отшатнулся. Парень мгновенно остановился, сообразив, какой именно триггер активировал, но добродушно продолжил протягивать к нему руки в немом вопросе. Третий сдавленно рыкнул от досады: размышляя осознанно, он совершенно не ждал какой-либо подставы, его действие произошло абсолютно рефлекторно. Стоило только разуму взять контроль над телом, как напряжение тут же испарилось. Получив подсказку к действиям, РСФСР всё же продолжил своё дело. Он аккуратно наклонился вплотную, протиснул ладони под него, обхватил торс немца и, осторожно поддерживая голову, мягко потянул на себя, сначала заставив Третьего принять сидящую позу, а потом полноценно завалиться себе на плечо. Всё нутро Рейха напряглось, когда он ощутил прикосновение к себе, но вместо того, чтобы оттолкнуть, немец и сам обхватил чужие лопатки слабыми пальцами. Оказавшись буквально в крепких объятьях, он невольно уткнулся носом прямо в меховой ворот куртки, рядом с его шеей. — Чем от тебя пахнет? — невольно бросил Третий. — Ты брызгаешься духами? — Это одеколон, — слегка удивлённо отозвался Россия. — Мужской, — уточнил он, уловив определённые нотки в голосе собеседника. — Не хочу, чтоб от меня так же сильно несло дымом, как от бати — знаю же, как сильно окружающим это чувствуется. Русский отстранился от него только тогда, когда убедился, что немец принял наиболее устойчивую позу. Рейх придирчиво поёрзал, но убедился, что ему было вполне комфортно: вместо того, чтобы пытаться сбалансировать почти безвольное тело, то и дело катящееся вниз, пацан просто разместил его в самом углу комнаты, используя обе стены в качестве точки опоры. В совокупности с ногами, которые немец с заметным усилием подтянул ближе ко всему остальному, согнув в коленях, он действительно больше не падал. — Ужинать будешь? — спросил Россия, когда его подопечный смог устроиться. — Ужинать… — задумчиво повторил Третий. Не то чтобы он чувствовал прям конкретное чувство голода, но… Чисто теоретически поесть ему стоило. — А что ты предлагаешь? — спросил Рейх, давая русскому попытку разбудить в нём аппетит. — Суп с галушками. — «Галушками»? — Ну, или клёцками… Это такие разваренные кусочки теста. — М-м-м… — неуверенно протянул немец, данное описание не особо его вдохновило. — Он с мясом, — Россия предпринял ещё одну попытку заинтересовать гостя. — Сварен на куриных косточках. — С мясом… — на этот раз на лице Рейха мелькнула явная нотка заинтересованности, когда уголки его губ сами собой дёрнулись вверх. — Ладно, неси. — Сию минуту, сэр! — русский отвесил ему шутливый поклон. — Щас, разогрею. Он вышел, и его тень быстро испарилась из поля зрения. Единственным источником света в комнате вновь оказалось только лишь искусственное освещение откуда-то из коридора: на улице уже была ночь. Когда дверь была распахнута, его хватало, чтобы охватить примерно половину помещения, но вот тот угол, в который вынужденно забился немец, оставался погружённым в тень. Раньше это приносило ему фантомное чувство спокойствия, но теперь, почему-то, мрак наоборот начал неприятно щекотать нервы. Судя по всему, возможность включать свет непосредственно тут убрали специально, чтобы у Рейха не было… «соблазна»… использовать доступ к электричеству не по прямому назначению. — Специально ради тебя мы закололи молодого петуха, — произнёс Россия, на удивление быстро возвращаясь обратно. — Так что не дай его жертве пропасть впустую. — Жертве, — слабо усмехнулся Рейх. Какого-то чёрта один лишь факт присутствия младшего из русских где-то поблизости заметно снижал градус тревоги. — Что за язычество? — бросил немец, пытаясь отвлечься от неоднозначных мыслей. — Вы же, вроде, христиане? — Отец ненавидит церковь, так что сейчас у нас атеизм, — легко отозвался парень, опускаясь на пол. Ему совершенно не доставило каких-либо трудностей сделать это легко и плавно, балансируя тарелкой с жидким содержимым на весу, не пролив ни капли. — Однако это совершенно не отменяет тот факт, что бульон из молодой и здоровой дичи творит настоящие чудеса! Вон, всего лишь пару ложек, и ты почти ожил. Третий фыркнул, но возразить ему было нечего. То, что еда с поразительной скоростью восстанавливает ему силы, — очевидно. Устроившись рядом с ним, РСФСР целенаправленно ухватил ложку поудобнее, подчерпнул ею суп и протянул еду немцу. Рейх сдержанно прикрыл глаза, но послушно подался навстречу, не пытаясь отобрать столовый прибор в личное пользование. В следующий раз он совершенно точно не позволит с собой вот так сюсюкаться, но сегодня, в силу очевидных причин, не было никакого смысла начинать препираться. — Как ты себя чувствуешь? — спросил парень. — Что-нибудь болит? — Хм… руки? — чуть подумав, ответил немец. Пожалуй, именно эта часть тела приносила наибольший дискомфорт. Он не был сильным, чисто по ощущениям напоминал лёгкий, но жутко раздражающий зуд. Хотелось посильнее потереть ноющее место, размять его, но сквозь ткань одежды сделать это достаточно удовлетворительно не получалось. — Давай посмотрим, — предложил русский. Немец безразлично пожал плечами, спокойно позволяя закатать себе рукава. На обоих его предплечьях обнаружились очень тонкие, слегка кривые белые полоски — шрамы. Россия как-то сдавлено цыкнул, когда осознал, что конкретно было причиной беспокойства. Третий даже удивлённо покосился на него. Когда до него самого тоже дошла причина подобной реакции, немец тут же выдернул собственные конечности из чужой хватки. — Забудь, — заявил он, старательно пытаясь сделать вид, будто бы ничего и не было. Мужчина резко натянул рукава рубашки, чтобы снова закрыть вид на эти бледные следы. — Они просто слегка ноют, ничего серьёзного. Конкретно эти шрамы остались не просто от какой-то рандомной травмы, например, от войны или после «Происшествия» с Союзом, а от кое-чего другого и весьма конкретного: от удара кинжалом. Которым его ранил сам Россия, во время своего эмоционального срыва. Парень несколько натянуто улыбнулся. — Чего-то подобного я и опасался, — произнёс он. — Его лезвие «грязное», оно оставляет… нехорошие следы. Настолько нехорошие, что, возможно, именно в этом и заключалась одна из причин того, почему лихорадка Третьего была настолько тяжёлой. Нет, конечно, сама по себе настолько мелкая травма не могла быть основным источником болезни, особенно учитывая своевременную обработку раны и прошедшее время между событиями. Однако остаточная негативная энергетика от оружия вполне могла послужить в качестве некого катализатора, который усугубил и без того сильные проблемы внутри организма. Воплощения стран гораздо чувствительней к подобным вещам, чем люди. — Ещё меня мучает невыносимая слабость, — Рейх попытался ненавязчиво увести тему в другое русло. — Конечности совсем не слушаются. — Знаешь, когда ты поднялся на ноги, ты меня напугал, — признался РСФСР, очевидно поддерживая негласную инициативу немца свести на нет некомфортный им обоим разговор. — Не думал, что у тебя будут на это силы. — Теперь я и сам не верю, что смог тогда встать, — неохотно подтвердил Третий. — Сейчас я совершенно бесполезен. — У тебя признаки атрофии мышц, — пояснил русский довольно очевидную вещь. — Это из-за лежачего образа жизни. Болезнь сильно усугубила твоё здоровье. «Атрофии?» — нахмурился немец. Благодаря ассоциативной связи его взгляд невольно уцепился за состояние ладоней своего надзирателя. Они всё ещё, как и раньше, были безумно тонкими, почти болезненно тонкими. Прямо, как… Чтобы подтвердить собственные мысли, Рейх дождался, когда парень отдаст ему очередную ложку блюда, и, пока его рука не успела отодвинуться, он быстро, настолько, насколько мог в своём состоянии, перехватил её. Russland удивлённо моргнул, когда на его запястье сомкнулась чужая хватка. Немцу совершенно точно не удалось бы заставить русского остановиться, но Россия позволил ему делать то, что Третий хотел. Пользуясь предоставленной возможностью, Рейх медленно переместил ладонь чуть выше. Удержать конечность в висячем состоянии ему было тяжело, так что мужчина переплёлся своими пальцами с пальцами юноши. Теперь, в наглядном сравнении, отсутствие явной разницы в пропорции бросалось в глаза ещё более явно, чем раньше. Рука немца всё ещё была чуть-чуть больше, в основном исключительно благодаря длине фаланг пальцев, в то время как ладонь русского была короче, но немного шире. Однако то, что у них обоих — и у Третьего, и у России — вместо полноценной конечности красовались лишь голые кости, обтянутые кожей, было очевидно. Откровенно говоря, теперь руки парня больше не казались настолько худыми. А вот немцу пришлось сдавлено сглотнуть какое-то невнятное ругательство. Если даже Россия выглядел просто отвратительно с этой своей явной, неестественной, болезненной истощённостью, то теперь, кажется, и сам Рейх пребывал ни в чуть не лучшем состоянии. — Зеркало, — вдруг хрипло сказал он. — М? — парень вопросительно наклонил голову. — У тебя есть зеркало? — спросил Третий. — Нормальное, большое зеркало. В полный рост. — В полный нет, но… могу притащить то, которое висит коридоре. «В коридоре?» — растерянно нахмурился немец. Ему же доводилось бывать там, и он в упор не помнил никакого зеркала. Неужели он действительно не заметил столь явный элемент интерьера? — Щас, принесу, — произнёс РСФСР, должно быть, заметив его реакцию. Парень осторожно выпутался из слабого захвата и поднялся на ноги, забрав с собой почти пустую тарелку. Его не было буквально минуту — стоило только его шагам углубиться куда-то за пределы комнаты, как они тут же вернулись обратно. То, что русский принёс с собой… Рейх скептически уставился на предмет в чужих руках. Что ж, чисто формально «это» действительно можно было назвать словом «зеркало». Точнее говоря, просто куском стекла, с внутренней стороны которого располагался тонкий пласт серебра, с изнаночной стороны закрашенный чёрной смолой. Тут не было никакой рамы, русский держал его прямо за края самого стекла. Впрочем, зеркало действительно было довольно большое. Оно имело прямоугольную форму и по высоте достигало примерно точки пояса. Россия добродушно разместил отражающую поверхность на небольшом расстоянии от матраса и под лёгким углом, так, чтобы в него попало всё тело немца. Глаза Рейха невольно распахнулись, когда он увидел собственное отражение. Из стекла на него смотрел труп. По-другому и сказать-то нельзя, это было просто неописуемо ужасно! Сказать, что он похудел, — это вообще ничего не сказать. И без того раньше свободная одежда сейчас на нём висела буквально, как мешок, она то и дело норовила соскользнуть с поникших плеч. Костлявыми были не только его ладони, но и в принципе всё тело. Лицо болезненно осунулось, щёки впали внутрь ротовой полости. Тонкая кожа казалась почти прозрачной, настолько хорошо были видны сквозь неё все самые мелкие косточки на ключицах и шее. — …, — сдавленно промолчал Третий. Когда казалось, что ничего хуже и быть уже не может, в дополнение к шоку от увиденного на него рухнуло одна простая, но до какого-то неописуемого безобразия щепетильная мысль. То есть получается тогда, той ночью, смотря сверху вниз вот на ЭТО ничтожество, Совок всё ещё пытался общаться с ним, как с полноценной личностью? Словно бы Рейх в принципе всё ещё был способен хоть на какие-то проявления рациональности? Не выдержав, немец невольно опустил взгляд — он бы так точно не смог. Не смог бы воспринимать кого-то настолько слабого, истощённого и безнадёжного, как хоть «кого-то». Сам Третий видел перед собой всего лишь жалкую куклу, собственную оболочку, едва заметную тень былого себя. Как, почему, каким фантастическим образом русские всё ещё умудряются разглядеть в нём что-то, достойное хотя бы самого минимального, банального, холодного… уважения? — Ой, да, фриц, не нагнетай! — фыркнул Россия, явно пытаясь разрядить обстановку. — Не так уж всё и плохо. — Не так уж плохо? — угрюмо повторил последнюю фразу Третий. — Что может быть ещё хуже этого?! — в конце фразы он не выдержал и невольно повысил голос. — Я выгляжу, как… как… — Весьма жизнерадостный упырчик? — «подсказал» парень. — Russland! — громко рявкнул немец. — Ладно-ладно, — РСФСР примеряющее поднял руки. — Просто раньше тебя это как-то не очень смущало, так что теперь-то изменилось? — Раньше? Немец уставился на собеседника с совершенно искренним недоумением. До этого его состояние не было настолько плохим, как вообще можно сравнивать настолько кардинально отличающееся ситуации? Заметив его реакцию, РСФСР и сам растерянно моргнул, покосившись в отражение зеркала, словно бы сомневаясь, что Рейх видит там то же самое, что и он своими собственными глазами. — Ну, хорошо, до лихорадки ты был чутка получше, — был вынужден признать он. — Но говоря глобально, и я щас абсолютно серьёзно, ты выглядел примерно так же хреново уже по прибытии к нам. — Ложь, — растерянно отозвался немец. — Я же видел себя в отражении. — Интересно, — Россия задумчиво наклонил голову, похоже сделав какие-то свои выводы о ситуации. — Позволь уточнить: ты серьёзно не замечал этого? — Нет… — смотря на совершенно спокойного парня, немец невольно начал сомневаться в собственной адекватности. У него даже зрачки глаз задрожали от первых подступов надвигающегося ужаса. Помимо призрачных остатков растоптанной гордости, собственная вменяемость была последним, что в принципе у него ещё осталось. И если он действительно ещё давным-давно окончательно сошёл с ума и просто отчаянно старается не замечать этого… — Эй-эй, Ганс! — парень щёлкнул пальцами прямо перед его носом, заставив невольно отпрянуть и вернуться в реальность. — Спокойно, всё хорошо, ты накручиваешь себе лишнего, — улыбнулся ему РСФСР. — Думаю, тут дело в банальной точке зрения. Заметив полнейшую потерянность во взгляде напротив, русский тут же поспешил пояснить собственные слова: — Смотри, для меня твои изменения происходят довольно медленно и плавно, — в поддержку своих слов, парень начал активно жестикулировать, схематично показывая прямую линию, с небольшим наклоном уходящую вниз. — Так что, возможно, я действительно мог просто не заметить постепенно накапливающийся эффект. А вот ты сам видишь себя со стороны крайне редко, и поэтому тебе кажется, что это происходит столь резкими и жутковатыми прыжками. Это… это звучало довольно логично. По крайней мере достаточно, чтобы объяснить столь неоднозначную ситуацию. Получив обоснование произошедшему, Третий обессиленно обмяк, обратно завалившись на стены — вспышка эмоций его крайне сильно утомила. Слова русского не успокоили его полностью, но они дали хоть что-то. На самом деле даже странно, что в своём текущем состоянии он не «сдувался» до облика Веймар. Или «ребёнка». Или сразу субъекта. Должно быть, это прямая «поддержка» от Союза заставила его закрепиться в одном конкретном состоянии. — Слушай, фриц, я понимаю, что мои слова будут для тебя похожи на попытку крайне хренового содействия, — заговорил РСФСР, очевидно, пытаясь таким способом его растормошить. — Но потеря мышечной массы — это ведь не летальная проблема. Если делать укрепляющие массажи и упражнения, постепенно сможешь вернуть себе свой лучший облик. При желании нет ничего невозможного. — «При желании» — именно в этом и загвоздка, — вяло отгрызнулся немец. — На себя-то посмотри, вампир. Россия звонко засмеялся, оценив подкол. — Ой, да у меня-то совершенно другая ситуация, — отмахнулся он. — Она никак не связана с тобой. Так что у тебя реально есть все шансы. И я даже могу это тебе доказать. Третий, всего секунду назад старательно строящий самый хмурый и угрюмый вид, какой только мог, прищурено покосился на парня. — И? — Твоя речь, — обворожительно усмехнулся РСФСР. Заметив, что немец явно не понимает, на что конкретно он намекает, русский тут же пояснил свою мысль: — Фриц, у тебя выбито больше половины зубов. Люди с такими травмами не могут разговаривать внятно чисто физически. Россия добродушно дал ему пару мгновений осознать происходящее. — Мне реально любопытно, что конкретно ты сделал — изменил строение глотки или связок? — спросил он. — Стоит ли уточнять, что люди так делать не могут? Следовательно, ты всё же не настолько слаб и безнадёжен, как, возможно, думаешь. Ты всё ещё можешь восстановиться, даже из такого состояния. Эта маленькая манипуляция была кристально очевидной просто до неприличия, но по какой-то причине Рейх позволил ей сработать на себе. Трудно сказать, почему именно. Возможно, потому, что где-то в глубине души ему этого… хотелось? Ему было приятно, когда он осознавал, что его хроническая беспомощность совершенно никак не влияла на отношение окружающих к нему? Раньше Третьему было категорически нельзя проявлять любые признаки слабости. Не только физические, но и моральные. Стоит только дать понять окружающим тебя хищникам, что ты стал излишне лёгкой добычей, как тебя мгновенно попытаются сожрать. А сейчас… сейчас он был совершенно беззащитен. В самом буквальном значении этой фразы. Однако русские, они оба, чтоб их, так старательно делают вид, будто им совершенно плевать на такие мелочи, что невольно начинаешь им верить. С другой стороны, в этом тоже можно найти кое-какую логику. Он и так принадлежит им, не важно в каком именно состоянии. Нет смысла старательно выжидать момента слабости своей добычи, если она уже находится в твоих когтях. Рейх раздражённо поморщился, едва заметно поёрзав. Осознанно или нет, но ситуация по какой-то причине удовлетворила его моральное состояние. Однако именно благодаря этому внимание смогло соскользнуть на другой аспект: состояние физическое. Он чувствовал липкую, засохшую грязь на своём теле. Во время лихорадки ему довелось крайне сильно и обильно пропотеть, и почти вся выделившееся жидкость впиталась прямо в ткань. Даже волосы на голове покрылись весьма заметным слоем жира и кожного сала. Мерзость какая. Раньше его тело не выделяло из себя так много шлаков. Видимо, перерабатывать отходы жизнедеятельности с той же скоростью и объёмом, с какой оно делало это в прошлом, его воплощение уже не может. Рейх невольно ощущал себя заложником собственной плоти, слабой и истощённой. Хоть бы еда не начала выходить из него более… «грязными» способами. Ему это не нравится. Конкретно так не нравится. Если от него ещё и вонять начнёт, как от какого-то доходящего прокажённого… отвратительно. — Я… — вдруг заговорил Рейх, но оборвался прямо посреди фразы. Почему говорить вслух правду настолько тяжело? Даже если она явная насколько, что просто нет никакого смысла утверждать обратное. Учитывая текущие обстоятельства, ему, наверное, стоит научиться делать это несколько чаще, чем он привык. Стоит признать: РСФСР на удивление упрямо строит обстановку между ними так, словно прямое откровение гораздо выгоднее отрицания. А если прямого наказания от признания собственной неидеальности не следует, то нет никакого смысла продолжать цепляться за столь противоестественный образ поведения. — Я хочу принять ванну, — Третий всё же произнёс фразу до конца. — Но… — немец опять замялся, неловко махнув рукой на собственное тело. Он был слишком слаб, чтобы сделать это самостоятельно. Даже со своим безрассудным упрямством Рейх был вынужден признать — на такое ему не хватит сил. Он ведь и сидеть толком не мог, на ноги ему точно не подняться. — У тебя будет… время? — столь простую просьбу пришлось выталкивать из глотки чуть ли не насильно. — Хм, — парень одним движением вытащил откуда-то из закромов своей куртки наручные часы и задумчиво уставился на их циферблат. — Так, у нас есть почти час. Да, думаю, мы управимся. Как ты относишься к запаху хвои? — вдруг спросил он. — Хвои? — Ага. Ну, ель, сосна — хвойные растения. Рейх безразлично пожал плечами. — Мне всё равно. — Отлично! — улыбнулся Россия. — Тогда я устрою тебе пену, — хитро подмигнул он. — Погоди немного. Парень рысцой скрылся из поля зрения, убежав в коридор, забрав с собой и зеркало. На этот раз его не было чуть дольше. Спустя несколько минут до слуха немца дошёл звук включившейся воды, когда Russland, очевидно, начал набирать ему ванну. Сам русский тоже вскоре вернулся, и в глаза мгновенно бросилась одна вещь: парень снял куртку и закатал рукава. Хм, как давно он не носит свой дурацкий шерстяной свитер? На его месте красовалась тонкая кофта. Похоже, данный элемент воплощения являлся неким «летним» вариантом, более лёгким. Также с собой Россия принёс уже знакомую вещь: огромный махровый халат. — Лучше разденься здесь, — пояснил парень. — Там ведь совсем нет места для двоих, толкаться будем. Третий согласно кивнул, принимая довод, как весомый. В той крохотной комнатушке тесно стоять даже одному, если РСФСР предусмотрительно останется ему помочь, а не бросит на произвол судьбы в том состоянии, в котором сейчас пребывал Рейх, им будет очень неудобно. Поэтому немец послушно принялся расстегивать пуговицы одеревеневшими пальцами. Когда верхнюю часть одежды удалось стянуть, русский подступил к нему ближе и накинул ему на плечи халат. Изо всех сил Третий старался просто не думать о том, что сейчас его буквально будут раздевать донага. Парень, словно бы целенаправленно, делал так, чтобы не смущать своего подопечного лишний раз. Он помог ему приподняться, вновь обхватив его поперёк торса, но остатки грязных тряпок немец торопливо стягивал с себя сам, стараясь тут же закрыться полами махровой ткани. — Так, вставай и обопрись на меня, — распорядился Россия, когда с предыдущим этапом было покончено. Он перекинул одну из рук Рейха через своё плечо и позволил тому навалиться на себя. — Только осторожно, не торопись. — Прекрати командовать! — огрызнулся Третий. — Я знаю, что нужно делать. Впрочем, бросил он это без явного негатива в голосе. Просто сам факт того, что с ним нужно вот так вот возиться, вызывал полнейшее чувство собственной беспомощности, от которого уже начинало откровенно мутить. Колени предательски подкосились, когда их заставили работать, но упасть Russland ему не позволил. Несмотря на свой вид, пацану, кажется, вообще не доставляло труда волочь почти безвольное тело, полностью взвалив его на себя. Стоило им только медленно доползти до нужной комнаты и открыть дверь, за которой шумела вода, как в нос тут же ударил весьма резкий и сильный запах дикого леса, совершенно нетипичный для ванны и тем более для квартиры городского типа. — Что это? — невольно спросил немец, любопытство оттеснило в нём даже стыд. — «Хвойный концентрат», — ответил русский. — Это типа… ароматизатора. Кидаешь таблетку, она растворяется, красит водичку в красивый зелёный цвет и благоухает вот таким вот ароматом. Прикольные штуки, мне нравятся. Тут целый загашник лежит, так что пользуйся при возможности, — парень кивнул в сторону ящика с полочками, где хранились мелкие бытовые вещи. Он помог ему переступить порог комнаты и осторожно подтолкнул внутрь, заставляя Рейха сесть на бортик, при этом ни на секунду не опуская его из своей хватки. — Сначала давай ноги, потом остальное. Перекинуть тяжёлые конечности Третий тоже не смог бы без посторонней помощи, так что русскому пришлось аккуратно помогать ему даже в этом. Стоило только коже соприкоснуться с водой, как тихий стон наслаждения вырвался из немца против его воли: как же хорошо! Вода была почти горячей, но не обжигающей, комфортной. Такой приятной… — Всё нормально? — спросил Россия, вырывая его из неги. — Д-да, — поспешно бросил Рейх. — Хорошо, — кивнул парень, перекрывая вентили. — Залезай тогда. Русский осторожно опустил его, высвобождая из объятий халата, позволяя немцу скользнуть под воду и лечь так, как было бы удобнее ему самому. Погружение вызвало небольшой всплеск, но в целом Третьему удалось почти не упасть. Выпрямиться во весь рост тут возможности не было, так что выбирая из двух вариантов, под воду опустился корпус тела, а ноги пришлось аккуратно складывать на бортик чаши в полусогнутом состоянии. — Голову удержишь? Чужая ладонь продолжала лежать у Рейха за затылком, не давая ему и потенциального шанса утонуть. Третий задумчиво прислушался к собственным ощущениям: благодаря более высокой плотности жидкости, двигаться в воде ему было заметно проще, чем на воздухе, и мышцам спины стало гораздо легче держать требуемый от них вес. — Удержу, — в итоге отозвался он. — Можешь отпустить. Парень убрал «страховку» не сразу, предварительно убедившись, что его подопечный действительно способен самостоятельно удержаться на поверхности. Только лишь после этого он удовлетворённо кивнул и распрямился. Освободив ладони, он принялся довольно ловко и очень быстро разматывать бинты на своих предплечьях. Те самые, которые всегда скрывали его руки. Рейх даже скосил взгляд в его сторону, пытаясь разглядеть происходящее лучше. К удивлению, ничего прям «такого» под ними не обнаружилось. Он ожидал увидеть множество косых разрезов разной степени заживания или нечто подобное, но по какой-то причине их тут не было. Почти вся кожа юноши пребывала в однотипном бледном состоянии, возможно, неестественно бледном, но конкретно шрамов видно не было. Единственное, что выбивалось из общей картины — это несколько неровных, странных красных пятен. Ожоги? Яркий цвет выделялся из общей блёклой палитры и очень бросался в глаза. Все такие «пятна» были максимально неравномерными, разной формы и размеров, располагались на разных частях рук. Скорее всего, на ощупь данные рубцы тоже отличались от остальной кожи. — Итак! — объявил Russland, небрежно отбросив марлю в сторону. Очевидно, он снял их только для того, чтобы не мочить ткань. — Давай для начала разберёмся с твоими волосами, — предложил он, вытаскивая из закромов комнаты мыло, которым явно и намеревался осуществить задуманное. — А нормальный Schampoo у тебя есть? — вяло, без особого энтузиазма, спросил Рейх, не особо надеясь на положительный ответ. — Шам… пунь? — уточнил парень. — Не, это что-то из разряда вашего, «европейского». Мы обычно просто мыло используем. — Твоё дурацкое щелочное мыло сушит кожу. — О, не беспокойся об этом! — неожиданно оптимистично заявил Россия. — Тебе я купил более «мягкое». Он продемонстрировал взгляду немца абсолютно точно такой же, как и в прошлый раз, коричневый кусок с такой гордостью, будто это действительно было чем-то выдающимся. Заметив очевидно скептический взгляд, русский как-то смутился и растерянно покосился на кирпич в своей руке. Осознал, что конкретно было не так, спохватился и тут же перевернул мыло другой стороной к немцу, так, чтобы последний мог видеть выдавленную прямо на бруске крупную надпись: 65%. — Это должно меня успокоить? — решил всё же уточнить Третий. — Прошлое было 72-х процентное, — попытался объяснить парень. — Оно лучше отмывает всякий жир или грязь, для стирки и мытья посуды — самое то. Но раз теперь встал вопрос о полноценном уходе за кожей и волосами действительно стоит завести что-то менее агрессивное, чем щёлок. А вот теперь настала очередь немца растерянно хмуриться. — «Щёлок»? — переспросил он. — Что это? — Раствор из золы, — легко пояснил РСФСР. — Заливаешь печную золу кипятком, и получается такая светло-жёлтенькая водичка. Отмоет все пятна на свете, включая даже саму одежду, если забудешь вовремя её достать… В общем, он реально мощный. Кожу, особенно такую тонкую и нежную, как у тебя, можно ненароком повредить. Парень намылил руки, а затем сложил ладони «лодочкой» и подул прямо на них: из тонкой плёнки образовался огромный мыльный пузырь. Россия осторожно опустил его в воду, и шарик поплыл по поверхности жидкости. Парень расплылся в совершенно глупой улыбке, словно ребёнок, выпросивший у родителя сладость, пока Рейх провожал его действия максимально настороженным взглядом. — Ты, кажется, в восторге, — заметил немец. — Но это же так забавно! — откровенно рассмеялся Russland, когда переливающийся всеми цветами радуги «корабль» лопнул. — Говорят, за бугром продают мыло, которое даёт прям реально объёмную пену. Вот бы завести такое… — Совку совершенно точно нужно повышать уровень жизни на своей территории — что за отсталый век? Россия как-то сконфузился. — Мы пытаемся, правда. Не всё сразу. Ладно, идём сюда! Он поудобнее уселся на самый бортик ванны и потянулся к нему с совершенно очевидными намерениями. Третий невольно напрягся, когда чужие пальцы аккуратно прикоснулись к его обнажённым плечам и потянули на себя, заставляя немца сесть в чаше. Рефлекторно он тут же подтянул ноги ближе к корпусу, пытаясь закрыть вид на особо уязвимые участки тела, хотя на самом деле в этом не было особого смысла. Хвойная «таблетка», которую растворил Россия, окрасила воду в насыщенно-зелёный цвет, благодаря чему она стала казаться очень мутной. Другими словами, те части, что оставалась под слоем жидкости, были совершенно неразличимы сверху. Какой незамысловатый способ снизить градус дискомфорта. — Неужели ты сам никогда не принимаешь ванну? — спросил немец, пока его волосы старательно натирали. — У тебя ведь даже нормальных средств ухода не было до моего появления. — Я больше по баням, — пожал плечами парень. — Конкретно мыть тело меня не особо прикалывает, всё жжётся. А вот горячий пар и добротный веник так распарит все мышцы, что потом ещё пару часов после этого в настоящем кайфе нежишься. В мягкое полотенчико да на прохладный воздух после парной, м-м-м! Рейх содрогнулся, только лишь представив описанное. Ему приходилось видеть русские бани и, более того, частично пользоваться ими — на фронте выбирать особо не приходилось. Но он явно никогда не понимал, по какой именно причине люди Совка так сильно любят данный вид водных процедур. Он же ужасен буквально в каждом своём аспекте! Когда его легонько толкнули обратно, немец послушно лёг в воду. Тонкие пальцы плавно прошлись по его волосам, вымывая остатки пены. Russland наклонился прямо над ним, и с его шеи соскользнул маленький медальон. Цепочка не дала ему упасть, но золотое сердечко чуть не ударило Третьего прямо по носу. — Ой, извини, — улыбнулся Россия, торопливо отряхивая сырые ладони от капель влаги, и поспешил тут же убрать кулон под одежду, чтобы он больше не падал. — Тебе спину натереть? Вместо полноценного ответа, Рейх вдруг самостоятельно зашевелился, отогнав русского от себя. Одной рукой он схватился за бортик ванной, а второй упёрся об дно чаши и натужно напрягся, в очередной раз за сегодня пытаясь поднять собственное тело. Размятые мышцы всё же начали работать, и немцу удалось принять более или менее сидячую позу. Сохранять осанку ровной без помощи поддерживающей его воды оказалось довольно тяжело, но в целом возможно, особенно если завалиться половиной собственного веса на борт посудины. — Только спину, — в итоге решил Третий. — Дальше я справлюсь. — Лады, — кивнул русский. Он дождался, пока его подопечный сможет неуклюже развернуться, и принялся за вышеуказанную часть. — Только не пытайся на ноги встать, — предостерёг РСФСР. — Тут скользко, ты не удержишься. — Знаю, — вяло огрызнулся немец. — Ломать себе ещё и шею я не собираюсь. — Ладно, плескайся, — парень передал ему мочалку. — Позовёшь, когда закончишь. — Угу. Дождавшись, пока пацан выйдет, Рейх вяло закопошился. Он немного растерянно провёл ладонью по собственной костлявой ноге, от выпирающего колена, до самой ступни. Все его конечности действительно пребывали в отвратительном состоянии, а на груди можно было без проблем пересчитать каждое ребро. В какой-то степени наблюдать за этим было немного притягательно: когда ещё тебе удастся в таких подробностях рассмотреть движение суставов под полупрозрачной кожей? Немец тряхнул головой, пытаясь прийти в себя, — ничего «интересного» в этом не было от слова вообще, ему не следует излишне зацикливаться на нечто подобном. Пожалуй, Третий всё же переоценил собственные силы, ибо в таком состоянии мыть самого себя оказалось гораздо труднее, чем он предполагал. Балансируя между скудными возможностями и необходимостью пройтись по каждому участку кожи, пришлось больше склониться к первому. Рейх действительно не стал пытаться вставать, прекрасно понимая, что ему не удержать самого себя. А будучи сидящим в воде его возможности были значительно скованы. Впрочем, пожалуй, именно спина была той частью, до которой ему было бы тяжелее всего дотянуться самостоятельно, и тот факт, что делать этого ему не пришлось, облегчил задачу. Сильно затягивать ему не особо хотелось: кажется, Russland сегодня ограничен во времени, со стороны немца будет очень нетактично специально его задерживать. К тому же, пока он пытался сделать хоть что-то полезное, изначально горячая вода успела заметно остыть. Следовательно, даже вполне искренне пытаясь сделать дело как можно быстрее, Рейх всё равно сильно задерживался. Напоследок ополоснувшись, смывая остатки пены и грязи, немец осторожно «прислушался» к происходящему за пределами ванны. РСФСР был тут, совсем недалеко, в соседней комнате. Заметив активность, парень мгновенно подорвался с места. Через пару секунд он уже заглянул к нему. — Всё? — Да, — кивнул Третий. Он с заметным трудом приподнялся и тяжело перевалился на колени, готовясь к тому, что его будут вытаскивать. Россия окинул его задумчивым взглядом, прикидывая, как лучше поступить. — Давай так же, как и залазил сюда, — предложил он. — Садись на бортик, я тебя подниму. Третий устало вздохнул, но, пожалуй, это действительно был наиболее оптимальный вариант. — Как хочешь, — в итоге отозвался он. Парень оперативно разложил полотенце, чтобы немец ненароком не навернулся, и тут же подскочил к нему, когда Рейх попытался выполнить свою часть уговора. Сделать это полноценно у него не получилось: просто перемещать тело в воде было гораздо проще, чем пытаться полностью поднять его из жидкости. К счастью, в тот момент, когда Третий чуть не соскользнул со скользкого борта чаши, его тут же подхватили и не дали упасть. На пол комнаты немец скорее рухнул, чем аккуратно слез. Россия не позволил ему удариться, но русскому всё равно пришлось опустить подопечного вниз, чтобы освободить руки и накинуть на него халат. В махровую ткань Рейх почти закутался сам, ему лишь пришлось чуть-чуть помочь не запутаться в длинных рукавах. Даже несмотря на то, что по большей части самому немцу двигаться почти не приходилось и его таскал Russland, ему всё равно пришлось потратить слишком много сил. Пока он находился в воде, это не было так заметно, но стоило только вылезти, как истощённые мышцы закатили своему хозяину вполне полноценную истерику: от перенапряжения Рейха аж затрясло. — Встанешь? — спросил его Россия. — Да, — отозвался Третий, но, когда его плавно потянули наверх, немец заметно пошатнулся. — Стой, — сдавленно бросил он, невольно вцепившись в чужие плечи, чтобы не упасть. — Я… нет, дай мне минуту. — Без проблем. Рейх судорожно глотнул ртом воздух, пытаясь отдышаться, — он опять сбил себе дыхание и начал задыхаться. Стоять на полу, упираясь в него голыми коленями было очень неудобно, несмотря на смягчающий фактор в виде толстого полотенца. Но и откровенно разлечься тут было нельзя, только не прямо на глазах у свидетеля, даже если объективно никакого «позора» в этом не было. Дилемму безвыходной ситуации за него разрешил РСФСР. Парень сам потянул немца и буквально заставил его навалиться на себя. Третий рефлекторно дёрнулся в бесполезной попытке вырваться из захвата, но в итоге обессиленно обмяк в чужих объятьях. Чувствовать собственной спиной физическую опору в виде живой личности и НЕ ощущать при этом дикий дискомфорт или откровенную панику было неописуемо странно. — Эй, фриц, — вдруг раздался абсолютно спокойный и серьёзный голос. — Просто поговори с ним уже. По-нормальному, а не как… ну, ты понял. Немец растерянно моргнул, сначала подумав, будто слова ему просто послышались. Однако парень продолжил говорить: — Вы бесконечно бегаете друг за другом кругами, топчась на одном и том же месте. Вечно так продолжаться не может, и уж прости за предвзятость, но твой запас прочности гораздо ниже, чем у него. — Пф, издеваешься? — вполне искренне бросил Рейх. Слова рассмешили его, и не будь ситуация настолько безнадёжной, он бы, наверное, даже рассмеялся в голос. Вот только на самом деле ему было бы в пору выть от отчаяния, а не хохотать от собственного бессилия. — Как можно мило болтать по душам с тем, кто приходит только для того, чтобы тебя трах… Третий слабо дёрнулся, в невольной попытке схватиться за собственное горло. Ему ведь уже далеко не в первый раз по какой-то причине не удаётся вытолкнуть из себя некоторые определённые слова. В основном которые напрямую связаны с физическим насилием. — Если проблема именно в этом… Что, если я организую вам более «нейтральную» обстановку? Немец растерянно нахмурился и вяло закопошился в попытке подняться. Ему удалось опереться локтем и чуть-чуть распрямить спину, достаточно, чтобы посмотреть молодому русскому в глаза. — Ты серьёзно? — Разумеется, — парень совершенно невозмутимо сверкнул отцовскими зрачками. Как бы ему ни хотелось просто проигнорировать слова, Рейх болезненно прикрыл глаза, невольно обдумывая предложение. Он так устал. Устал избегать решающей битвы, бояться проиграть, существовать, не жить, именно существовать в постоянном и хроническом стрессе и ужасе, постоянно, неумолимо скатываться в ещё более глубокую яму. Устал собственноручно копать себе могилу. — Ладно, — зло огрызнулся он. — Чёрт с тобой, Russland. Хорошо. Я попытаюсь. Но! — немец резко схватил запястье юноши в мнимой попытке удержать ситуацию в своём собственном контроле. — Не думай, что я резко стану вашей послушной псиной. Пусть Совок зарубит себе это на носу. Парень невольно закатил глаза, расплываясь в мягкой улыбке. Он аккуратно выпутался из слабого захвата и ненавязчиво перекинул одну из рук Третьего через своё плечо, чтобы помочь ему подняться. — Боже, за что ты свалил на меня этих двух баранов… — фыркнул русский. Впрочем, сделал он это совершенно без капли какой-либо злобы в голосе.