Противоречивые Чувства

      В распоряжении Рейха было море свободного времени. Которое, чисто теоретически, он мог бы тратить на нечто эффективное, рациональное или хотя бы полезное. Однако вместо всего этого он занимался кое-чем абсолютно бессмысленным: слегка щурясь, чтобы лучше разглядеть крохотный объект на полу, с лёгким любопытством наблюдал за маленьким насекомым. Муха, с крайне деловитым видом, обнюхала неожиданное препятствие на своём пути в виде чужого пальца, ощупав его хоботком со всех сторон. Решив, что ничего съедобного тут нет, она мгновенно потеряла весь интерес к странному объекту и поползла дальше. Немцу только и оставалось проводить её взглядом. Вот значит тогда, когда он спал, его кожа была неумолимо привлекательной для насекомого, а теперь стоило только проснуться, как весь напускной энтузиазм надоедливой твари резко испарился. Несмотря на свой размер, муха умудрилась по-настоящему разозлить Третьего. Она не то чтобы «кусалась» — ей буквально нечем это делать, — но прикосновение крохотных лапок к лицу и попытки залететь прямиком ему в нос бесили ничуть не меньше. Подгадав наиболее подходящий момент, когда насекомое отвлеклось на какой-то мелкий мусор на полу, немец осторожно приподнялся на локте и потянулся ближе к ней.

«Хлоп!»

Ровно за мгновение до того, как ладонь приземлилась на пол, муха успела расправить крылья и улетела. Рейх раздосадовано цыкнул. Он попытался хотя бы примерно проследить за направлением её полёта, но мелкая черная точка слишком быстро потерялась на фоне вездесущих стен. Упустив свой шанс избавиться от насекомого, немец тяжело вздохнул и завалился обратно на матрас. Скучно… Как же ему тут скучно…       Пытаясь отвлечься от бесконечной тягомотной безысходности, его сознание упрямо цеплялось вообще за любые детали, которые хоть как-то разбавляли удручающую рутину. Должно быть, муха залетела в комнату через открытую форточку. Наверное, ему стоило закрыть крохотную дверцу наружу, чтобы в помещение не залетело ещё больше насекомых. Третий оценивающе окинул расстояние, разделяющее его от цели, и опять тяжело вздохнул. Вставать ему было откровенно лень — после любой активности у него начинали ныть мышцы. Понимая, что практически совершенно неподвижный образ жизни окончательно добивает и без того измученный организм, немец даже реально вернулся к своим жалким попыткам заставить собственное тело хоть немного оживать. Обычной лёгкой зарядки для разминки тут уже было мало, ему требовался гораздо более комплексный подход. Russland услужливо подсказал ему несколько упражнений, которые предполагали постепенное восстановление частично атрофировавшихся конечностей. Полноценную программу лечения он не мог устроить из-за особенностей условий содержания, но его советы действительно помогли. Поэтому, глобально, сейчас весь досуг Рейха сводился к абсолютно однотипной схеме поведения: проснуться, потренировать слабые мышцы, возможно, даже предпринять ничтожные попытки ходьбы по комнате, в итоге активности совершенно обессилить, лечь спать обратно. Повторять изо дня в день по несколько раз до бесконечности. Сегодня он уже вставал, и уставшая спина всё ещё не успела полностью отойти от нагрузки, хотя, кажется, с тех пор должно было пройти несколько часов. Впрочем, очевидно, даже такая крохотная активность всё же давала свои плоды. Ему уже удается самостоятельно вставать на ноги, почти не держась ладонью за стену. Ходить без дополнительной опоры вовсе немец благоразумно не решался, прекрасно понимая, что падение с высоты собственно роста будет не только болезненным, но и потенциально травмоопасным — его кости тоже стали гораздо хрупче, чем раньше.       Волшебным образом форточка закрываться никак не желала, сколько бы Третий ни сверлил её взглядом. Когда где-то над головой в очередной раз промчалось надоедливое насекомое, мгновенно исчезнув в пустоте помещения, немец сдался. Он всё же заставил себя с трудом подняться на слабые конечности. Передвигался Рейх довольно медленно, аккуратно, его чутка шатало при каждом шаге. Чтобы дотянуться до своей цели, ему пришлось вплотную подойти к подоконнику, частично завалиться на него для устойчивости и выпрямиться во весь свой рост. Выполнив поставленную задачу, немец сразу же отшатнулся куда-то в сторону, в тень. Это было немного странно, но по какой-то причине он чисто подсознательно опасался лишний раз подходить к окну. При этом его невольно тянуло к улице, призрачной свободе, к свежему воздуху и фоновому шуму жизни… Однако стоило только действительно приблизиться к подоконнику, выглянуть наружу, как в голове что-то сдавленно щёлкало. Рейх словно бы одновременно и хотел оказаться там, и безумно боялся этого. За всё то время, что он сидел в клетке, единственным настоящим источником угрозы для него были редкие визиты Союза. Снаружи потенциальную опасность для него будет представлять буквально всё подряд. Где-то там всё ещё существуют все его враги, кошмары, косяки и их последствия. Здесь же он как будто бы заперт от всего остального мира на надёжный стальной замок. Пытаясь отвлечься от неприятных мыслей, Третий раздражённо взлохматил собственные волосы. Костлявые пальцы утонули в сбитой причёске непривычно глубоко — это заставило Рейха растерянно моргнуть. Чтобы убедиться в том, что ему не показалось, он специально ухватил одну из прядей и вытянул её во всю длину. У него что, реально отросли волосы? Немного, буквально на пару сантиметров, но отросли. Данный факт застал его абсолютно врасплох. Обычно страны полностью контролируют внешний вид своего воплощения в достаточно стабильном состоянии. Как и с одеждой, им не нужно специально стричь волосы или ногти, оформлять условные усы — они постоянно находятся ровно в том виде, в котором должны быть. Осознание происходящего заставило Третьего нервно сглотнуть. Ладно ещё причёска, он и раньше достаточно щепетильно за ней следил, а что он будет делать, если нежелательные волосы полезут у него по всему остальному телу? Люди тратят на поддержание внешнего вида безумное количество времени. Неужели рано или поздно он скатится до того, что ему придётся, не знаю… ежедневно бриться, чтобы не допустить разрастание щетины и последующей за ней бороды? Она же совершенно не пойдёт ему, это будет выглядеть отвратительно! Одна лишь картинка в голове, воображающая предстоящее, прошибла тело непроизвольной дрожью. Рейх действительно не хотел этого. Не хотел становиться настолько… «очеловеченным». Теперь, когда он уже встал на ноги, полностью пропало желание ложиться обратно. Всё равно заснуть сразу не получится, раз уж его разбудили. От нечего делать немец прошёлся по всей комнате туда-сюда, немного размял уставшие плечи, присел на кресло, как единственную мебель в комнате, помимо матраса, а затем… чуть ли не взвыл от безысходности в голос.

«СКУ-У-У-УЧНО!!!»

Ох, ну просто невыносимо уже, сил никаких нет! Третий устало прикрыл глаза, пальцами зарывшись в собственные волосы. Ещё немного, и он начнёт драть их прямо вместе с корнями, лишь бы отвлечься от происходящего «ничего» хоть как-то. Сон частично помогал коротать время, но рано или поздно у него затекали конечности, и даже просто лежать на спине становилось тяжело. Ещё и Russland, как на зло, не появлялся в квартире целых пару дней. Когда он находился рядом, он хоть как-то тормошил изнывающего немца. В поисках спасения Рейх поднял голову, и его взгляд сам собой уставился на ту единственную вещь, которая хотя бы чисто теоретически могла дать ему скудное разнообразие, — выход из комнаты. В каком-то смысле полумрак коридора пугал не меньше света с улицы, но всё же воспринимался чуть более безопасным. Скорее всего потому, что там он всё же мог изредка находиться, пусть и с прямого позволения своего надзирателя. Разрозненные мысли никак не могли собраться воедино. Третий натужно поднялся обратно на ноги, приблизился ближе к двери и напряжённо застыл на самом пороге комнаты, опёршись плечом о косяк прохода. О чём он сейчас вообще думает? Это же будет наглость, неописуемая наглость. Однако… Перед очередной попыткой провести с Совком полноценный диалог, ему нужно было хотя бы примерно представлять границы допустимого поведения, которые русские выставили для него. Они же наверняка обсуждали это друг с другом, заранее прикидывали возможные варианты. Анализируя поведение РСФСР, немец мог сказать, что итоговые ограничения имели довольно широкий диапазон дозволенного. Заранее представляя, что и где конкретно ему будет категорически запрещено в будущем, несмотря даже на прямое содействие, Третий сможет лучше сформулировать свои требования.       Найдя худо-бедно обосновывающий его нелогичное поведение предлог и окончательно приняв решение, он шагнул в полумрак прохода. Кухня его мало интересовала, он уже много раз бывал в ней, успев изучить окружающую обстановку достаточно подробно. Поэтому в первую очередь немец заглянул за угол, который обычно скрывал от него оставшуюся часть помещений. Последняя часть коридора, или точнее говоря первая, смотря с какой стороны смотреть, была совсем небольшой, всего несколько метров в длину. Полноценной «прихожей» тут не было, только лишь обставленный под неё уголок, с мебелью и стандартным ковриком у самого входа. Собрав волю в кулак, Рейх медленно приблизился ко входу в квартиру, борясь с бесконтрольно разгорающейся паникой. Дверь оказалась запертой. Причём снаружи, открыть её без ключа изнутри возможности не было. Это даже немного забавно; они что, действительно специально сняли все внутренние замки и повесили их с другой стороны? Или поставили дверь петлями наоборот? Что ж, в любом случае это было весьма предсказуемо, ничего удивительного — он может покидать границы «своей» комнаты, но не данной квартиры. Третий не собирался реально пытаться выбраться или сбежать отсюда, он понимал, что это совершенно нереализуемо, по крайней мере в его текущем физическом состоянии. Поэтому, убедившись в том, что русские всё же не полные идиоты, которые оставляют своего пленника в одиночестве настолько беззаботно, его внимание скользнуло в сторону. На стене прямо рядом с выходом висело зеркало. То самое, без рамы. Оно действительно было почти незаметно, особенно учитывая тот факт, что после травмы глаза немец испытывал явные проблемы со зрением. Разглядывать собственный убогий облик дольше, чем требовалось, ему совершенно не хотелось, поэтому следующим пунктом его маленького путешествия стал проход в… гостиную? Наверное, по планировке квартиры данная комната должна была выполнять именно эту роль. Слегка прикрытые двери легко поддались слабому толчку. Кажется, их конструкция в принципе не предполагала возможность запирания. К удивлению, в противовес полумраку коридора, в котором вообще не было никаких окон, данное помещение оказалось погруженным почти в непроглядную тьму. Причиной этому служили огромные, очень плотные, даже более плотные, чем в комнате у немца, шторы. Они полностью закрывали окна, практически не пропуская сквозь себя свет с улицы. На какую-то доли секунды Рейх в нерешительности замер на пороге. Всё же это был личный кабинет младшего из русских; врываться сюда без разрешения было, как минимум, невежливо. Впрочем, раз уж он в принципе решился на наглость, будет странно отступить сейчас. Третий не ждал, что Россия действительно разозлится на него за данное вторжение, в конце концов он же позволяет ему в принципе находиться в этой квартире. Да и вряд ли тут найдётся что-то действительно «важное» или «опасное», парень же не дурак, чтобы хранить нечто подобное по факту в прямом доступе пленника. Первым делом немец прошёл через всю комнату и частично одёрнул тяжёлую штору. Обстановка резко стала гораздо светлее, но солнце за окном уже успело сесть, так что для полноценного осмотра помещения естественного освещения не хватало. Наверное, тут должен быть какой-нибудь переключатель, это же нормальное жилое место, а не та урезанная версия, в которой вынужден сидеть Рейх. Искомый маленький предмет действительно вскоре нашёлся. Лёгкий щелчок, и комнату тут же озарили яркие огни. С тех пор, как немец был тут в прошлый раз, ничего кардинально не поменялось. «Голый» диван, без каких-либо украшающих его элементов; очевидно, тот самый плед, который РСФСР любезно ему одолжил, был взят именно отсюда. Гигантский ковёр, располагающийся не на полу, как положено, а в висячем положении — и почему они вообще так делают? Нет, разумеется, это явно была какая-то странная традиция, но чисто теоретически должен же существовать хоть какой-то обоснуй данного феномена? С противоположной же стороны стояла… ох. У русских имелась довольно любопытная особенность, касающаяся убранства комнат. У них весьма распространены огромные монолитные комплекты мебели, которые, кажется, они называли словом «стенка». Собственно говоря, данный элемент интерьера занимал собой буквально всю стену: с правой стороны до левой, с пола до потолка. Конструкция и дизайн разнились от случая к случаю, но общая идея всегда была одинакова: в одном цельном комплекте умещались все более мелкие элементы. Тут были и отдельные полки, и закрытые шкафы, и открытые, некоторые маленькие, некоторые высокие, явно предназначенные для одежды, нечто вроде комодов с выдвижными ящиками, специально отведённая ниша под крупную технику, типа телевизора, и даже стеклянная витрина. Вот и у России стояла именно такая «стенка». По большей части всё её доступное пространство занимали книги. Много, очень много разных книг. Чисто на первый взгляд Третий увидел здесь и банальную классическую литературу, и какие-то атласы, словари, учебники… Именно их специфический запах и витал незримой дымкой по всей квартире. На особо почётном месте, в закрытой прозрачными стенками витрине, стоял довольно красивый чайный сервиз, скорее всего хрустальный. У Совка в доме, кажется, тоже было нечто подобное: отдельный «праздничный» набор посуды, которым он никогда не пользовался — неужели у русских это тоже нечто вроде очередной причудливой традиции? Пожалуй, ещё в глаза бросалась люстра на потолке. Она была… огромной. Но странность заключалась не в этом, а в том, как она была украшена. На ней висели какие-то цепи, бижутерные подвески, маленькие кулоны из полупрозрачных камушков, ракушек или осколков стекла… По большей части всё это явно представляло из себя дешёвый мусор. Очевидно, «стандартная» конструкция люстры не предполагала ничего подобного и всё это было навешано специально. При этом тут явно прослеживалась определённая логика. Большинство элементов так или иначе либо сияли на свету, либо давали полупрозрачные блики. Кажется, Russland тоже обладает какой-то необъяснимой тягой к коллекционированию странного барахла, как и его отец. Рейх окинул изучающим взглядом всё остальное, что лежало, скажем так, «на поверхности». Его внимание тут же зацепилось за рабочий стол, убранство которого представляло из себя полнейший хаос. Любопытно, ведь по большей части в квартире всё было обставлено довольно аккуратно, тут не было разбросанных вещей или гор мусора. Пусть общее состояние не было идеально аккуратным до перфекционизма, за порядком РСФСР явно старался следить. Стол же, наперекор всему остальному, выглядел так, словно по нему прошёлся локальный ураган. Он был доверху завален различными бумагами, стопки стояли неровно, словно составленные наспех, а из-под этих гор совершено точно выглядывало несколько пишущих инструментов разной степени износа. При этом тут каким-то образом умудрялись поместиться настольная лампа, та самая шумная пишущая машинка (тоже наполовину похороненная под макулатурой) и телефонный аппарат. Наверняка среди всего этого барахла лежало что-нибудь весьма важное, что-нибудь, касающиеся дел государственной важности, но… Осмотрев обстановку быстрым взглядом, Третий тут же отвернулся от стола, стараясь больше вообще не поворачивать голову в его сторону. Он и так сильно рисковал от одного лишь факта своего нахождения тут, большие проблемы ему точно были не нужны. А ещё… ещё немца откровенно замутило, стоило только лишь вспомнить какого это, постоянно работать. Вся его жалкая жизнь в подавляющем большинстве пролетела за аналогичным столом. Ему не хотелось даже думать об этом.       Кажется, он осмотрел всё, что мог, не начиная откровенно копаться в чужих вещах. И что ему теперь делать? Выключить свет и вернуться обратно к себе? Притвориться, будто он ничего не делал? Рейх нервно обхватил самого себя руками, в рефлекторном защитном действии. Вообще, он не планировал пытаться скрыть от надзирателя свои действия, Россия наверняка заметит какую-нибудь мелочь, которую немец случайно сдвинул или задел, даже если он искренне попытается подстроить всё так, словно вообще не покидал установленных для него границ. А что в таком случае? Просто сесть и ждать, пока хозяин квартиры вернётся? Учитывая то, что Russland уже отсутствовал пару вечеров, сегодня-то он уж точно должен прийти проведать его. Причём, скорее всего довольно скоро, на улице почти ночь. Третий растерянно окинул взглядом многочисленные книги — один лишь их вид манил его, словно магнит. Чтение чего-либо могло стать прекрасным способом убить бесконечную скуку, связавшую его. Возможно, это не такая уж плохая идея. Хоть время скоротает. Окончательно решив, что он всё же слишком горд, чтобы позорно струсить и вернуться к себе, немец наугад выбрал первую попавшуюся книгу. Она оказалась довольно толстая, тяжёлая и, разумеется, на русском языке. Рейх растерянно раскрыл её и полистал несколько страниц, прищуренным взглядом пытаясь вчитаться в ряды кириллицы. На самом деле, кажется, всё было не настолько плохо, как в тот раз, с инструкцией. Пусть с заметной задержкой, но голова всё же действительно попыталась начать работать и принялась вытаскивать из глубины памяти написания знакомых слов. Увлёкшись, немец поудобнее устроился на диване и погрузился в чтение. Изголодавшееся хоть по какой-то минимальной активности мозга сознание настолько сильно погрузилось в нехитрое дело, что совершенно не заметило, как на улице окончательно стемнело. Вытащить немца из глубин текста смог только лишь негромкий, но весьма характерный шум вставляемого в замок ключа. Щелчок поворота оказался очень тихим, аккуратным. Третьего тут же всего передёрнуло, но он силой заставил себя остаться на месте — в любом случае сбегать уже поздно. Однако, как бы он ни старался держать себя в узде, хорошо знакомый хлопок двери, раздавшийся, когда хозяин квартиры вошёл внутрь, всё равно заставил его нервно вздрогнуть. — Я дома… — как-то устало бросил РСФСР. Было совершенно непонятно, кому именно предназначалась эта фраза — из своей комнаты немец бы её явно не услышал, а больше в квартире никого не было. При этом слова были произнесены словно бы по привычке, неосознанно, как будто он делал это постоянно. Судя по отсутствию незамедлительной реакции, Россия и вправду был чем-то вымотан. Первым делом он довольно небрежно сбросил тяжёлые ботинки с ног, отшвырнув их куда-то в сторону входного коврика, устало потянулся и только после этого, собственно говоря, поднял глаза, заметив очевидное изменение в своей обители. Выражение его вытянувшегося лица в этот момент было просто бесподобным. — Ты часом не охренел, Ганс?! — невольно вырвалось из него. — Какого чёрта ты тут делаешь?! Кажется, горящего окна с улицы он банально не увидел. Максимально невозмутимо, насколько в принципе это было возможно, немец лениво перелистнул очередную страницу книги. — В моей комнате мне скучно, — отозвался он так, словно бы происходящее было максимально в порядке вещей и вообще не выбивалось из серой повседневности. Отвиснув от первого шока, парень откровенно испуганно дёрнулся в сторону стола. — Фриц, мне типо не просто так запрещено разговаривать с тобой о политике… — бросил он, судорожно пытаясь сгрести разбросанные документы в одну кучу, в явной попытке спрятать то, что для глаз постороннего не предполагалось. Рейх едва заметно напряг плечи, пытаясь удержать собственное волнение под контролем. — Я там не рылся, — отозвался он, неосознанно стараясь смотреть куда угодно, только не на хозяина квартиры в упор. — Бессмысленной макулатуры за жизнь мне хватило по самое горло. РСФСР резко замер прямо с падающими листами в руках, оглянувшись на него. Третий осторожно продолжил свою мысль: — Я помню: не делать всяких глупостей, — произнёс он один из высказанных ему запретов. Парень обречённо вздохнул, смиряясь со своей участью. Он ведь действительно ожидал от своего подопечного нечто подобного… раньше. Учитывая то время, которое немец вёл себя почти послушной паинькой, Россия успел несколько расслабиться. Нет, ну, серьёзно: по собственной инициативе Рейх не вылезал из комнаты в течение почти двух ЛЕТ, каждый раз его приходилось чуть ли не насильно оттуда вытаскивать. Так с чего это вдруг ему приспичило устроить маленький бунт? Пусть по большей части он и был совершенно безобидным. Бросив изначально обречённую на провал попытку прибраться на столе, Россия окинул комнату беглым, изучающим взглядом — смотрел, что изменилось во время его отсутствия. Заметив нечто, его не удовлетворяющее, он целенаправленно прошёл сквозь всю комнату, приблизился к окну и одним уверенным движением задёрнул плотные шторы обратно. — Что хоть читаешь? — спросил парень на удивление миролюбивым тоном, оборачиваясь обратно к Рейху. Последний всё же заставил себя оторваться от книги и поднял нервный взгляд на своего надзирателя. Несмотря на то, что незамедлительного «наказания» за своевольность, кажется, не планировалось, Третий всё равно оставался напряжённым. — «Война и Мир». Первое, что попалось, — пояснил он, заметив поднятую в удивлении бровь. — И как успехи? Она ведь довольно тяжёлая для чтения. Вообще, в первую секунду Рейх хотел как-нибудь огрызнуться, заявив, что, разумеется, все ему кристально ясно, но… Парень совершенно точно понимал, что у немца ДОЛЖНЫ были возникнуть проблемы. И они действительно возникли. Немного поломавшись, Третий всё же принялся листать страницы в поисках нужного места. Вызвавшее наибольшие трудности слово нашлось довольно быстро, и Рейх заметно поморщился, пытаясь его прочитать. — Что такое… — спросил он. — Те…сё…мочки? Парень наклонился ближе, чтобы лучше понять контекст предложения. — Это уменьшительно-ласкательное от слова «тесьма», — ответил он. — Такое… украшение. Плетённая из ткани лента. — М-м-м… — как-то неопределённо протянул Третий, досадливо поджав губы. Ему следовало понять столь простую аналогию. — Боюсь, трёхстраничное описание дуба для тебя пока будет тяжеловатым, — произнёс РСФСР. — Тебе бы освежить память чем-нибудь попроще. — Хочешь одолжить мне пару книг? — ухватился Рейх за призрачную потенциальную возможность. — Нет, — отрезал русский. — Тебе их даже положить некуда, а держать на полу я не дам. — Пф, — фыркнул немец. — Между прочим, когда-то давно ты обещал мне тумбочку. И где она? — Тумбочку? — немного растерянно переспросил парень. — Ты ещё помнишь об этом, что ли? Третий скептически уставился на русского сверху вниз. Разумеется, он всё ещё помнил об этом. Ему ведь даже малюсенький орден некуда положить, не опасаясь, что он попадёт кое-кому конкретному на глаз в самый неподходящий момент. — Прости, фриц, — покачал головой парень. — Отец запретил приносить тебе что-либо… лишнее. — «Лишнее», — презрительно повторил Третий. — Я же не собираюсь биться об неё. — Кто тебя знает, — пожал плечами Россия. — Вдруг со своей невероятной везучестью ты споткнёшься и упадёшь ровнюсенько головой на угол? Вдруг неожиданно его рука легла прямо поверх книги, перекрывая немцу возможность читать. Русский не стал её отбирать насильно, по крайней мере пока, но, когда парень вновь заговорил, его голос стал предельно серьёзным. — Ладно, Ганс, вернись к себе по-хорошему. Третий насуплено сложил руки на груди. Он не собирался откровенно сопротивляться, но и идти обратно так быстро ему тоже не хотелось. В той комнате темно и скучно, а Russland совершенно точно уйдёт раньше рассвета, и ему опять будет совершенно нечем заняться. — Даже чай не предложишь? — предпринял немец довольно неуклюжую попытку потянуть время ещё хоть немного. — За нарушение правил полагается наказание, а выход на кухню — это привилегия за хорошее поведение. Я могу заварить его, но пить будешь у себя. Рейх поднял угрюмый взгляд снизу вверх и столкнулся с холодом непробиваемого льда в глазах напротив. От младшего русского не исходило откровенной угрозы или злости, но он был совершенно серьёзен. Понимая, что накалять ситуацию дальше не имеет никакого смысла, Третий заметно поник. — Хорошо, — хмуро огрызнулся он, передавая книгу обратно её хозяину. — Как скажешь. Немец действительно вернулся к себе и обессиленно опустился на твердый матрас. Всё же длительная активность его знатно утомила. А ведь сидеть на диване было гораздо удобнее, чем на полу… Он не ждал, что пацан действительно исполнит его «просьбу» про чай, но через пару минут Рейх услышал шум вскипевшего чайника из другой комнаты. Он сонно моргнул, но заставил себя приподняться обратно. Очевидно, Россия всё же не стал игнорировать его. Парень действительно вскоре зашёл к нему, принеся с собой горячую чашку. К удивлению, он не ушёл сразу, а привычным лёгким движением опустился рядом, скрестив ноги, очевидно собираясь составить ему пусть недолгую, но компанию. Третий немного нервно глотнул тёплую жидкость и в следующий миг невольно поёжился — вкусный, зараза. Как и всегда до этого. Даже факт того, что сейчас они сидят в понурой тишине и не за столом, как полагается, а на твёрдом полу, не уменьшал этого. Кажется, пацан реально не злился на него. Это крохотное наказание даже называть таким словом было как-то неправильно, слишком уж условным оно было. — Эй, Russland… — неуверенно протянул Рейх. — М? — Что нравится Совку? — вдруг спросил он. — В каком смысле? — не понял парень. Немец стыдливо отвёл взгляд куда-то в сторону. — В прямом. Что ему нравится, от чего он… заводится? Ну, знаешь, я ведь действительно пытался ему… отсосать… — уже совсем откровенно сбился он. — И стонать, и… в общем, он не удовлетворяется от этого. Но, может, все же есть хоть какой-то способ, кроме…? Россия окинул его каким-то странным взглядом, заставив взволнованную речь немца смолкнуть окончательно. Наверное, Третий вполне мог бы сделать вид, будто бы просто ничего не заметил, но зрительное сверло впилось в него на несколько бесконечных мгновений дольше, чем следовало бы. Не обратить внимание на подобное было бы уже откровенным игнорированием. Сообразив, что он несколько перегнул палку, русский тут же оборвал излишне прожигающее поведение. С ответом РСФСР как-то замялся, и Рейх уже даже решил, что тот ему так ничего не скажет, всё же вопрос весьма интимного характера, но вдруг парень как-то криво усмехнулся. — Пожалуй, у него действительно есть один, эм-м-м… «фетиш». Да, пожалуй, это забугорное слово полностью отражает суть. В общем, он тащится по… как бы лучше сказать? По «биологическим жидкостям». — Не понял. — Буквально. По слезам, по слюне, по… крови, — на последнем слове какая-то нотка в голосе парня дрогнула. — Всё в этом духе. И пот, и… в общем, вся эта жидкая мерзость. Заводится он конкретно от неё, а не от самого непосредственного процесса секса или избиения. Ну, собственно говоря, обычно из тебя проще всего выжать именно слёзы и кровь. Рейх растерянно нахмурился — ответ действительно удивил его. Он никогда не замечал за Совком откровенного… Arsch. Так вот почему он так странно пялится на него во время своих визитов. Крайне внимательно, словно бы разглядывая какие-то мелкие детали, например, блестящие капли пота на оголённом… Стоп, стоп, стоп, — замотал он головой, пытаясь выкинуть неожиданное осознание из головы. Впрочем, если задуматься, в этих словах действительно проглядывался определённый смысл. Возможно, именно поэтому русский чаще всего давит на него скорее ментально, чем физически, чтобы вызвать хотя бы банальные слёзы паники, если уж кровь доступна только при гораздо более травмоопасных для пленника вариантах. — И как мне это поможет? — угрюмо бросил немец. — Без понятия, — пожал плечами Россия. «Справедливо», — был вынужден признать Третий. Только лишь то, что он в принципе заговорил о Совке, начал думать о чём-то даже лишь косвенно касающегося старшего из русских, как его тут же охватил нервный мандраж. Рейх с силой сжал пальцы на тёплом фарфоре, пытаясь сохранить над собой контроль, — ему нужно собраться, нужно перебороть себя. Осознанно он действительно понимал, что бесконечно избегать следующей развилки судьбы просто невозможно. Рано или поздно ему придётся столкнуться с реализацией потенциально своего самого худшего кошмара в реальности. И, пожалуй, решение его пленителей сдвинуть этот момент на как можно более «поздний» срок, в каком-то смысле воспринималось им почти положительно. Поставь они его перед этой дилеммой сразу, ему бы точно не удалось отстоять жалкие остатки разрушенных позиций. Сейчас же немец был вполне настроен вырвать себе хоть что-нибудь, даже если сама попытка этого изначально казалась совершенно невыполнимой.

***

      Советский Союз методично перебирал весьма толстую стопку самых различных документов. — Уничтожить, уничтожить… — мужчина на мгновение замялся, пробегаясь взглядом по очередной папке. — В архив, уничтожить, в архив, в архив, уничтожить… Ревизия обычных бумаг является одной из обязанностей РСФСР, чаще всего именно ему — или его подчинённым — приходится разгребать горы древних листков. Однако всё же существуют те вещи, за порядком которых Союз предпочитал следить лично, особенно когда дело так или иначе касалось воплощений стран. Разумеется, официально, когда иссякал очередной гриф секретности тех или иных вещей, их полагалось вскрывать публично, но… О некоторых событиях общественности, в том числе и субъектам, действительно лучше не знать. Или не вспоминать. Взяв в руки последний документ, русский вновь замер на пару секунд. «АССР НП», — гласила старая надпись. Союзу даже не надо было оборачиваться, чтобы знать, как сильно сейчас напрягся Россия позади него, ожидая приговора именно для этого досье. В нём лежала единственная сохранившееся с тех времён фотография. Опасная фотография, которая вполне могла натолкнуть условного недоброжелателя на определённые мысли, попади она случайно не в те руки. Что ж, по крайней мере он не стал пытаться это скрыть, утаить или извернуть каким-либо другим способом, прекрасно понимая, чем это может обернуться. Пусть, по сути, мелочь, но за такое тоже надо поощрять, хотя бы иногда. — В архив, — небрежно бросил мужчина. На самом деле называть данное полуподвальное помещение гордым словом «архив» звучало почти оскорбительно. Чисто официально это было одно из многочисленных мелких временных хранилищ документов. То есть вполне буквальная свалка самых бесполезных бумаг с ближайшей округи. Различные счета, старые справки, переписи, заявления… Всё то, что полагается хранить в течение нескольких лет чисто для галочки, до того момента, пока не подойдёт срок окончательной ликвидации. Тот факт, что среди всего этого хлама совершенно «случайно» оказались документы, не совсем подходящие под критерии сортировки и распределения, знали буквально несколько личностей, и людей в их числе не было. По своему опыту Союз мог сказать, что подобный нетривиальный способ хранения информации являлся несколько более надёжным, чем стандартный: в самой глубине самых охраняемых государственных архивов с огромным количеством круглосуточной охраны, обслуживающего персонала и многочисленных уровней доступа. В крайнем случае будет лишь один единственный подозреваемый, который мог бы подстроить утечку. К тому же благодаря своему месторасположению данный подвал постоянно подвергался пассивному воздействию огромного по своим размерам воплощения страны. Все бумаги тут сохранялись в удивительно отличном состоянии. Даже не являясь «личными» вещами, которые способны держать первозданный вид много лет спустя после смерти своей страны-владелицы, одно лишь постоянное присутствие РСФСР где-то рядом словно бы «консервировало» окружающую обстановку. Конечно, процесс постепенной порчи не останавливался полностью, но заметно замедлялся, даже в отсутствие своевременного и постоянного ухода за хрупкой бумагой.       Закончив раскидывать древние документы по их дальнейшей судьбе, Союз тут же направился в сторону выхода. Задерживаться излишне долго он совершенно не собирался. Его и так притащили сюда исключительно по той причине, что сегодня сын услужливо навязался подвезти родителя самолично. Это несколько экономило вечно не хватающего ни на что времени, так как водил Россия… мягко говоря, быстро. К тому же в процессе они могли обсудить какие-нибудь мелкие дела, да и в принципе СССР уже давно собирался как-нибудь завернуть сюда с небольшой проверкой. Раз уж дело оказалось практически «по пути», у него не было причин отказываться. — Пап, погоди секунду! — вдруг окликнул его РСФСР, по какой-то причине увязавшись следом. Мужчина даже не замедлил шага, прямо на ходу доставая из складок шинели сигары и спички. — Чего тебе? — Слушай, ты же сейчас немного свободен, да? Остановился Союз только лишь тогда, когда вышел на улицу, на свежий воздух. Он тут же поджёг сигарету, глубоко затянувшись долгожданным горьким дымом. И лишь после этого соизволил скосить взгляд на отпрыска — общая ситуация всё больше и больше вызывала в нём откровенные подозрения. — Допустим. Россия как-то немного нервно размял плечи и даже смущённо отвёл глаза в сторону. — Я тут пирог состряпал… «Вот же срань». —… может зайдёшь? СССР хмуро прищурил глаз, из-за чего парень совсем стушевался и покорно отшагнул немного назад, как бы говоря, что в целом он совершенно не настаивает. Чёрт подери. Сын не готовил этот грёбаный пирог уже лет тридцать. Союз даже начал наивно полагать, что больше о нём вообще никогда не услышит. — Хорошо, — наконец-то отозвался он. — Докурю и поднимусь. Парень мгновенно расплылся в глупой, счастливой улыбке. — Я разогрею чайник! — радостно воскликнул он и тут же убежал обратно в здание. СССР проводил его ледяным взглядом. Он вновь глубоко затянулся и выдохнул из лёгких огромное облако дыма. Пожалуй, складывающиеся события пробудили в нём каплю любопытства. Выяснить, что конкретно под этим предлогом решил провернуть мальчишка, определённо стоило — просто так он бы не стал стрелять наугад. Неужели у немца появились какие-то продвижки? «…дай мне сил…» — хмуро подумал он, выкидывая окурок и шагая следом обратно в темноту подъезда.       В отличие от русских, каждый из которых к этому моменту времени успел переделать несколько важных и не очень дел, для Германского Рейха очередные сутки наступили довольно неожиданно. — Проснись и пой, фриц! — раздался голос РСФСР где-то рядом с его ухом. Немец испуганно дёрнулся, не сразу сообразив, в чём конкретно оказалась причина его пробуждения. Он медленно зашевелился, весьма заторможено двигая одеревеневшими конечностями. — Что за вонь стоит? — всё ещё сонно пробормотал Третий, пытаясь принять хотя бы сидящую позу. В комнате действительно витал какой-то странный, непонятный запах. Не то что бы он был откровенно противным, но обычным его точно назвать было нельзя. — Прости, я вроде все двери закрывал, — улыбнулся Россия. — Давай, Ганс, просыпайся. У тебя время завтрака. Иначе я потом уйду, и будешь сидеть голодным. — Понял я, — фыркнул немец, разминая затёкшие мышцы и потирая заспанные глаза. — Сейчас встану. Сам факт того, что пацан его разбудил был довольно странным; обычно русский всегда давал ему возможность спать столько, сколько его душе угодно, но особого значения этому Рейх не придал. Возможно сегодня РСФСР и сам хочет перекусить собственным блюдом, поэтому он решил накормить своего подопечного утром, а не вечером. В любом случае Третий был совсем не против что-нибудь поесть. С его последнего приёма полноценной пищи уже успело пройти некоторое время. Поэтому немец действительно смахнул с себя остатки сна, сладко потянулся, зевнул, встряхнул головой, а затем всё же поднялся и потащился следом за хозяином квартиры на кухню — учитывая, что тот никак на это не отреагировал, на этот раз ему разрешили выйти. Источник странного аромата действительно оказался именно тут, это было нечто, предполагаемо съедобное, накрытое сверху лёгким полотенцем. Russland уже вовсю ворковал над чаем. Залив заварку кипятком, он приступил к разрезанию блюда на отдельные кусочки. Решив, что никакой помощи от него тут не требуется, Рейх сразу же проскользнул на своё облюбованное место: то, которое располагалась дальше всего от входа, в самом углу помещения. Вообще он довольно искренне не ожидал никакого подвоха, но, когда русский начал доставать посуду, внимание немца невольно зацепилось за его действия. Почему он вытащил комплект на три персоны, а не две? И кружек тоже было три… Осознание возможного обоснования данного поступка озарило его сознание за пару мгновений до того, как откуда-то из коридора раздался шум вновь открывающейся двери, а затем громкий, тяжёлый хлопок. Немец резко побледнел. Россия, тоже услышав это, обернулся. «И это и есть та самая твоя нейтральная обстановка?!» — в ужасе взвился немец. От резко накативших эмоций он даже не смог произнести фразу вслух, она отразилась исключительно на его лице. «Ой, не придирайся», — отмахнулся парень, ободряюще ему подмигнув. «Устроил, что мог». Первой рефлекторной реакцией Третьего было тут же вскочить на ноги и броситься куда-нибудь наутёк, но сделать этого он банально не успел. На пороге возник СССР собственной персоной, загородив своей массивной фигурой единственный выход из комнаты. Всё, что оставалось после этого, — испуганно ёкнуть, рухнуть обратно на сиденье и попытаться зажаться в самый-самый угол. — Только быстро, — холодно бросил Союз, обращаясь к сыну. — У меня ещё куча дел. На трясущегося немца он даже не посмотрел. — Уже почти всё готово! — мгновенно отозвался парень. — Только чай разлить! Совок опустился на ту табуретку, на которой обычно сидел Россия, — прямо напротив Рейха. Это было самое дальнее из возможных мест за столом. В целом, сегодня Союз выглядел довольно адекватно, единственное, от него явно несло табаком. — Прошу! — Россия произнёс это как-то излишне весело, подскакивая к ним с накрытыми тарелками. Парень, как бы ненавязчиво, оказался ровно посередине между двумя странами, словно разделяя их своим телом. Действие было настолько плавным и естественным, словно бы ему далеко не в первый раз приходилось выгораживать кого-либо от собственного отца. Почему-то сейчас юноша натурально светился изнутри хорошим настроением и явным позитивом, что особенно сильно бросалось в глаза на фоне его ледяного родителя. Сам же Совок казался даже ещё более каменным и невозмутимым, чем обычно. Рейх даже не сразу сообразил, как лучше всего можно охарактеризовать его текущее поведение. Пожалуй, наилучшим сравнением будет «праведник, который идёт на явную смерть добровольно и чистосердечно», пусть и слово «праведник» обычно было не употребимо к СССР вообще ни в каком виде. Но сейчас старший из русских выглядел именно так. Словно бы он ждал расстрела, но спокойно соглашался на него. Что вообще тут происходит? Третий всё же опустил взгляд на предложенную еду. — Это калиновый пирог, — представил блюдо Россия. — Налетай, угощайся! — «Калиновый»? — невольно переспросил немец. На какой-то миг он даже забыл, что сейчас находится на кухне не вдвоём наедине с РСФСР, как всегда до этого, а с ещё одним воплощением прямо под боком. — Это ягода такая, — легко пояснил парень, тоже усаживаясь за стол между двумя противоборствующими огнями. — Как её по-вашему… Schne…? — неуверенно замялся он, невольно бросив быстрый взгляд на отца. — «Schneeball», — сухо подсказал Союз. Что-то в глубине сознания Третьего сдавленно ёкнуло. Совок отлично знал немецкий язык, очевидно даже лучше молодого русского. Почему-то напоминание о такой мелочи смогло задеть какую-то струнку его души. В лихорадочной попытке скрыть собственные эмоции, Рейх скептически осмотрел предложенное блюдо. — Она же ядовитая, — слегка удивлённо уточнил он. — Серьёзно? — улыбнулся Россия. — У нас она считается съедобной. Парень поставил на стол три тарелки, по одной на каждого из присутствующих, и всем досталась совершенно одинаковая по размеру порция, только лишь специально для немца один большой кусок был предусмотрительно разрезан на несколько маленьких. — Благодарю, — с холодной вежливостью отозвался Союз. — С-спасибо, — вытолкнул из себя Третий. Пирог был открытый, красные ягоды, очевидно, калины, оказались разложены сверху и залиты каким-то сиропом. Наверное, в целом состоянии это всё выглядело более прилично, но сейчас сладкая и явно липкая начинка потекла наружу. От одной лишь мысли о том, что это предполагается есть руками, без столовых приборов, Рейху сразу стало не по себе. Но хуже всего было то, что ещё у пирога был резкий, крайне специфический запах. Пока блюдо было прикрыто тканью, аромат не был настолько сильным, теперь же весь непередаваемый спектр вдарил прямо по вкусовым рецепторам. От этого где-то в желудке немца тут же неприятно засосало. Другими словами, выглядело это «блюдо» просто ужасно. Рейх никогда не ел ягоды калины, но их запах реально показался ему крайне неприятным. Пока он боролся со своим чувством брезгливости, русские уже приступили к трапезе. Третий даже глаза на них поднял, чтобы посмотреть, как они могут есть нечто подобное. И лучше бы он этого вообще не делал, потому что стоило ему бросить всего один, быстрый взгляд в сторону России, как немца уже совсем откровенно затошнило. Парень буквально КАЙФОВАЛ, когда пережёвывал пирог. Russland слегка жмурился, когда откусывал очередной кусочек, старательно облизывал губы, когда на них оставались следы сиропа и ягод и вообще чуть ли не урчал от удовольствия в голос. Переводить взгляд на Союза Рейх реально боялся. А что если он сейчас тоже будет сидеть с аналогичным блаженным видом? Увидеть в живую картину нечто подобного было просто… невозможно. Нечто совершенно нереальное, противоестественное. Собравшись с духом, Третий всё же заставил себя поднять взгляд, и… В следующий же миг ему резко полегчало. Союз ел пирог спокойно, без явного энтузиазма. И Рейх вдруг сообразил, что СССР и сам чуть ли не давится этим самым пирогом. Нет, явного виду он не показывал, но… то ли он как-то слишком быстро тянулся к чаю, чтобы запить, то ли делал подозрительно большой глоток… в общем, что-то незначительное, почти неуловимое глазу всё равно его выдавало. Союзу этот пирог не нравился, ему он ТОЖЕ казался противным, но… он всё равно продолжал его есть. Почему? Что тут происходит? — Ты чего даже не попробовал? — вдруг раздался голос России. Рейх вздрогнул и быстро перевёл взгляд на молодого русского. Он уже открыл рот, чтобы раздражённо рявкнуть, что-то в духе «да как эту гадость вообще можно есть?!», как… резко оборвался и даже стушевался. Russland смотрел на него просто неописуемо наивным и непонимающим взглядом. Сейчас он совершенно и абсолютно точно похож на… на ребёнка. Того самого, которым он был до войны. Парень даже глазами хлопнул так растерянно, словно бы он и вправду не понимал причины. — Я… Я просто… — Третий замялся, не зная, как лучше выкрутиться.

Дзы-ы-ы-нь!!!

Совершенно неожиданно раздалась громкая трель телефона. Она буквально спасла немца — Россия слегка вздрогнул и оборвал их напряжённый зрительный контакт. — Странно, — немного удивлённо пробормотал он. — Прости, пап, — бросил он Союзу, тут же вскочил на ноги и убежал отвечать на звонок в другую комнату. СССР проводил его чуть прищуренным взглядом, но останавливать не стал. Третий невольно выдохнул от облегчения — ему не пришлось изворачиваться. Впрочем, звонок спас его только на время: парень явно скоро вернётся. — Съешь хотя бы пару кусков, — вдруг раздался ледяной голос. Немец аж подскочил на месте, настолько неожиданно для него это было. До этого момента русский даже не смотрел на него, словно бы вообще не замечал. — Ч-что? — невольно вырвалось из горла Рейха ещё до того, как он успел сообразить, что — а главное кому — именно он это ляпнул. — Попробуй грёбаный пирог, Третий, — в словах проскользнули явные угрожающие нотки. — Впихни в себя хоть немного. Иначе сын расстроится. Рейх аж глаза поднял. Последняя фраза была произнесена всё тем же почти безразличным голосом, вот только… что-то в ней зацепило его внимание. То ли его смутило само построение предложения, то ли что, но Третий вдруг совершенно неожиданно для себя осознал, что за долгие-долгие годы общения ему ни разу не доводилось слышать, чтобы старший из русских произносил имя родного отпрыска вслух. Разумеется, кроме того самого единственного раза, когда он представлял спиногрыза гостю. Помимо этого, Союз никогда даже не обращался к нему по имени, либо заменяя прямое обращение другими словами, либо и вовсе опуская его.       Не то чтобы высказанный аргумент являлся для немца достаточно весомой причиной, чтобы подчиниться, но Третий всё равно опустил обречённый взгляд на тарелку. Откровенно расстраивать пацана ему тоже не особо хотелось, особенно учитывая текущую обстановку. В крайнем случае, Россия был единственным, кто хотя бы в теории мог разнять их с Совком друг от друга, когда они в очередной раз разругаются. Липкий сироп продолжал течь наружу, с каждой секундой делая внешний вид блюда всё менее и менее привлекательным. Собравшись с духом, Рейх всё же подцепил кончиками пальцев самый маленький кусочек. Стоило только лишь ягодам оказаться на языке, как его пронзила резкая горечь — а ведь он даже не успел прокусить их… Третий чуть не подавился, согнувшись, в попытке удержать кашель. Через силу ему всё же удалось проглотить еду, почти не прожевав её. Если бы сразу после первой волны неприятного вкуса не последовала более или менее смягчающая общую картину сладость сиропа, его вполне могло вывернуть наизнанку. Ему повезло успеть восстановить более или менее спокойное выражение лица после того, как его скривило, до того, как Россия вернулся. — Москва напоминает про то собрание по поводу «Снежка»… — сообщил парень причину звонка. — Мне действительно надо там присутствовать? — Это не обсуждается, — отрезал СССР. — Ладно… — РСФСР на какое-то мгновение едва заметно поник, усаживаясь обратно за стол. — Как тебе пирог? — спросил он, обращаясь к отцу, очевидно для того, чтобы сменить тему в более стабильное русло. — Кхм, — Союз явно на секунду растерялся. — С мёдом получилось довольно необычно. — Ага, я почему-то решил, что традиционный рецепт Ганс вообще не осилит… — именно в этот момент взгляд юноши всё же скользнул в сторону немца, и всего за одно мгновение он вновь вернул себе всё тот же самый глупый и наивный облик. — О, так ты всё же попробовал?! Ну, как? Рейх и сам окончательно опешил, настолько странным ему казалось поведение России. Он сейчас вот так старается реально из-за их маленького уговора о «нейтральной» обстановке, или он действительно тащится по этому пирогу? Почему-то немцу казалось, что парень просто использовал сложившуюся ситуацию, чтобы одновременно сбить обе цели. — Ягоды, они… странные, — кое-как нашёлся немец. — Я никогда не ел калину, у неё такой… э-м, специфический вкус. Резкий и… терпкий. На него одновременно уставились взгляды обоих русских. Третий окончательно сник, не понимая, удалось ли ему выдержать планку приличия, не скатываясь в откровенное невежество. — Что ж, — первым раздался голос Союза. — Это самое сдержанное описание, которое мне доводилось слышать. — Мне тоже, — признался Россия. — Будем считать, что данный рецепт гораздо удачнее предыдущего. «Удачнее»? Рейх невольно скосил взгляд на СССР, как на единственную находящуюся здесь персону, помимо непосредственного повара. То есть, получается, прошлый вариант был ещё хуже вот этого? «Да», — молчаливо кивнул ему русский.       Почти милая обстановка в какой-то момент была прервана глухим стуком, когда Союз поставил на стол пустую кружку, первым из всех остальных закончив с блюдом. — Так и для чего всё это организовано? — хмуро поинтересовался он, уставившись своим обжигающим взглядом напрямую на немца. Рейх нервно отшатнулся — до этого он действительно практически не ощущал на себе никакого «давления», даже пассивного. Теперь же, когда внимание русского напрямую нацелилось именно на него, ему резко стало трудно дышать. — Не смотри на меня так, я его об этом не просил! — раздражённо рыкнул он, невольно махнув рукой в сторону РСФСР. Только лишь сделав это, немец понял, что, по факту, крупно подставил парня, выдав то, что это его инициатива. Тяжёлый взгляд медленно перевёлся на Россию. В отличие от Третьего, тот, словно бы, в принципе не почувствовал никаких изменений в обстановке. Пацан отхлебнул чай с совершенно безмятежным видом. По нему даже трудно было сказать, признаёт ли он свою «вину», или наоборот, всем своим показывает, насколько же абсурдным является подобное обвинение. Союз заметно нахмурился, похоже решая, как лучше поступить. Всего один его едва заметный кивок в сторону, и РСФСР мгновенно поднялся на ноги, повинуясь немому приказу. Напоследок парень ловко выхватил всё ещё почти полную тарелку прямо из-под носа немца, забрал свою недопитую кружку и исчез из поля зрения, пропав в коридоре. Оставшись в комнате наедине с немцем, СССР грузно повёл плечами, собираясь с мыслями. Рейх же нервно замер, ожидая его прямой реакции. Он совершенно не представлял, с чего конкретно можно попытаться начать очередную попытку диалога. Наперекор привычной тактике поведения, Третий решил перейти скорее в защитную позицию, вынуждая первым ходить условного противника. — Что ж, — всё же заговорил русский. — Раз уж меня сюда затащили, будет неразумно хотя бы не попытаться. Давай сегодня попробуем что-нибудь другое: очевидно, тебе не нравится более уязвимая позиция. Почему? Вопрос поставил немца в откровенный тупик. — Серьёзно? Не пробовал придумать что-нибудь ещё более очевидное? Русский никак не отреагировал на данную провокацию, продолжая сверлить его тяжёлым взглядом. Он всё ещё ждал ответа. Третий с трудом удержал себя от того, чтобы откровенно не закатить глаза. «Спокойно, дыши глубже, не сбивай дыхание», — словно мантру повторял он про себя. Ему нужно добиться хоть каких-то результатов, нужно выдержать это. — Разумеется, мне не нравится моя «более уязвимая позиция», — раздражённо процедил немец. — Она по умолчанию означает, что я буду вынужден подчиняться твоим приказам. А я не хочу подчиняться твоим приказам. Ледяной глаз напротив прищурился. — Хорошо, — кивнул Союз. — Почему ты не хочешь подчиняться приказам? — Потому, что… Т-ты специально это делаешь! — неожиданно взвился немец, раскусив задумку русского. — Манипулируешь мной и моим поведением! Фраза заставила русского едва заметно усмехнуться. Возмущался Третий так искренне, словно действительно не замечал, что, по сути, он сам на постоянной основе пытается поступать точно так же. Удачно или нет — это уже другой вопрос. Почти все слова или действия Рейха имеют под собой эту подоплёку, она настолько глубоко въелась в его образ мыслей, что, вероятно, он уже и сам не видит, когда делает это. — По-хорошему ты меня не слышишь, по-плохому тоже, — пожал плечами русский. — Следовательно, нужно искать иные подходы. — Прекрасно я тебя слышу! — возмутился Третий. — Просто я… — он резко оборвался. СССР, очевидно, пытался его разговорить, пытался вытащить из него хоть какую-нибудь информацию, опираясь на которую ему будет проще составить план дальнейших действий. Немец понял это, но… чёрт подери, а действительно, что ещё им остаётся делать? Они явно никак не могут найти точки соприкосновения. Не то чтобы до этого они оба и взаимно пытались сделать это, но тем не менее. — Я… не понимаю, чего ты от меня хочешь, — медленно, стараясь сдержать эмоции, произнёс Рейх. — В чём мотив твоих действий? — Мотив? — в голосе русского мелькнула удивлённая нотка. — Это же очевидно, разве нет? — Раз спрашиваю, значит нет! — громко рявкнул немец, несмотря на все свои усилия по поддержке контроля. На первый-то взгляд всё действительно было ясно, как день, но… Будь оно так просто, как казалось, Третий бы не выл про себя от разрывающего голову отчаяния и дикого ужаса. Он никак не мог распознать смысл действий русского, не мог связать их друг с другом. Это буквально сводило его с ума. — Я хочу отомстить тебе, — легко отозвался Союз. — Самым мучительным и жестоким способом, который только возможен, — он сказал это настолько спокойно, слово бы действительно не видел в данном откровении ничего «такого». Рейх поднял на него полный гнева взгляд. — Врёшь, — зло заявил он. — Ты слишком сильно любишь всё усложнять, — пожал плечами русский. — Я же уже говорил не искать в моих действиях какого-либо скрытого смысла. Слова окончательно выбили почву из-под ног у немца. Ему опять начало становиться откровенно плохо, закружилась голова. Возможно, только «возможно»! Третий вполне мог признать частичную правду в том, что иногда он мог накручивать себе лишнего. Когда слишком много о чём-то думаешь — а у него было ОЧЕНЬ МНОГО времени, чтобы думать об этом, — поток мыслей начинает заносить в такие дали, что потом трудно отыскать логическую цепочку обратно. Но тут точно не могло быть всё вот настолько просто!       Заметив его реакцию, СССР негромко вздохнул — ему опять не удавалось удержать хрупкое равновесие собеседника в достаточно адекватном состоянии. «Давить» на Рейха ему было категорически нельзя, тот и так прибывал в весьма плачевном состоянии, но продолжать и дальше спускать ситуацию на самотёк тоже не вариант. — По крайней мере на данный момент, — неожиданно вновь заговорил он, пытаясь подойти к вопросу с другого ракурса. — Тебя скручивает в полноценной душевной агонии при самых минимальных усилиях с моей стороны. Думаю, подобное соотношение затрат к результатам вполне можно назвать «эффективным». Попытка достучаться до рациональной части сознания немца принесла свои плоды — он едва заметно вздрогнул. Его чуть поплывший взгляд вновь стал достаточно чётким, осознанным. — «Эффективным»? — хрипло переспросил он. — Мне даже делать ничего не надо, ты ведь сам загоняешь себя в тупик. Третий понуро промолчал. Он и сам признавал это, отрицать факт было бы нелогично. — Итак, — вновь первым проявил инициативу русский. — Кажется, с мотивом мы всё же разобрались. Так почему ты не хочешь подчиняться приказам? — Потому что меня не устраивает складывающаяся ситуация, — буквально прошипел Рейх, крайне недовольный тем, что ему всё же приходится идти на поводу у русского. — Почему она не устраивает… — Да потому что я ещё не проиграл! — резко выкрикнул Третий, от эмоций с силой ударив по столу. — Я не обязан подчиняться тебе! Не до конца осознавая, что конкретно он делает, немец резко поднялся на ноги, метнувшись куда-то вперёд. Сбежать из комнаты он не мог, единственный проход был перекрыт. Однако у него оставалась возможность отойти хотя бы на несколько шагов от русского, уйти от прямого напора его тяжёлого дыхания. В качестве единственной доступной альтернативы Рейх отодвинулся на максимально возможное расстояние, вжавшись спиной в самый дальний от русского угол помещения. — «Не проиграл»? — Союз уставился на него совершенно непередаваемым взглядом. — М-м-м, это многое объясняет… Что конкретно он ляпнул вслух, немец сообразил только сейчас. Слова пошли в разрез с его собственным логическим мышлением, заставив Третьего откровенно зависнуть. Как это он «не проиграл»? Это был полнейший бред. Капитуляция была подписана его рукой, прямо сейчас он находится в буквальном плену. Так почему в порыве эмоций он произнёс именно эту фразу? «Потому что победитель имеет право делать с проигравшим всё, что угодно», — услужливо подсказала какая-то очень глубокая часть его сознания. Это была позиция, которой всю жизнь придерживался сам Рейх, это был его собственный образ мышления, к которому в своё время он пришёл сам. По своей сути это было прямое признание того, что Союз действительно может распоряжаться его судьбой так, как он того захочет. — Если хочешь взять полноценный реванш, то валяй, — вдруг раздался спокойный голос. Рейх растеряно моргнул, невольно обернувшись. — Реванш? — Именно. — О чём… как ты вообще это себе представляешь?! Мне нечего противопоставить тебе! — В прошлый раз мы сражались на твоих условиях, — невозмутимо продолжил говорить СССР, очевидно намекая на то, как конкретно началось их прямое столкновение друг с другом в 41-м. — Теперь же мы будем играть в мою игру, по моим правилам. — Чтобы битва была хотя бы условно равной, в ней должны участвовать стоящие друг друга противники! — измученно бросил немец. — Любопытно… — протянул Союз. — Чисто на всякий случай позволь уточнить: это ты меня считаешь недостойным противником для себя, или всё же наоборот? Сначала Третий невольно подумал, что это была откровенная издёвка, ответ-то очевиден, но… Совок даже голову слегка наклонил вбок, что обычно выдавало весьма сильную степень его озадаченности. Заметив мелькнувшую растерянность на лице оппонента, русский задумчиво кивнул. Именно в этом и была их основная проблема: они в самом прямом смысле фразы совершенно не понимают друг друга. Союз явно собирался задать очередной мозговыносящий вопрос, хотел копнуть ещё глубже, однако, прежде чем он успел это сделать, Рейх поспешно атаковал первым: — К-как… — его голос предательски дрогнул, и немец ненадолго замолчал. Перебивать его не стали, так что сглотнув и взяв себя в руки, он продолжил. — Как в принципе возможно «равное достоинство личности» между двумя условными… «партнёрами»? Совок вопросительно приподнял бровь. Когда-то давно они уже дискутировали на эту тему, и, как и в большинстве случаев, каждый просто остался при своём мнении. Разумеется, русский всё ещё прекрасно помнил о том разговоре. — Ведь всегда, каждый раз, — продолжал Третий, с трудом формируя свои опасения в более или менее осязаемую форму. — Один из них будет… «выше». Сильнее, инициативнее, мужественней, настойчивее… с-сверху… А второй… второй будет бабой. Слабой, никчёмной подстилкой. Грелкой в постели. Ни на что больше не годной. Заметив очевидную подвижку, Союз задумчиво прищурился. — Идеала не существует, — как-то осторожно ответил он. — К нему можно стремиться, но его не существует. У всех, абсолютно у всех есть какие-то свои слабости. Даже у того, кто якобы «сильнее» чисто статистически. Понимая, что сейчас он шагает буквально по краю Бездны, русский старался подбирать слова как можно более аккуратно. — Поэтому даже у «сильного» будут свои слабости, а у «слабого» свои преимущества. И когда эти слабости и преимущества, плюс-минус, компенсируют присутствие друг друга, и получается равное достоинство. Да, кто-то лучше в одном. Но второй лучше в другом. — Б-бред какой-то… — фыркнул немец. СССР молча кивнул. Он отлично понимал, что мало кто действительно способен принять данную концепцию. Вины собеседника тут не было, слишком уж «нетипичной» она была сама по себе, хоть и бесспорно правильной. — Я могу крошить камни голыми руками, — попытался он объяснить свою точку зрения. — Но толку-то от этого, если в политике нужно работать головой, а не мышцами? — Сила даёт чувство безопасности, — мгновенно нашёлся Рейх. — Возможность защитить самого себя. — От физических нападок — да, но не от ментальных. Ситуация очень сильно стала напоминать их обычные споры, как тогда, в прошлом. Они осознали это практически одновременно, оба. — К чему ты клонишь? — устало простонал Третий. — У меня нет ни капли желания разбираться в твоём бреде. — Ты проиграл, Третий, — Союз сделал короткую паузу, когда его собеседник невольно вздрогнул от этой фразы. — Проиграл подчистую. Ты лишился всего, что у тебя было. Своих земель, людей, остатков собственного достоинства, свободы. — О таком можно и не напоминать! — раздражённо рявкнул немец. — Однако это не сломало тебя. Ты всё ещё сохраняешь свою индивидуальность, несмотря ни на что. — Ну, и что от этого?! — Рейх уже и сам не мог сказать, где именно Союз умудряется найти в нём энергию на очередной эмоциональный всплеск. — Какая разница?! Это абсолютно бессмысленно! — Может, колоссальной физической силы у тебя действительно нет и никогда толком и не было, но вот твоей моральной выдержке остаётся только позавидовать. Немец растерянно моргнул — это сейчас что, был прямой комплимент? Вновь повисшее между ними молчание заставило Союза негромко вздохнуть. Бессмысленные метания в разные стороны, которые совершенно не приносили никаких успехов, успели утомить даже его. — Рейх, я не требую от тебя прямой покорности по той простой причине, что буквально вся твоя личность является полной противоположностью этому слову, — вновь заговорил он, перенимая инициативу на себя. — Однако если ты будешь выполнять мои требования, ты будешь получать взамен выгоду, соответствующую своим собственным желаниям. — Желаниям… — вяло фыркнул немец. — Словно у меня всё ещё есть, чего желать… — Прояви воображение. Оно всегда отлично у тебя работало. Третий понуро замолчал, пытаясь привести разрозненные мысли в порядок. — Я… — неуверенно начал немец. — Допустим, я хочу себе полноценную комнату, — заговорил он, косо поглядывая на Союза, наблюдая за его реакцией, — в какой конкретно момент он перегнёт палку допустимого? — Не голую клетку, а нормальную, личную жилую комнату: с кроватью, мебелью, грёбаной тумбочкой… электричеством. Хочу, чтобы у меня был выбор в одежде. Хочу иметь возможность занять свой досуг. Рейх остановился, напряжённо вслушиваясь в повисшую тишину. На самом деле русский молчал совсем не долго, буквально пару секунд, но ему это показалось целой вечностью. — Ещё что-нибудь? Резкий голос заставил Третьего вздрогнуть. Он даже не сразу сообразил — так Совок согласен на это или как? Он реально может попросить ещё что-нибудь? Или нет? Или… — И цепи! — рвано выдохнул немец. — Убери их! Совсем! СССР задумчиво подпёр подбородок рукой. — Нет, — в итоге произнёс он. — Цепи останутся. Немец уже даже открыл рот, чтобы начать спорить, как его резко окатили: — Они останутся, Третий, — предложение было произнесено тоном, явно нетерпящим никаких возражений. — Тогда ты не посмеешь использовать их без моего согласия! — нашёл иной способ добиться своего Рейх. — Если ты рассчитываешь потом просто никогда не давать своё «согласие», то обломись. Знаю, ты никогда не считал уровень моих умственных способностей равным себе, но уж до такой-то степени, хотя бы ради видимости приличия, скатывать не надо. Услышав подобное, немец испуганно отпрянул назад. Это… это не правда, он никогда не считал Союза откровенным глупцом. Третий вполне искренне не понял, по какой причине русский сделал абсолютно противоположный действительности вывод. Однако в любом случае они опять оказывались в тупике. Никто из них двоих не хотел уступать другому, а найти удовлетворяющий обоих в равной степени компромисс у них банально не получалось. — Как насчёт: обе стороны оставляют за собой право требовать выполнение своего условия, но не нескольких раз подряд? — Союз предпринял попытку сдвинуться с мёртвой точки хоть куда-нибудь. — Говори конкретнее, Совок, — раздражённо прошипел немец. — Несколько — это сколько? — Как же ты любишь всё усложнять… — Да что может быть ещё проще?! — резко сорвался на полноценный крик Рейх, его трещащая по швам выдержка всё же лопнула. — Какие условия являются для тебя «достаточно» простыми?! — Когда само количество условий как можно меньше — в идеале вообще одно. — Ну, так будь добр сформулировать своё ОДНО требование! — окончательно взвился немец. — Просто, Scheiße, скажи, что тебе от меня нужно, и я назову свою цену для этого! СССР окинул его очень серьёзным, холодным взглядом. Молчал он достаточно долго, очевидно решая, как лучше сформулировать свои слова. — Мне нужен ты, — в конце концов ответил он. Фраза вдарила не хуже, чем свалившийся на голову сугроб. — Чего? — тупо переспросил Рейх. — Мне нужен ты, Третий, — спокойно повторил Союз. — Не конкретно твоё тело, или твоя верность, гордость, достоинство, покорность, или ещё что-нибудь настолько же частное и абстрактное. Мне нужен именно ты. Желательно, как можно в более полной комплектации. Дыхание резко перехватило, а плечи потерянно поникли. Немец ожидал буквально всё, что угодно, кроме столь простого условия. Он нервно забегал глазами по всему облику условного противника, пытаясь вычислить, насколько сильно тот свихнулся. Разумеется, ни капли насмешки или издёвки Рейх не видел просто в упор. Словно бы… словно бы… — Тогда я хочу, чтобы ты считался со мной, — произнёс он тихим, охрипшим от перенапряжения голосом. — У меня не будет никакой необходимости заставлять тебя делать что-либо насильно, если ты будешь делать это добровольно, — в который раз произнёс СССР ровно тоже самое, что он пытался донести до немца на протяжении всего прошедшего с момента его появления времени. — С твоей точки зрения всё выглядит так просто! — уже почти взвыл от бессилия Третий. — Так зачем усложнять то, что того не требует? — риторически уточнил Союз. — Это ведь действительно очень простая «сделка». Ты приносишь удовольствие мне, я стараюсь принести удовольствие тебе. Ты делаешь то, что хочу я, взамен я выполняю твои пожелания. Рейх измученно прикрыл глаза, едва не сползая по стене на пол. Сил полноценно стоять на ногах у него уже не было, он продолжал оставаться в вертикальном положении исключительно благодаря собственному упрямству. По сути, всё, что ему требовалось сделать, — это банально… довериться? Поверить, что Совок реально сдержит свои слова? Неожиданное осознание прошибло его, словно ледяной кол. Резко, неожиданно, болезненно. Ведь, если подумать, с чего в принципе началась вся эта история? Какой именно момент стал в ней переломным, после которого всё полетело в адскую бездну окончательно и бесповоротно? Быть может, во всём виноват «ухажёр», который своим влиянием расколол некогда крепкие партнёрские отношения между Веймарской Республикой и никем не признанным на тот момент СССР? Нет. Они и после этого умудрялись находить выгодные им обоим решения. Тогда, возможно, это был «прецедент» между ними в 33-м? Тоже нет. В смысле, конечно да, он стал тем самым перекрёстком дорог, после которого их пути разошлись в диаметрально противоположные стороны, но даже после этого они умудрились прийти к не самому лучшему и максимально шаткому, но компромиссу. Окончательным перепутьем между ними — моментом, который кардинально развёл их по разным сторонам баррикад, — стал 41-й год. Тот самый день, когда немецкие войска переступили советскую границу. Тогда, когда Рейх — именно он, а не русский — первым нарушил официально подписанный и взаимно закреплённый договор. Тот момент, когда Третий окончательно сломал остатки едва держащегося между ними доверия. Союз ведь прямо сказал, что основной мотив всех его текущих действий — это месть. И пожалуй, с его стороны отомстить именно таким способом и вправду звучит довольно логично. Отплатить точно такой же монетой. Если русский хочет снова, как и в тот раз, заставить их создать между собой то же самое хрупкое, едва держащееся доверие, а потом одним лёгким и властным движением разбить его… Чёрт подери, это же действительно звучит жестоко. Крайне жестоко. Просто до какой-то извращённой ненависти. В этом случае все отдельные кусочки пазла очень красиво складываются во вполне целостную картину. Именно поэтому Совок ставит ему столь странные, но максимально конкретные условия, поэтому загоняет его в безысходность. Для этого ему даже торопиться никуда не надо — чем дольше длится медленная пытка, тем больше шансов, что рано или поздно немец действительно согласится принять его правила игры. Как бы сильно ему ни хотелось этого признавать, но… одна лишь мысль об этом испугала Рейха до резко побледневшей кожи. Единственное, что всегда, ВСЕГДА отличало Союза от всех остальных, было лишь его странное, абсолютно нелогичное, холодное уважение. … именно этот едва заметный блеск в ледяных глазах собеседника намертво впился в самую глубокую часть его подсознания. Именно на это большую часть сознательной жизни Третий откровенно дрочил в собственной кровати, изнывая от переполненных излишков неудовлетворённой похоти своего физического воплощения. Его никогда не возбуждали воспоминания ни о бесконечном насилии, которому подвергалась Веймар, ни о вполне полноценных ухаживаниях «ухажёра», которые в лучшие свои дни вполне претендовали на роль положительных моментов его ничтожной жизни, ни даже собственное доминантное поведение по отношению к более «слабым», которое в моменте пьянило разум не хуже добротной порции самого крепкого алкоголя. Зато стоило только лишь в очередной раз вспомнить едва заметный огонёк в глубине вечно холодных глаз, так приятно слегка рычащую речь собеседника, совершенно нетипичную для большинства языков стран Европы, и неописуемое тепло огромных ладоней, как… как всё тело бросало в резкий жар, а мысли в голове начинали отчаянно путаться.       Из глубин собственного сознания немца смог вырвать только лишь приглушённый шелест чужой одежды, когда СССР начал подниматься на ноги. Рейх нервно вздрогнул и даже невольно дёрнулся в сторону, когда массивная фигура медленно приблизилась к нему практически вплотную, но он заставил себя остаться на месте. Прямой угрозы или давления Третий не ощущал, но его дыхание всё равно сдавленно замерло, когда ему пришлось поднять тяжёлую голову, чтобы посмотреть на русского прямо, а не снизу вверх. Союз замер перед ним неподвижной статуей. Он неспешно протянул к нему правую ладонь. Слегка прищуренная льдинка единственного глаза словно бы спрашивала: «Выдержишь?» Рейх с неописуемым трудом сглотнул застрявший в горле ком. Он ме-е-едленно поднял собственную руку. Конечность заметно тряслась в воздухе в бесконтрольном мандраже. Их ладони соприкоснулись в рукопожатии. «Выдержу», — кивнул немец. Его откровенно шатало от безумной слабости, всё нутро буквально орало от приглушённого ужаса, а сознание туманило невыносимое отчаяние, но Третий всё равно сделал это. Принял условия для своего небольшого «реванша», их маленькой «сделки». — На этот раз я не проиграю тебе, — хрипло выдавил из себя Рейх. — Что ж, — спокойно кивнул русский. — Надеюсь на это. Они стояли так целых несколько секунд, словно бы им обоим нужно было время, чтобы сообразить: только что случившееся действие реально произошло. Первым из них ожил Третий. Он судорожно разорвал прямой физический контакт и отшатнулся немного в сторону, вновь увеличивая между ними хоть немного расстояния. — Ну, и когда я получу свою жилую комнату? — нервно бросил немец, пытаясь разрядить обстановку хоть каким-нибудь способом. — Для начала посмотрим на твоё поведение в следующий раз. — В следующий раз? — Сегодня у меня нет времени, — отозвался СССР. Он действительно и сам отклонился, направившись в сторону выхода из комнаты. Уже будучи на самом пороге, он вдруг ненадолго остановился и оглянулся через плечо. — Будь уверен, мальчишка выбрал самый лучший для тебя день, — бросил он, прежде чем уйти.       Почувствовав окончание основного действия, Россия тут же выглянул в коридор, чтобы проводить отца. Союз опустил на него крайне хмурый взгляд, и в следующий миг… Парень чудом умудрился уйти от резкого выпада. Если бы он не успел вовремя отшатнуться, каменная хватка пережала бы его горло. Однако могучие пальцы сжали лишь ткань одежды. Союз с силой дёрнул добычу на себя, заставляя сына приблизиться вплотную. — Самовольность, — раздражённо рыкнул старший из русских. — Да ладно тебе, пап, — мягко улыбнулся РСФСР так, словно бы это не его позвоночник секундой назад избежал потенциальной опасности быть сломанным. — Нормально же прошло. Мужчина окинул его просто убийственным взглядом, но, в конце концов, всё же отпустил. Только лишь оказавшись на свободе, Россия мгновенно отскочил от родителя на расстояние вытянутой руки — то самое минимальное значение, которое давало ему хоть сколько-то форы в действиях. Впрочем, и дальше соблюдать дистанцию ему не пришлось: СССР не стал более задерживаться в квартире. Его уход ознаменовался очередным громким хлопком двери.       Парень облегчённо выдохнул — всё могло быть гораздо хуже. Отец был зол, но в руках себя держал. Вряд ли он будет делать что-либо откровенно не адекватное, так, скурит пару пачек сигар и успокоится. Избежав первозначимой проблемы, ему стоило позаботься о другой. — Фриц? — позвал он, заходя на кухню. — Ты как? Третий обнаружился, будучи сидящим прямо на полу, сжавшись всем телом в судорожный комок. Его била очень крупная дрожь. Услышав прямое обращение, Третий с явным трудом поднял голову. — Что я только что наделал, Russland? — едва слышно прошептал он. — Я же собственноручно подписал себе смертельный приговор… Ведь, несмотря на своё безумное упрямство, где-то в глубине души немец прекрасно осознавал — он не справится. Если Совок действительно предаст его доверие, если он действительно соврал ему… Если всё это было специально подстроено только для того, чтобы нанести ему очередную болезненную рану, гораздо более серьёзную, чем осязаемые травмы, Рейх этого уже не выдержит. Глупая, нелогичная, иррациональная вера в тот простой факт, что Союз всегда держит своё слово, было единственным, на что немец всё ещё мог рассчитывать. И буквально все факторы упрямо твердили ему о том, что с наибольшей вероятностью именно эта вера и погубит последние крохи его самосознания. — Эй, съешь ещё пирога, — вдруг предложил Россия. Парень опустился на пол рядом с ним, протянув предусмотрительно отрезанный кусочек. — Полегчает, обещаю. Третий бросил на него совершенно растерянный взгляд. Столь дурацкое предложение смогло выбить его из приступа паники, заставив частично прийти в себя. Внешний вид блюда всё ещё оставался весьма печальным, но сил на откровенную брезгливость или иной негатив у немца уже не было. Безразлично пожав плечами, он всё же потянулся за угощением. Горькие ягоды резко обожгли язык, заставив Рейха невольно скривиться. Физический дискомфорт оказался настолько сильным, что на какое-то мгновение просто выбил из головы все плохие мысли. Пусть на каких-то пару мгновений, но он действительно забыл о только что мучавших его событиях. А затем вкусовые рецепторы уловили сладость мёда. Приятный и резкий оттенки обоих компонентов блюда смешались в странную смесь. Всё ещё горькую и скорее больше неприятную, чем наоборот, но, тем не менее, несколько более «подслащенную», чем казалось изначально. — Это вкусно, — неожиданно даже для самого себя признал Третий. — Странно, но вкусно. РСФСР звонко рассмеялся, заставив немца вздрогнуть от неожиданности. — Ты только что помог мне победить в споре, — пояснил парень на вопросительный взгляд. — Укроп говорил, что я никогда и никого не смогу подсадить на этот пирог. — Не удивительно… — слабо усмехнулся Рейх. — Запах у него всё равно отвратительный.