Противоречивые Чувства

      В тени стен и крыши действительно оказалось гораздо свежее, чем вне, на изнуряющей жаре и духоте. Заставить себя поднять глаза и осмотреть обстановку немцу оказалось по-настоящему тяжело. Это… это действительно другой дом — изнутри данный факт стал очевидным. В том, старом, в принципе не было полноценного разделения на комнаты: всего лишь одно большое помещение, искусственно разрезанное довольно условными перегородками и тонкими стенками на небольшие тематические зоны. Сейчас же входящего в первую очередь встречал полноценный коридор с несколькими ответвлениями. Внутренняя отделка также стала совершенно другой, более современной: видимо теперь здание представляло из себя не деревянный сруб, а кирпичное строение. От стен больше не разило столь сильной и очевидной стариной, да и в принципе весь общий облик стал гораздо более солидным, хоть это место всё ещё было трудно назвать личной резиденцией действующего воплощения страны. — Ну, и г-где накрытый стол? — нервно бросил Третий, обернувшись на хозяина здания, зашедшего внутрь сразу за ним. — Уж-жин… обед при свечах? Рейх ещё осознавал, что произносит вслух откровенную чушь, но удерживать эмоции под контролем не мог чисто физически. Насильно перекрывающая естественное течение плотина трещала по швам, то и дело пропуская сквозь себя всё новые и новые струи сбегающей воды. — Обед? — вопрос, очевидно, поставил Союза в короткий ступор, он даже не сразу нашёлся, что ответить. — Или ты планировал просто сразу н-накинуться на меня? В-вот так, прямо с порога? Вообще, наверное, именно такое развитие событий изначально и предполагалось. Точнее наоборот, условия обстановки сами по себе совершенно не располагали к тому, чтобы искусственно затягивать и без того перерастянутую ситуацию. — Ты действительно хочешь ещё дольше потянуть время, завуалировав это под полноценное свидание? — на удивление учтиво уточнил СССР так, словно он реально был готов пойти даже на такую уступку. Третий нервно обхватил плечи, в невольной попытке закрыться от колющего взгляда единственного глаза напротив. Когда за спиной русского глухо захлопнулась дверь, отрезая, вероятно, единственный выход из здания, ему стало уже совсем откровенно не по себе. — Н-нет, — всё же ответил Рейх. — Хотя что-нибудь нейтральное для обстановки мог бы уж и постараться организовать. — Могу предложить сто грамм для храбрости, — выдвинул предложение Совок. — Для храбрости, — с напускным презрением выплюнул немец. Впрочем, шальная мысль о том, что сейчас он действительно был бы не прочь влить в себя что-нибудь, вот только несколько больше ста грамм и желательно как можно более крепких, предательски мелькнула в его голове. — Я не боюсь тебя. Были ли сказанные им слова правдой или всё же ложью, не мог бы ответить даже сам Третий. Он совершенно точно испытывал почти откровенный ужас всего лишь от самого факта происходящего сейчас. Однако был ли это страх непосредственно самого Союза? Его угроз, условий? Или всего лишь сковывающее невыносимым холодом душу… принятие? Осознание? — «Бояться» и «быть храбрым» — это не исключающие друг друга вещи, — произнёс русский. Очевидно, изначально он собирался сказать что-то ещё, но, заметив мгновенно пропитавшийся скептицизмом взгляд, уставившийся на него с максимально прямолинейным посылом «я не собираюсь выслушивать твой бред», СССР не стал продолжать фразу. Вместо этого он всего лишь приглашающе кивнул в направлении одной из ближайших комнат. Третий раздражённо рыкнул, но вовремя оборвал сам себя: ему не выгодно злить русского. Хотя бы из соображений собственной безопасности. Он всё же прошёл туда, куда ему указали. А в следующий миг его глаза невольно расширились от удивления. — Кровать?! За дверью оказалась самая обычная комната, спальня. Это определённо имело смысл, если Союз хотел провести дело в более щадящем режиме, и, наверное, этого следовало ожидать. Однако после всего случившегося Третий никак не мог заставить себя искренне поверить в то, что подход к нему действительно собирались смягчить. Он даже рефлекторно принялся искать глазами поджидающий его подвох, например, тот самый проклятый чемодан, который Совок приносил с собой в квартиру, или нечто подобное. Ничего такого тут не наблюдалось. Никаких цепей на стене, никаких оков, кляпов и прочих садистских штучек — просто обычная спальня. Третий развернулся, собираясь оглянуть хозяина дома, но неожиданно врезался в грудь русского, оказавшегося непредвиденно близко. — Нравится? — криво усмехнулся СССР. То ли в его голосе мелькнули какие-то рычащие нотки, то ли это у самого немца голова всё же успела перегреться на солнце, но он вдруг сообразил, что всё его нутро рухнуло куда-то вниз. Когда Совок шагнул к нему совсем вплотную, Рейх резко попятился назад. В какой-то момент его ноги столкнулись с неожиданным препятствием и, потеряв равновесие, он завалился спиной на эту самую кровать. Третий рефлекторно попытался подставить под удар руки, но они увязли в невероятно мягком, по сравнению с голым матрасом, покрывале. Союз остался стоять в проходе, разглядывая его чуть прищуренным взглядом. Остатки гордости не позволяли немцу ответить навязываемое «да», однако и не признать настолько изящной конструкции Рейх тоже не мог. Называть происходящее словом «интрига» у него язык не поворачивался, но ситуация действительно получилась на удивление тонкой. Главным образом потому, что была многослойной и несла за собой сразу несколько смыслов и контекстов. Во-первых, происходящее было слабо прикрытой угрозой: ведь в данном случае ответ «да» подразумевал за собой, прежде всего, добровольное согласие на секс. А учитывая, что он произойдёт в любом случае, то, соответственно, ответ «нет» де-факто означал насилие. Во-вторых, это был подкуп. Мол, вот же, смотри, я выпустил тебя из клетки, дал тебе погулять, подышать свежим воздухом, и я больше не беру тебя грубо и прямо на полу. Я даю тебе возможность улучшить своё положение. Из вышеперечисленного плавно вытекал третий слой: шантаж. Совок ведь до сих пор может делать с ним всё, что ему захочется. Ведь даже то, что происходит сейчас, является всего лишь его личной прихотью и ничем более. И, как вишенка на торте, все эти вещи вновь переплетались с одной простой истиной: он опять держит своё слово. — В-возможно, ты не совсем безнадёжен, — в итоге отозвался Третий, пытаясь уйти от прямого ответа. Постепенно его нервный тремор превращался в полноценную панику. Он же прекрасно осознавал, зачем именно его привели сюда. Понимал, что будет, если он посмеет сопротивляться, — стоило только лишь мельком вспомнить «происшествие», когда он в прошлый раз умудрился разозлить Союза, как все его старые переломы снова заныли. Рейх никогда не считал, что он откровенно боится боли. По крайней мере физической. Это от душевной агонии всё его нутро разрывало на куски, а глотка пережималась душащей удавкой, более примитивные телесные травмы всегда проходили достаточно быстро, чтобы по-настоящему страдать от них, досаждая скорее фантомным дискомфортом, чем реальным. Раньше. Сейчас даже самые банальные трещины на костях заживали болезненно долго — несколько недель или даже месяцев. Единожды подобное можно банально перетерпеть. Вынести подобное ещё несколько раз — вполне возможно. Но потенциальная перспектива существовать так постоянно и непрерывно? Вот это уже являлось достаточно весомым аргументом, чтобы, как минимум, задуматься о происходящем. И ладно бы угроза состояла только в физической боли. Другой фактор всё ещё никуда не девался. В чём же конкретно будет состоять предстоящее предательство? Оно ведь совершенно точно обязано быть, это единственная более или менее рациональная причина, которая объясняет все странности в условиях и действиях русского. Изначально было логично предположить, что, возможно, Союз хочет поиздеваться над ним именно тут, именно в этом месте. Там, где когда-то произошёл «прецедент» между ними; насильно вернуть его в тот же дичайший позор и унижение, которые Третий тогда испытал. Однако пусть чисто территориально они находились здесь, всё же это был другой дом и ассоциация между событиями считывалась плохо даже при желании её притянуть как можно ближе. Тогда, возможно, русский планировал дать ему несбыточную надежду на что-то относительно «нормальное», дождаться, пока он ослабит бдительность, а затем нанести удар в момент максимальной незащищённости? Однако комната выглядела на удивление нейтрально, да и сам СССР, кажется, находился в относительно добродушном расположении духа. Получается, предательство произойдёт во время самого процесса, в момент полной открытости? Или ещё позже, когда основное действие уже закончится и у него не останется сил даже на моральное сопротивление? А может… может, Совок всего лишь вновь играет на его нервах, стараясь как можно сильнее расшатать и без того лежащую в руинах психику своего пленника. Абсолютно каждый из вариантов имел примерно одинаковые шансы на реализацию, и точно предугадать будущее было невозможно. Союз явно не спешил переходить непосредственно к самому процессу, давая немцу возможность хоть немного подготовиться. Впрочем, излишне медлить он не стал и тоже прошёл в комнату, направившись прямиком к своей жертве. Рейх, осознав, что он всё ещё лежит, находясь в гораздо более низкой и уязвимой позиции, чем условный противник, резко вскочил обратно на ноги. Какой-то частью сознания он понимал, что его действия максимально нелогичны — он уже тут, он сам пришёл сюда, это его решение до последнего пытаться использовать ситуацию себе на пользу, бороться, даже в таких условиях не сдаваться на волю пленителя полностью. Однако заставить себя оставаться на месте, замереть, у него не получалось. Тело рефлекторно, само собой, пыталось отодвинуться от потенциальной угрозы как можно дальше, даже если разумом Третий понимал, что это бессмысленно. Чем ближе к нему подходил русский, тем дальше от него немец пытался отойти. Вот только отступать в замкнутом пространстве было некуда, и следующим препятствием на пути оказалась стена. Ударившись об неё пятками и прислонившись лопатками, Рейх напряженно замер. Оказавшись в тупике, не имея никаких других вариантов, его сознание предприняло попытку вновь реализовать привычную тактику поведения: перевернуть происходящее в более приемлемую для себя форму. — Хоть сними эту дурацкую шубу! — раздражённо рявкнул немец. — Жара же на улице, как ты вообще ходишь в ней летом?! Иллюзия того, будто из них двоих ситуацию держит под контролем именно сам Третий, приносило ему каплю спокойствия. Союза же словно бы вообще не задел ни очевидно злой голос, ни мнимый приказ. Он действительно стянул с плеч тяжёлую шинель и немного небрежно скинул её в сторону, оставшись лишь в лёгкой, классической белой рубашке. Между ними осталась всего лишь пара шагов. — Идём сюда, — позвал СССР. В противовес фразе, Рейх наоборот замер на месте: всего два слова, и вся его напускная агрессия с наглостью улетучилась в мгновение ока. Такое проявление защитного механизма имеет смысл только тогда, когда противник всё ещё медлит с нападением, не решается приблизиться — в этом случае ответ может его отпугнуть. Но что делать, когда хищник уже поймал свою жертву в клетку острых когтей и вырываться из захвата гораздо травмоопаснее, чем просто замереть и не двигаться? Не дожидаясь полноценного ответа, Совок сам шагнул ближе и протянул к нему руки. Немец с трудом удержал себя от того, чтобы откровенно не отшатнуться. Он мгновенно напрягся, зажался и даже отвернул лицо чуть в сторону, невольно зажмурившись. Крепкая хватка обхватила его плечи. Раздался глухой шелест, когда русский приблизился к нему вплотную, настолько, что Третий смог ощутить его дыхание. — Ты курил? — в холодном голосе мелькнула нотка удивления. Столь неожиданный, совершенно не подходящий под ситуацию, вопрос заставил немного встрепенуться. — От тебя перегаром несёт не меньше, — фыркнул немец. На самом деле это было не совсем так. Лёгкая горечь дымки от сигар в принципе всегда сопровождала Союза, она настолько сильно впиталась в его одежду, даже кожу, что была неразрывно связана с самой цельностью его образа. Однако, как бы странно это ни было, сейчас неприятный запах являлся именно «дымкой», призрачным шлейфом. Достаточно уловимым, чтобы чувствовать его, будучи так близко к источнику, но при этом он совершенно точно не был сильным или, уж тем более, удушающим. Если так подумать, в прошлые его визиты в квартиру Рейх тоже не ощущал излишне явного дыма, кроме того последнего раза, когда Russland умудрился организовать им относительно «нейтральную обстановку». Что же получается, Совок специально, заранее, не курит перед встречами с ним? Чтобы от него не несло сигарами так сильно? Предположение звучало почти мило, если бы не было столь фантастическим. Скорее всего запах просто выветривается со временем, ничего более. Скачущие туда-сюда мысли оборвало прикосновение к коже лица. Ладони. Те самые, которые, как и всегда, были сухими и чуть-чуть мозолистыми. Насколько немец мог судить, СССР никогда не проявлял излишней тактильности. По крайней мере, в обществе других стран. Даже среди воплощений в качестве стандартного приветствия достаточно обыденным явлением являются, например, крепкие объятия, похлопывания по плечам или даже лёгкие поцелуи в щеки. Разумеется, всё это очень сильно разнится от степени дружественности соседей или от банальных национальных традиций, но всё же. То или иное проявление прикосновений в определённой степени между странами — это нормально. Однако за Союзом никогда не замечалось явной активности в этом плане. При этом он не отклонялся, не закрывался и не выражал явного недовольства, если дело всё же принимало такой поворот, он весьма спокойно относился к подобному. То есть, русский не испытывал условного дискомфорта от непосредственно самого факта касаний, просто он старался не выступать инициатором подобного. Единственное, что Совок делал часто и по собственной воле, — это рукопожатие. Самый обычный, самый стандартный вариант нейтрального приветствия, который только можно вообразить. Рейх на ощупь прекрасно помнил почти все мелкие трещинки кожи на этих ладонях, знал, где находятся более гладкие переходы границ небольших шрамов, отлично представлял ту силу, с которой эти пальцы могли сомкнуться. Они жали друг другу руки бесчисленное множество раз. Наверное… наверное поэтому он настолько сильно зацикливался именно на них. Ладони русского — это буквально единственная часть тела, к которой Третий когда-либо полноценно прикасался. В смысле сам, не насильно, и напрямую, к коже. Сглотнув предательский ком в горле, Рейх затрясся ещё сильнее: он не мог это игнорировать. Не мог абстрагироваться от ситуации, как когда-то делала Веймар, пытаясь защитить таким образом себя и свою психику от внешнего вторжения. У него не получалось отстраниться, заставить себя не обращать внимания на происходящее. Реальные, настоящие прикосновения конкретно этих пальцев просто не могли быть ему безразличны. Запертая внутри река, словно чувствуя дрогнувшую выдержку перекрывающего её препятствия, всё сильнее бушевала, накидываясь на трещащую по швам стену. Волны перемешанных эмоций кружили голову; Третий совершенно не понимал, что конкретно он сейчас испытывает. Страх? Возбуждение? Трепет? Ужас? Или всё вместе и одновременно? Почувствовав прикосновение губ к своей шее, немец вздрогнул. Он тут же протестующе упёрся руками в чужую грудь, полный решимости из-за всех сил сражаться за возможность оставить себе хоть немного свободного пространства, пусть это будет всего лишь несколько сантиметров. Наперекор ожидаемой реакции, русский не стал притягивать его к себе вплотную, позволив сохранить между ними эту крохотную буферную зону. Поцелуй получился довольно лёгким, почти невесомым. Совок ненадолго отстранился, давая время на короткую передышку. Третий с трудом заставил себя поднять голову. Единственный не скрытый повязкой глаз вновь сверкал своей вечной холодной льдинкой, но даже она сегодня казалась какой-то… чуть-чуть смягчённой, что ли. Следующее прикосновение произошло немного выше, к щеке — Третий всё равно невольно отвернул лицо в сторону, чтобы не встретиться губами. На этот раз поцелуй вышел самую каплю настырнее, но всё равно довольно осторожным. Одновременно с этим чужие руки отпустили его плечи и прошлись вниз, по спине и бокам. Они всё ещё стискивали немца в хватке достаточно сильно, чтобы не позволить ему отклониться слишком далеко, но не более того. Сильные пальцы массирующим движением огладили отчаянно вжавшийся живот, прямо сквозь ткань одежды. Встретив данное препятствие, русский, не особо церемонясь, принялся вытаскивать заправленную за пояс брюк рубашку. В процессе возни несколько нижних пуговиц расстегнулись, частично оголив худую талию. Открывшаяся возможность не осталась не использованной. Почувствовав прикосновение ладони прямо к коже, Рейх кротко охнул — тёплая, она была тёплая! Он на мгновение потерял контроль: его колени предательски подкосились. От позорного падения подле чужих ног его спас лёгкий толчок в сторону. Вместо пола он рухнул на кровать. Оказавшись в горизонтальном положении, немец тут же перевернулся на спину и отодвинулся в противоположную от изголовья мебели сторону. Колени как можно ближе прижались к корпусу, в попытке закрыть вид на уязвимые части тела, а руки мгновенно взметнулись к вороту одежды, чтобы прикрыть шею. Когда огромная туша русского тяжёлой тенью нависла прямо над ним, Рейх вздрогнул и даже невольно попытался сжаться в комок. Мгновение спустя, пытаясь удержать остатки выдержки, он насильно заставил собственное тело обмякнуть снова, но — неожиданно — Совок сам отклонился немного в сторону. Когда он тоже опустился на кровать, та заметно прогнулась под его весом. Союз грузно устроился на самом краю, усевшись на согнутую ногу, оставив вторую стоять на полу, тем самым немного распределяя нагрузку. Однако даже так мебель под ним осела почти на добрый десяток сантиметров, частично накренив наклон всей поверхности в его сторону. Он был слишком тяжёлым. Мощные руки опять схватили его и потянули на себя, одним рывком заставив немца принять сидячее положение. Так они оказались в условно равных позициях, словно бы это имело хоть какое-то значение. Союз продолжил осторожные, массирующие движения по его телу и снова приник с очередным лёгким поцелуем. Сегодня он не пытался утянуть его в засос, властно и без спросу врываясь прямо в рот, вместо этого покрывая более открытые части тела. Сначала он снова прижался к щеке, но, разумеется, ответа на свои действия не нашёл. Тогда он сместился ниже, к шее, мягко отодвинув в сторону руки, которые стискивали ворот одежды. Не встретив прямого сопротивления, пошёл ещё дальше и расстегнул пару верхних пуговиц рубахи. Вместо какой-либо активности Рейх застыл почти неподвижной статуей. Его била крупная дрожь, подсознательно он опасался любого действия, которое могло причинить ему боль. Оно бы автоматически перевернуло происходящие из простого насилия, манипуляции скорее ментального уровня, в откровенное изнасилование. Как бы ни были сильны его травмы, касательно первого аспекта, фантомные воспоминания о том, каково это, когда тебя с силой хватают за бёдра, оставляют на тебе бесконечное множество синяков, кусают до крови, наказывают за любое непослушание, любую непокорность… Явная перспектива в очередной раз пережить нечто подобное пробирала до самых костей, нет, даже глубже, настолько, что задевала забитую в самый дальний угол, самую уязвимую часть его души. Однако Совок действовал довольно осторожно. Он хватал его, но не до синяков; прикасался, но не сжимал; целовал, но не кусал. Расстёгивал чертовы пуговицы, вместо того чтобы рвать ткань, хотя сделать последнее с его феноменальной силой явно было гораздо проще. Постепенно движения становились чуть настырнее, наглее. Грубоватые ладони продолжали ходить по напряжённым бокам, а к прикосновениям губ присоединился горячий язык. Совок неспешно очертил контур выступающих костей ключиц, окончательно распахнув в стороны мешающую ему одежду, опустился ещё ниже, и… Третий резко взвился, когда ласкающие его прикосновения добрались до соска. Русский ненадолго отстранился, вероятно оценивая реакцию, а затем вновь приник к чувствительной точке. Одна из его ладоней, до этого гладящая живот, поднялась, и его пальцы обхватили второй выступающий бугорок на груди. Немец сдавленно охнул: Союз принялся гладить, теребить и даже чуть-чуть касаться твёрдыми зубами нежных точек. Очевидно, он хотел его возбудить. В смысле, без таблеток и прочих… «приспособлений». Естественным путём. — Разденешься? — вдруг произнёс СССР. Рейх невольно вздрогнул, но голос был спокойным. Судя по интонации это был скорее вопрос, нежели приказ; словно подразумевалось, что он сам может выбрать наиболее комфортный для себя вариант. Выбирая из двух зол, лучше уж пусть будет обычный стыд наготы, чем жуткий дискомфорт, когда ткань начнёт сковывать тело в душащие тиски и неприятно впиваться в тонкую кожу, оставляя потёртости. Грубовато оттолкнув локтем русского от себя, Третий поднялся на ноги. Уже расстёгнутая рубашка без долгих прелюдий оказалась сброшена, но стоило только положить собственные ладони на брюки, как немец застыл. Понимая, что любая задержка всё ещё может в мгновение ока переключить Совка из режима странной заботы на ярость, Рейх всё же принялся расстёгивать грёбаную пуговицу на поясе. Штаны держались на худом теле исключительно на костях таза, так что стоило только лишь ослабить застёжку, как они свободно рухнули на пол. Третий обхватил самого себя руками, словно бы в попытке спрятаться. Будучи обнажённым, его костлявое, истощённое тело выглядело ещё хуже, хотя, казалось бы, больше уже некуда. Неловко переступив с ноги на ногу, немец заставил себя поднять взгляд на СССР. Тот всё так же сидел на краю кровати, пожирая его холодным взглядом. Было бы логично, если бы он сейчас смотрел на него, как на долгожданный трофей, с жадностью или извращённой страстью. Однако вместо этого в голубой льдинке можно было разглядеть, разве что, немного жутковатый… расчёт? Нет, скорее разум, рациональность — Союз совершенно точно прекрасно осознаёт ситуацию и тщательно её обрабатывает. Словно бы они действительно находились на каком-то странном поле боя. Стоило только неуверенно пошатнуться ближе, как русский мгновенно обхватил его и усадил рядом с собой. Рейх оцепенел, когда его внимание само собой акцентировалось на явном контрасте между ними. Даже одни лишь кисти Совка были, по ощущениям, в несколько раз мощнее и больше, чем у самого немца. Со стороны это явно выглядело совершенно несуразно, словно бы огромный великан возился с такой крошечной, на его фоне, куклой в человеческий рост. Когда чужие руки вновь плавно заскользили по дрожащему телу, данное различие в пропорциях стало ещё более заметным. Вдруг его подбородок мягко потянули наверх, заставляя оторваться от нервирующей картины. Не встретив активного сопротивления, Союз осторожно повернул его лицо к себе. Третий, в ничтожных попытках контролировать хотя бы собственные эмоции, весьма заметно участил дыхание. Приток свежего воздуха помогал частично очищать разум, хотя только лишь его уже явно было недостаточно. Нагло воспользовавшись тем, что плотно стиснутые до этого губы всё же слегка приоткрылись, СССР прижался к ним во влажном поцелуе. Действие служило исключительно отвлекающей функцией, ведь одновременно с этим, одна из его ладоней огладила колено немца, неспешно поднялась выше по бедру, а затем… осторожно прошлась по всей длине его вялого члена. Рейх сдавленно охнул и отшатнулся, разрывая поцелуй. В защитном рефлексе он мгновенно попытался оттолкнуть условного противника от себя, но тут же напряжённо замер, мгновенно сообразив, как это можно истолковать со стороны. Ситуация поставила его в неразрешимое положение: он не мог уйти от прикосновений, однако и подставляться под них тоже совершенно не собирался. Возникшую дилемму неожиданно разрешил сам Союз. Свободной рукой он приобнял чужие плечи, прижал ближе к себе и перехватил обе кисти немца, тем самым зафиксировав его в лёгком захвате. Третий недовольно напрягся, однако пусть хватка и была достаточно сильной, чтобы держать его в нужной позе, она не ограничивала его полностью. Всего лишь давала подходящий предлог для очистки собственной совести: он не позволяет делать это с собой полностью добровольно, его заставляют оставаться на месте. Не прекращая движений внизу, пальцы обхватили ствол и ритмично прошлись по нему ещё пару раз. Когда под давление попала самая чувствительная часть органа прямо у основания головки, Рейх сдавленно зажмурился. Сухая кожа казалась очень грубой, и как такового чувства удовольствия не приносила, заставляя ёрзать и морщиться скорее от неудобства и дискомфорта. Столь откровенная уязвимость, открытость, заставляла нервничать ещё сильнее, но и полностью игнорировать прямую стимуляцию настолько уязвимой эрогенной точки было просто невозможно. Решив, что обычной ласки рукой действительно будет недостаточно, чтобы полноценно завести партнёра, и тут нужно что-нибудь более горячее, целенаправленное и активное, СССР слегка зашевелился, меняя позу. Почувствовав его движение, Третий тут же разлепил глаза, пытаясь понять, что происходит. С абсолютно невозмутимым видом, как будто это было в порядке вещей, русский наклонился всем корпусом ближе к чужим бёдрам, лицом нависая над трясущимся телом, словно бы собираясь… Осознав его мотив, немец вдруг резко взвился, испуганно дёрнувшись всем телом. Он с силой, с размаху, попытался пнуть груду мышц над собой, стараясь отодвинуться. Вырваться у него, конечно же, не получилось, но он отчаянно упёрся коленями в грудь и шею Союза. Ощутив явный протест, последний послушно замер, вопросительно приподняв одну бровь, — до этого момента Рейх пусть и не отвечал полноценно, но и открыто сопротивляться тоже не пытался. — Ч-что… что ты… — откровенно дрожащим голосом бросил Третий. Вопрос был не совсем кстати, ведь, что конкретно намеревался сделать Совок, он прекрасно понимал. Его ступор заключался в совершенно другом аспекте. — Ты н-не должен… не обязан… — принялся сбивчиво, нервно бормотать он. — «Не обязан»? — уточнил СССР, пытаясь понять, чем же конкретно он умудрился так сильно напугать. Вместо внятного ответа, немец замолк окончательно. Логика в его мышлении была простой до безобразия: сосать чужой член — это позор, это унизительно. Только «слабый», тот, кто снизу, обязан ублажать «победителя» сверху. Наоборот эта схема никогда не работает. Даже если «сильный» добровольно отдаёт чуть больше власти в чужие руки, позволяет перетянуть одеяло активности, весь процесс всё равно в первую очередь направлен именно на его личное удовлетворение, по-другому просто быть не может. Союз, наблюдая за скачущими эмоциями на лице напротив, едва заметно нахмурился — кажется, он случайно нашёл очередной триггер, выводящий Рейха из шаткого равновесия. Надо будет учесть этот момент. — В первую очередь, — спокойно заговорил он, оборвав чужие метания. — Минет — это приятно. Согласно уговору, ты тоже имеешь право получить свою долю. Третий застыл в откровенном ступоре. Раньше ему всегда подсознательно казалось, что, когда русский говорит о «взаимном» удовольствии, он имеет в виду исключительно непосредственный процесс полового акта. А что ещё тут может быть? Как бы да, если правильно двигаться и изгибаться, если правильно себя вести, то даже в «пассивной» роли вполне возможно урвать определённую часть относительно приятных моментов. Его физическое воплощение знало и помнило, как выскрести себе хоть какие-то положительные крошки от сложившейся ситуации. Однако сейчас, очевидно, предполагалось несколько другое. Наверное, определённый смысл тут имел место быть и, казалось бы, мысль-то была совсем простая и даже в какой-то степени логичная, но она никак не могла уложиться в голове. Видя, что слова слабо помогают делу, русский решил сменить тактику. — Что ж, — легко пожал плечами он, немного отклонившись так, чтобы чужие колени больше не упирались ему в шею. — Если ты против, не настаиваю. Союз вновь грузно зашевелился, приподнимаясь на кровати. Он подхватил нижние конечности немца, заставляя Третьего забраться на простыни с ногами. Все движения были чёткими, ровными, крепкими. Без прямого применения силы, но что-то в этой хватке совершенно точно подсказывало, что сопротивления они не потерпят. Рейх тут же напрягся, опасаясь дальнейших действий. Что, предварительная подготовка закончилась? Сейчас его грубо нагнут, так, чтобы он был вынужден выпятить задницу, и перейдут к самой унизительной части? Его действительно заставили сесть на колени, заставили раздвинуть в стороны рефлекторно сводимые друг к другу ноги. Не на всю возможную ширину, но достаточно, чтобы открыть путь к самым пикантным местам. Вот только по какой-то причине напрямую разворачивать его спиной к себе СССР не стал. Вместо этого он тоже переместился на кровать всем своим весом, тоже уселся на согнутых коленях, вот только не сзади, а сбоку от него. Настойчивая хватка вернулась к зоне паха, заставив немца кротко охнуть, — его орган снова оказался зажат сильными пальцами. Союз лапал его совершенно беспардонно, без стеснения или стыда. В попытке удержать ситуацию, Третий лихорадочно вцепился в руку, схватившую его, чтобы иметь возможность хоть как-то корректировать давление и скорость движений. Сухая ладонь опять попыталась огладить головку органа. На этот раз это даже дало результат в виде пары капель выступившего предэякулята. Они тут же были подхвачены и растёрты по коже массирующими движениями. Рейх зажмурился, с трудом давя в себе любые возможные жалобные звуки, которые так и рвались наружу. Это не было приятно, вообще ни разу, но активная и целенаправленная стимуляция заставляла его организм реагировать на себя. Он ощущал, как постепенно внутри него растёт распирающие давление, а низ живота наливался жаром. Всё его внимание невольно сосредоточилось на том, что происходило спереди, поэтому он совершенно не заметил, в какой именно момент времени опасность подкралась сзади. Осознал он это лишь тогда, когда явственно ощутил прикосновение с той стороны. Резко дёрнувшись, Третий попытался отшатнуться, но хватка на его органе тут же сомкнулась сильнее, предупреждая о возможных последствиях. Проглотив застрявшие где-то в глотке ругательства, он остался на месте, но неловко обернулся через плечо, чтобы хотя бы увидеть происходящее. Чужие пальцы, зависшие почти вплотную к нему, были явно перемазаны в чём-то слизком и прозрачном — смазка. Союз помедлил ещё пару мгновений, растирая мазь в ладони, позволяя ей хоть немного согреться. Не выдержав, немец отвернулся. Деть собственную голову и глаза ему было некуда, но и смотреть на это он просто не мог. Единственное, что ему оставалось, — это либо зажмуриваться, либо отчаянно косить взгляд куда угодно, но только не вперёд, не вниз и не назад. Когда что-то влажное коснулось его кожи, Рейха затрясло ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда ещё больше. Движение ладони мягко прошлось по худому, костлявому тазу. Оно очертило полоску двух половинок, аккуратно раздвигая ягодицы, и застыло на колечке резко сжавшихся мышц ануса. Первый палец проник внутрь, совершенно не обращая внимания на жалкое сопротивление, встретившееся ему на пути. Немец резко застыл почти неподвижной статуей, хотя всего секунду назад его било, словно в начинающемся припадке. Второй не заставил себя долго ждать, пусть ему и пришлось раздвигать сомкнутые стенки. Пытаясь отвлечь партнёра от неприятных ощущений, Союз увеличил интенсивность поглаживаний чужого достоинства, одновременно с этим сразу же пытаясь найти в отчаянно сжимающихся мышцах точку давления на одну небольшую железу. Делать это ему было не очень удобно: мало того, что нужно удерживать немца в вертикальном положении, так ещё и угол проникновения был крайне неудачный — простата располагалась где-то снизу, со стороны костяшек пальцев, а не кончиков: касаться её из такого положения оказалось несколько затруднительно. Если бы Третий позволил полноценно себя развернуть, было бы гораздо проще, но приходилось работать с тем, что имелось на данный момент. Когда русскому всё же удалось найти нужное место, Рейх слабо вздрогнул. Он продолжал упрямо отрицать, что прикосновения вполне могут казаться ему относительно приятными, но и игнорировать их он не мог. В тот момент, когда давление внутри него вновь проехалось по нужному месту, его всего передёрнуло. Это… это не было приятно, но… Какого-то чёрта прикосновение хотелось повторить, чуть-чуть усилить его. Немного подкорректировать, сдвинуть вот-вот немного… чёрт! Третьего снова тряхнуло, когда заветная точка получила своё. Союз не прекращал ласкающих движений с обеих сторон и крайне терпеливо ждал, пока партнёр сможет хоть немного расслабиться. Только лишь когда судорожно сводимые колени перестали прижиматься как можно ближе к телу, а бёдра стали самостоятельно едва заметно подталкиваться в ответ, русский мягко заставил Третьего завалиться на него плечом. Тот всё ещё отчаянно жмурился, но его лицо уже совершенно точно расцвело жарким румянцем, губы то и дело раскрывались в — пока ещё — беззвучных вздохах, а грудь начала ходить заметным ходуном. Ненадолго вытащив пальцы, русский зачерпнул ещё одну порцию мази из предусмотрительно оставленной в поле прямой досягаемости ёмкости и целенаправленно протолкнул её внутрь трясущего тела, выбив из немца новый шумный вздох. Рейх отчаянно замотал головой, на его лице выступили полноценные слезинки: Совок ведь действительно растягивал его. Не просто толкался туда-сюда, долбя его, а давил и разминал тугие стенки, заставлял их разойтись в разные стороны. Смазывал его нутро, распределяя гель внутри более равномерно. Немного грубовато, не особо церемонясь, но эффективно. Постепенно движения Союза приняли какую-то странную манеру ласки: довольно медленных, но ритмичных, массирующих поглаживаний. Он обхватил ствол члена в кольцо и довольно заметно давил, с силой, но не до боли. Немец уже даже невольно принялся подталкиваться навстречу, пытаясь хоть как-то увеличить темп под себя, но едва заметная смена давления с обеих сторон его тела красноречиво пресекла эти попытки. — Чтоб тебя… — тихо зашипел Рейх. Его дыхание окончательно сбилось, а лицо пылало огнём. — Ещё медленней не можешь, что ли?! — Нам некуда спешить, — спокойно отозвался СССР. — Наслаждайся моментом. — Мудак, — буквально выплюнул из себя это ругательство немец, расшифровав слова в своей трактовке. Всё же решил поиздеваться над ним? Сейчас? Хочет опять заставить его потерять разум от возбуждения? Какая же скотская тактика. — Рейх, — упоминание собственного имени заставило немца вздрогнуть. К нему крайне редко обращались по его настоящему имени, используя вместо него либо осточертевшую «Веймар», либо другие прозвища. Поэтому, каждый раз, когда вслух произносилось именно это слово, оно действовало на него совершенно магическим образом, отрезвляя разум и заставляя обратить внимание на речь собеседника, в каком бы состоянии он ни находился. — Сегодня моя цель расслабить, а не запугать ещё больше. Это будет приятно, обещаю, тебе всего лишь нужно попасть в нужный ритм. Не зная, стоит ли этому верить или нет, Третий растерянно замер. Последняя фраза шла в разрез с его представлением о действиях русского. Ласкающие движения продолжали идти в своём неспешном темпе, как бы подтверждая мотивы своего создателя. Видимо, Совок действительно хотел полноценно его возбудить, завести. Причём не просто довести его до такого состояния и остановиться на нем, а пойти ещё дальше, до возникновения оргазма. Он дрочит ему не только для того, что отвлечь от процесса растяжки, но и банально потому, что это может помочь ему расслабиться. Рейх прикрыл влажные глаза, пытаясь заставить себя унять собственную паранойю хоть немного. Раз уж у него есть возможность урвать себе кусок общего пирога, этим нужно пользоваться. Он действительно попытался прислушаться к движениям, понять, в чём заключается фокус. Его таз качался из стороны в сторону сам собой, без прямого позволения хозяина, и в какой-то момент… Scheisse! Немец судорожно сжал остатки зубов. Что б его, он не будет стонать! Не будет добровольно давать насильнику такой подарок! Он точно не собирался удовлетворять своего мучителя таким унизительным способом! Однако вспышка чувств действительно получилась достаточно сильной, чтобы невольно попытаться повторить то же самое движение вновь, а затем с трудом удержать в себе разочарованное мычание, когда ничего не произошло. Не понимая, что конкретно такого он сделал в прошлый раз, Третий заёрзал бёдрами. Это положение было не тем, это тоже, а вот это… чёрт! Хитрость была не такой уж и сложной, просто ему нужно было двигаться несколько не так, как он привык. Когда крепкая хватка на его органе начинала подниматься по стволу вверх, нужно было толкнуться не навстречу ей, а наоборот. В итоге получался очень резкий, очень чувствительный скачок, который одновременно отдавался эхом в противоположной стороне, когда пальцы с силой насаживались внутри него на простату. Уловив ритм, который ему предлагали, немец попытался подстроиться под него, с жадностью поглощая капли наслаждения пока они ещё были ему доступны. Постепенно дискомфорт от распирающих изнутри пальцев почти полностью затмился пульсирующим жаром и тупым давлением. Очередной сильный рывок вдруг вдарил яркой вспышкой перед глазами. От неожиданности Рейх аж вскрикнул, громко, в голос.       Союз слегка отпрянул, когда тело перед ним вдруг отчаянно дёрнулось, вырвалось из его хватки, рухнуло на простыни и начало хаотично метаться. Наперекор ситуации, когда, казалось бы, можно растянуться во весь рост, позволяя организму выплеснуть энергию наружу, немец наоборот, резко сжался. Он свернулся в клубок, схватился за голову руками, притянув её как можно ближе к груди. Несмотря на все попытки закрыться, всё его тело тряхнуло в заметной судороге, когда, очевидно, из него вырвалась порция семени. А потом это случилось ещё раз и ещё раз. В конце концов он обессиленно обмяк, распластавшись на кровати. СССР и сам утробно зарычал, когда его тоже схватила сладкая истома. Третий лежал перед ним, весь раскрасневшийся, отчаянно трясясь, тяжело дыша, шумно глотая ртом воздух, с совершенно дикими, расширенными не то от ужаса, не то от шока зрачками. Весь его облик буквально кричал о том, что он живой и что он настоящий. Союз был вполне готов наброситься на немца прямо сейчас, резко и грубо войти в его совершенно покорное, несопротивляющееся, обмякшее тело, и… Так, стоп. Русский заставил себя оторваться от притягательной картины. Он отклонился в сторону и тяжело поднялся на ноги, сделал несколько шагов в сторону. Глубокий вдох свежей порции кислорода помог вернуть ему адекватность. Кажется, его тело всё же начало перегреваться, так что он решил расстегнуть рубашку. Мужчина не собирался без лишней надобности снимать часть воплощения, но, пожалуй, перестраховаться в такой ситуации стоит. Рано, ещё слишком рано, нужно оставаться в сознании. Уже столько усилий потрачено, нельзя позволить самому себе всё сломать в столь значимый момент. Ему почти невыносимо хотелось закурить, но делать этого нельзя. Не сейчас. Потом он скурит целую пачку сигар залпом, но сейчас нельзя. Со стороны кровати раздался еле различимый шелест, когда Рейх более или менее пришёл в себя. Он слабо закопошился и слегка помотал головой из стороны в сторону, но его взгляд всё ещё был мутным и расплывчатым. Заметив это, русский вернулся обратно. — Ну что, готов продолжить? — спросил он слегка хрипловатым голосом, привлекая к себе внимание. — П-про… продолжить? — еле слышно прошептал Третий вместо ответа.       Только сейчас он смог проморгаться; картинка перед глазами перестала размываться, и немец наконец-то смог начать соображать, что происходит. Он слегка приподнялся на локтях и с трудом сел — его всё ещё слегка потрясывало от пережитого оргазма, а затем взгляд Рейха упал на собственный живот. — Scheisse… — выдохнул он вслух. Густая белая жидкость обильно запачкала весь торс, медленно растекаясь густыми подтёками вниз. Когда пришло осознание происходящего, его руки тут же дёрнулись схватить ближайшую в зоне досягаемости ткань, чтобы стереть всю эту мерзость, но неожиданно его перехватил Совок. — Оставь, — произнёс он. Третий вздрогнул, однако вырываться не стал. Он немного растерянно замялся, соображая мотив такой фразы. Когда до него дошло, он поморщился. — Тебе что, реально нравится смотреть на подобное? — У всех свои тараканы в голове, — пожал плечами Союз, отпуская его запястье. Оказавшись на свободе, Рейх всё же поднял голову на своего мучителя, собираясь огрызнуться какой-нибудь недовольной колкостью, но вдруг застыл прямо в той позе, в которой сидел, во все глаза уставившись на русского. Из-под распахнутой рубашки открывался прямой вид на чужой пресс. Крепкий, идеально-ровный… красивый. Все кубики сухожилий были очень чётко видны, располагались симметрично, всем своим видом сияя немым ореолом гигантской силы, таящейся за ними. Становилось даже немного не по себе от осознания, что вся эта масса, весь этот объём — это стопроцентные мышцы, ни капли жира, ни одной лишней складочки кожи, исключительно концентрированная мощь, запертая в физическую оболочку. Как там говорили, шуба «скрывает тело Аполлона», да? О, нет, какой-то там полумистический древнегреческий бог из смутных и разрозненных выдуманных легенд и в подмётки не годился вот этому существующему в реальности идеалу. Когда Союз одним лёгким движением расстегнул пряжку на своём ремне, Третий отчётливо почувствовал, как внутри него куда-то вниз рухнул вполне ощутимый комок тяжести. Нет, нет, это НЕ должно его будоражить! Какого чёрта ему резко стало настолько душно? Скачущие мысли оборвались, когда Рейх сообразил, что конкретно русский только что сделал. Под его одеждой выступал весьма заметный стояк, который, очевидно, дожидался своей очереди выступить на поле. СССР действительно шагнул совсем вплотную к кровати и опустился на неё одним коленом. Третий резко попятился назад, но не успел отодвинуться слишком далеко, как его схватили за запястье, обрывая попытку к побегу. Спустя секунду, подавив первую рефлекторную реакцию, немец и сам напряжённо замер, сжавшись всем телом. Он спиной ощутил, как за ним явно прогнулась мебель, когда русский переместил на неё весь свой вес, тоже устроившись сидя. Видя, что Рейх не собирается делать глупостей, Союз ослабил захват. Вместо того чтобы насильно ставить его в конкретную позу, русский мягко наклонился ближе к партнёру, привлекая его внимание и давая ему возможность самостоятельно принять решение. Немец нервно обвёл взглядом свой замаранный живот — пока он находится к нему спиной, Совок хотя бы не сможет обжигать его своим ледяным взглядом. Поэтому он нервно одернул плечо, к которому прикоснулся СССР, предлагая ему развернуться. Приняв немой ответ, последний грузно зашевелился, устраиваясь поудобнее. — Расслабься, — раздался спокойный голос. — Тебе-то легко сказать! — рыкнул Третий. Впрочем, наперекор собственному поведению, немец действительно попытался выполнить озвученный совет. Он прекрасно понимал: зажатость вредит в первую очередь именно ему. Чтобы процесс был более плавным и мягким, мышцы должны быть расслаблены, иначе сопротивление с одной стороны и напор с другой приведут к травмам и разрывам. К счастью, Совок всё ещё действовал на удивление терпеливо. Немец услышал сзади шелест ткани, однако, как бы искренне он ни пытался расслабиться, он всё равно испуганно сжался, когда почувствовал прикосновение чужого члена к себе. — Тихо, Третий. Интонация его голоса менялась лишь чуть-чуть, самую капельку — никто, наверное, и не заметил бы разницы, но Рейх достаточно долго пробыл рядом с ним, чтобы каким-то образом улавливать эти изменения. Союз шептал ему на ухо слова едва уловимым, успокаивающим тоном. Он осторожно продвинулся ещё дальше и вошёл в него примерно по головку, прежде чем Рейх снова сжался. — Зараза… — тихо выругался немец. — Я… я… сейчас… — Спокойно. Мы никуда не спешим. — Д-да… Тело продолжало отчаянно зажиматься само собой, рефлекторно. Словно бы для того, чтобы расслабиться, ему приходилось… напрягаться? Это было очень странно, неестественно. Мышцы будто схватила судорога, заставившая их застыть в одном конкретном положении, и он никак не мог заставить их успокоиться, даже когда действительно пытался. Если обычно тело тратит силы для того, чтобы закрыться, зажаться, то сейчас картина получилась с точность до наоборот. Да что же это такое?! Собственная перенапряжённость уже начала причинять дискомфорт, это действительно было похоже на судорогу, но и заставить собственное воплощение слушаться у Рейха никак не получалось. Видя его бесполезные метания, Союз зашевелился сам. Потянув на себя крепкой хваткой, он заставил немца слегка сменить позу, поднять корпус в вертикальное положение. Они оба всё ещё упирались в кровать коленями, но теперь не сидели на них, а стояли. Так большая часть мышц спины и ног разгибалась в более или менее прямую линию. Это действительно что-то изменило. Третий напряжённо застыл, боясь хоть немного пошевелиться — любое осознанное напряжение вновь смыкало мышцы обратно, а ему нужен был совершенно противоположный эффект. Вместо него самого, его корпус немного сдвинул русский. Всё ещё смыкая дрожащее тело, он аккуратно, очень медленно, принялся слегка покачиваться из стороны в сторону, пытаясь поймать тот момент, когда сковывающее напряжение ослабнет. В какой-то определённый момент такая поза нашлась. Она не заставила немца обмякнуть полностью, даже не близко, он всё ещё оставался зажатым, но это было самое лучшее, что им удалось нащупать. Не теряя времени, СССР тут же воспользовался этим. Третий кротко охнул, когда распирающий стержень вошёл в него. Потеряв контроль всего на мгновение, его тело изо всех сил сомкнулось обратно. Однако теперь, вместо того чтобы не пускать в себя посторонний предмет, оно наоборот стиснуло его внутри намертво. Где-то над его ухом раздался немного напряжённый выдох Совка, а затем его негромкое: — Какой же ты всё-таки мелкий… Возник забавный парадокс, ведь теперь, чтобы хоть немного уменьшить распирающую изнутри тесноту, надо было не отодвигаться, а напротив, прижаться как можно плотнее — поясница прогнулась в нужную позу сама собой. Немец принялся отчаянно глотать ртом воздух, подсознательно до ужаса боясь быстрого продолжения, но Союз никуда не спешил: он замер и движений пока не начинал. Не то чтобы происходящее было прямо болезненным, скорее просто… почти невыносимо неприятным. Рейх чувствовал, с какими тяжёлыми потугами его нутро раздвигалось, пытаясь приспособиться к постороннему объекту. — Ну, начинай уже! — вяло бросил Третий. Чем быстрее оно начнётся, тем быстрее закончится. — Я тебе не девственная неженка, справлюсь! — Хм… — как-то задумчиво отозвался Совок, словно бы он сам крайне сомневался в этом. — Что ж, как скажешь. Толчок. Рейх жалобно охнул, со всей силы вцепившись в простыни перед собой. Он тут же постарался взять себя в руки, но Союз всё равно замер обратно. Немец отчаянно мотнул головой, пытаясь смахнуть предательские слезинки — да что же это такое-то?! Ну, не больно же, и толчок-то был совсем слабым, какого хрена ему так плохо?! — Всё нормально! — упрямо бросил он. Тяжёлая гора над ним слегка зашевелилась; даже не видя его лица, Третий был просто уверен в том, что сейчас СССР слегка нахмурился. Ещё один слабый толчок и ещё один жалобный всхлип. — Потерпи, — почти мягко раздалось над ухом. — Скоро станет легче. — Да знаю я! — уже в голос воскликнул Рейх. Серьёзно, ну, не в первый же раз! Стоит только мышцам разогреться и размяться, так они сами собой разойдутся и процесс станет более лёгким и плавным, немец всё это прекрасно понимал. Вот только какими бы логичными и рациональными ни были все возможные доводы, ни один из них не мог по-настоящему укрепить надрывно скрипящую под тяжестью реки плотину. Видя крошащуюся на мелкие кусочки выдержку немца, Союз предпринял попытку частично скорректировать ситуацию. Тяжелая ладонь легла на спину Третьего между лопаток, заставляя его наклониться вперёд. Решив, что русский хочет буквально нагнуть его, Рейх мгновенно упёрся руками в мягкую поверхность под ними в протестующем движении. Однако задумка состояла несколько в другом. СССР навис над трясущимся немцем сверху, а затем осторожно опустился прямо на него, почти ложась своей грудью сверху. В качестве опоры он использовал собственные руки, расположив их по бокам от чужой головы, благодаря чему им удалось избежать прямого давления на слабое тело. Глаза Рейха распахнулись. Прикосновение к такому тёплому, почти горячему корпусу заставило его сдавленно охнуть и ещё сильнее распластаться на кровати. Совок навис над ним без тяжести, они прикасались друг к другу, но он не давил на него. Уловив шаткую стабилизацию, русский пошёл ещё дальше. Он согнул правую руку в локте, чтобы опуститься ещё ниже, ещё ближе, и переместил всю свою тяжесть именно на неё. Вторая же ладонь освободилась от своей работы и скользнула куда-то вниз. Третий вздрогнул, когда тёплые пальцы легли на его живот, огладили рёбра, а затем опустились ещё ниже и… обхватили его член. Третий охнул. Совок вновь принялся слегка поглаживать его, ласкать. Осторожно и совсем не агрессивно, без боли. Теперь чужое тепло было не только со спины, но ещё и спереди. Немец почти буквально чувствовал, с каким медленным и мучительным скрипом что-то внутри него… раздвигается. Но при этом не трещит и не ломается. Словно бы между двух плотно сомкнутых половинок твёрдого панциря умудрились протиснуть тонкое металлическое лезвие, которым теперь аккуратно вскрывали створки ракушки, стараясь не травмировать живое существо внутри. И всё из-за этого неописуемо-терпеливого поведения! Этой, этой… заботы… а теперь ещё и тепло появилось. Забота, тепло… безопасность. Чёртова ассоциативная цепочка, опять та же самая, опять она! Совершенно неожиданно для себя Рейх ощутил фантомное чувство безопасности, пока со всех сторон: и сверху, и с низу, снаружи и изнутри — его грело грёбаное тепло грёбаного Совка! — А-ах… — жалобно выдохнул он. Толчок. — Ум… На этот раз Третий не выдержал и уткнулся лицом прямо в простыни, в отчаянной попытке спрятаться от всепожирающего стыда и скрыть собственные стоны. Постепенно движения приняли какой-то определённый ритм. Совок двигался крайне осторожно и аккуратно, не глубоко и очень медленно. Он поддерживал его и осторожно направлял его бёдра под свои движения. Каждый следующий его толчок проходил чуть лучше и плавнее предыдущего, но несмотря на это, темп он пока не наращивал. Рейх этого не видел, но Союз и сам уже не выдержал и слегка поморщился — мало того что немец всё ещё продолжал судорожно зажиматься, стискивая его в силки до боли, а не до наслаждения, так ещё и найти нужный угол никак не получалось. — Не закрывайся, — вновь раздался голос над ухом. Третий отчаянно замотал головой в отрицании, но лицо от кровати всё же оторвал. — З-за-ум! Заткнись… — вяло отгрызнулся немец, до последнего пытаясь удержать совсем уж откровенные стоны в себе. — Я… я не… ох! Не вдаваясь в подробности, прямо сейчас он лежал, распластавшись под чужим телом, с высоко поднятой задницей, в которую ритмично вдалбливались. — Я т-тебе не… не… — задыхаясь, пытался вытолкнуть он из себя. — Я не какая-то шлюха! — последнее слово Рейх выкрикнул с неописуемым отчаянием в голосе, из его глаз брызнули полноценные слёзы. — Тише, Третий… — в совершенно спокойном голосе мелькнули нотки мягкости. — Я не прошу тебя орать, как шлюху, я лишь хочу понимать, когда тебе приятно. — М-мне… м! Н-не… н-не… — немец глухо застонал и из-за всех сил вцепился в простыни кровати. Он не мог сдержать этих выдохов, они вырывались сами собой при каждом толчке внутри его тела. Достоинство Совка было огроменным и просто безумно горячим, но скользило оно легко и аккуратно, боли это совершенно не приносило. Ему было безумно тесно от распирающего его изнутри органа, но при этом тепло чужого тела грело его, грело изнутри, невольно заставляло расслабляться… Противоречивое чувство всего происходящего было просто невыносимым. Возможно, Третий всё же смог бы удержать себя в руках, смог бы вынести даже такое, но… Его ведь выворачивало наизнанку от одной лишь перспективы наигранно и пошло стонать по той единственной причине, что именно это действие пытались выбить из Веймар бесконечные насильники. Разумеется, им было приятно получать эгоистичное удовлетворение якобы от того, что они «хороши», как это делал «ухажёр», или просто от факта полного владения своей жертвой, как это происходило с остальными. В отличие от них Совок произнёс вслух одну простую фразу: «Когда ТЕБЕ приятно». Казалось бы, разница-то совсем незначительная, просто пустяк какой-то, мелочь. Однако именно после неё, чтобы некогда наглухо сдвинутые стальные стены внутри него окончательно дрогнули, оказалось достаточно всего лишь ещё одного, небольшого, последнего… толчка. И Союз его сделал. В очередной раз слегка изменил угол проникновения и, наконец-то, задел именно то, что с самого начала пытался нащупать в совершенно неразработанных в ту сторону тугих стенках. — А-ах! — тихо, но томно выдохнул немец. Ещё один толчок. — Ах! — огромная волна, с громким треском проломившая свою преграду, вырвалась на свободу и накрыла его с головой. СССР слегка покопошился, устраиваясь поудобнее и, уже целенаправленно, принялся двигаться именно туда, куда нужно. Он слегка ускорил темп, но лишь чуть-чуть, в его движениях всё ещё не было ни капли агрессии. Рейх замотал головой, пытаясь смахнуть влагу с глаз, но сделать с собой ничего не мог — громкие выдохи вырывались из него сами собой. Чёрт подери, как, каким образом... как вместо обычного тела в ладонях русского оказалась его вскрытая до самого основания душа? В попытке вернуть контроль, он судорожно глотнул ртом воздух и сам отчаянно вцепился пальцами в обнимающие его руки. Ведь что было самое невыносимое в сложившийся ситуации: немец не находил ровно никакого предлога для того, чтобы обвинить Союза в каком-либо издевательстве над ним. Да, он действительно нависал над ним со всей его неописуемой тяжестью, но при этом он совершенно не… «давил» на него. Отчаянно трепыхающееся в чужих ладонях сердце чувствовало только лишь сплошное тепло и надёжную защиту, исходящую от сомкнувших его рук. Было достаточно приложить лишь чуть-чуть усилий, чтобы хрупкая, словно стекло, душа окончательно рассыпалась на мелкие осколки — она и так была сильно травмирована, покрыта трещинами, неаккуратно сколота с разных сторон. Однако неописуемо сильные ладони сжимали её достаточно крепко, чтобы чувствовать надёжную опору, но не настолько сдавливающе, чтобы перехватить дыхание и повредить тонкие грани. Третий сдавленно застонал. Он запрокинул голову назад, почти отчаянно вцепившись в чужие руки, словно утопающий за спасательный круг — со всех сил, до побелевших от перенапряжения костяшек. Немец буквально тонул в собственных чувствах и эмоциях и никак не мог им противиться. Залатанная и перелатанная сотней ветхих заплаток, давным-давно протекающая плотина, наконец-то была окончательно прорвана. И скованная когда-то давно насильственной преградой река вновь смогла бежать своей естественной дорогой. Немец с трудом пошевелился, пытаясь перевернуться на спину — он задыхался, он тонул. Хватка рук на его талии не позволяла ему уйти под воду окончательно, но её было недостаточно, чтобы спокойно держаться на поверхности. В поисках хоть чего-нибудь, что могло бы послужить ему временным плотом, Рейх судорожно принялся искать глазами одну вещь. Он знал, что она ему обязательно поможет, её всего лишь надо было нащупать — взгляд. Спокойный, невозмутимый, уверенный. Смотрящий на него так ровно и прямо. Блестящий своей грёбаной, неповторимой, голубой льдинкой. Лёд не тонет в воде, он плавает на её поверхности. Получив возможность сделать полноценный вздох во всю грудь, немец отчаянно глотает воздух, а буквально в следующий же миг его с головой накрывает волна настоящего, искреннего, неподдельного экстаза.       С последним толчком войдя на всю длину, Союз не удержал в себе громкий рык. Он излился прямо внутрь резко обмякшего тела. Получив разрядку, на пару мгновений русский ослабил опору, невольно придавив партнёра чуть сильнее, чем следовало. Быстро вернув себе контроль, он приподнялся обратно, распрямив уставший позвоночник. — Ну что, Третий, чёрт не так страшен, как… — СССР оборвался посреди фразы, когда заметил, что его не слышат. Рейх лежал с полуоткрытыми, но закатившимися глазами — он всё же не выдержал собственных бурлящих чувств и отключился. Союз слегка прищурился, разглядывая получившийся результат. О, а посмотреть-то, откровенно говоря, было на что. Сейчас немец выглядел просто неописуемо развратно: весь раскрасневшийся, настолько, что его лицо окрасилось почти в такой же цвет, каким оно было раньше под «маской» его флага, с согнутыми в коленях ногами… С такого ракурса были отлично видны подтёки белой жидкости на его животе и внутренней стороне бёдер. Союз даже не удержался и шумно выдохнул, когда его самого свела сладкая истома — перед ним лежало…Так, стоп, его опять заносит. Русский тряхнул головой. Полноценно расслабиться у него так и не получилось, держать собственную тяжесть на весу столь долгое время было утомительно даже для него. Однако несмотря на то, что он сам был бы совсем не против ещё одного захода, делать этого не стоит. От усталости немец аж вырубился, нельзя напрягать его ещё сильнее, это может быть опасно. Психологический стресс тратит гораздо больше ресурсов организма, чем обычная физическая нагрузка, а сегодня Рейх и так явно скинул несколько килограмм и без того совершенно не лишнего веса.       Привести в порядок самого себя Союзу не составляло никаких проблем. Чуть подправить сбитую одежду, застегнуть пуговицы, смахнуть лишние пятна. Он закончил с этим довольно быстро, а потом его взгляд упал на всё ещё лежащего без сознания немца. Его тоже надо бы хоть немного почистить, сделать это самостоятельно он сейчас вряд ли сможет, даже если всё же очнётся. Лишний раз беспокоить его и куда-нибудь перетаскивать русский не стал, ограничившись лишь тем, что просто решил вытереть остатки всевозможных жидкостей мягкой тканью. В первую очередь он стёр капли пота и влагу от слёз с лица, затем опустился ниже. Закончив с этим, он частично сдёрнул с кровати покрывало и осторожно приподнял безвольное тело на руки, аккуратно перетащив его на другую половину мебели, более чистую и сухую, благо она была достаточно большой для этого. Именно на этом моменте Рейх вдруг слабо вздрогнул. Русский аккуратно опустил его, чтобы ненароком не напугать, — после отключки, не до конца понимая, что сейчас происходит, Третий вполне мог повести себя крайне неадекватно. Впрочем, этого удалось избежать: немец был совершенно обессилен. Через пару секунд он всё же вяло, заторможено закопошился и даже принялся тихонько постанывать в голос, но глаз так и не открыл — был совершенно вымотан и полностью опустошён. СССР едва заметно нахмурился: сейчас действовать нужно было крайне осторожно. Второго такого момента уже не будет, нельзя упустить его сейчас. Он неспешно лёг рядом с ним, медленно, чтобы кровать не прогнулась под его весом слишком резко. Максимально осторожно, насколько это в принципе возможно, Союз приобнял почти безвольное тело, прижался к нему с боку и со спины, но не сверху, не нависая. Руки мягко прошлись по чужому животу, даря то самое тепло, которое немец так отчаянно жаждал. — Ванная комната по коридору направо, — спокойно заговорил Союз таким тоном, словно бы собеседник действительно был в состоянии внимать его словам. Сначала нужно закинуть «крючок», сделать нечто такое, что сможет зацепить. Рейх почти помешан на чистоте и перфекционизме, и пусть сам русский слабо понимал это, он знал, что для немца данные вещи крайне важны. Вместо полноценного ответа Третий лишь слабо вздрогнул — получилось, он зацепился. — Но для начала отдохни немного. Повелительная форма глагола, приказ. Однако сказанный всё так же ровно и спокойно, как и всё остальное, без прямого давления. В настолько обессиленном состоянии разум уже не осознаёт то, что происходит, остаётся лишь подсознание. А оно крайне чувствительно именно к эмпатическим приёмам, которыми сейчас можно было воспользоваться. Одна из ладоней скользнула с боков ещё ниже, к зоне паха. Доминация. Чёткое обозначение, кто из них тут главный. Способ крайне грубый, но, на самом деле, весьма эффективный, если воспользоваться им правильно. Третий тихо охнул, ощутив крепкую хватку, но сопротивляться и вырываться не стал, у него банально не хватило сил даже для возникновения желания так сделать. А тратить без надобности истощённые резервные запасы организм не стал — зачем, если нет прямой угрозы не только жизни, но и даже просто возникновению травм? — Эта комната в твоём полном распоряжении. Нотка заботы, нежности. И в голосе, и в самом смысле предложения. Не только прямое позволение находиться тут, в безопасной берлоге, но и мягкий намёк на то, что ему позволят сохранить то, что Рейху так дорого, — свободу действий. Союз прижался чуть плотнее, чуть крепче сжал пальцы на самом уязвимом и самом чувствительном месте… мужчины. Ещё один крайне важный для немца пункт — его не «сдувают», ему позволяют оставаться в том виде и модели самосознания, в котором ему самому удобнее и комфортнее находиться. Ассоциативная цепочка ведь действительно была не такой уж и сложной. Вот та ситуация, которая должна сама собой всплывать в его подсознании. Тут, рядом с ним, в тепле его тела. Только в такой ситуации Третий сможет по-настоящему ощутить то, что так отчаянно ищет, только тут он получит ту самую надёжную оборону, защиту, пусть построенную и не его руками. А сейчас он её получает. Даже не в «награду за выполнение поставленных условий», как раб или собственность, а просто согласно их уговору. Один выполняет свою часть сделки, второй — свою. Взаимовыгодный «компромисс». Новые условия лучше закрепляются, если существует логическая связь с прошлым опытом. Как раньше. Просто капля уважения. Как тогда, в прошлом. Рейх слабо закопошился, а Союз прищурился, наблюдая за его действиями. Непослушными пальцами немец обхватил чужую ладонь, ту, что лежала на его бедре, и потянул её наверх. Русский послушно передвинул конечность туда, куда её потащили, — спроворить тяжёлую руку самостоятельно в текущем состоянии Третий не смог бы. Немец подтянул ладонь ближе к груди, прижал её к себе и попытался сжаться в комок, обнимая живую грелку. После этого он обессиленно выдохнул и, наконец-то, обмяк. Расслабился, совершенно полностью. Действие, которое лучше всяких слов показывало его настоящее, искреннее, непритворное отношение к ситуации. Пусть потом, когда очнётся, он, скорее всего, вновь будет, как и прежде, огрызаться, ворчать и закрываться. Ничего, наличие этого пункта Союза совершенно не злило — он прекрасно осознавал, на что подписывался. Пусть фыркает, сколько хочет. Нельзя приручить дикого зверя, просто посадив его на цепь, надо действовать аккуратнее и тоньше. Нужно приласкать его к рукам, а не бить за любую непокорность. Нужно «воспитывать», но ни в коем случае не «предавать доверие». СССР никуда не спешит, продолжая терпеливо лежать рядом с ним. Для перехода в состояние глубокого сна человеку нужно около двадцати минут. В данной ситуации времени понадобится меньше, но немного подождать всё же придётся. Сначала замедляется дыхание, затем пульс, затем мышцы полностью расслабляются… глаза под закрытыми веками перестают двигаться. Постепенно немец успокоился и утихомирился. Только лишь когда чужое дыхание полностью выровнялось, Союз аккуратно зашевелился. Он осторожно, стараясь не разбудить, выпутался из чужих объятий. Сделать это у него получилось, но вот когда он попытался медленно подняться на ноги, лишившаяся тяжести его тела кровать слегка приподнялась, и Рейх слабо вздрогнул. Вместо себя на роль грелки русский осторожно подсунул в сонные объятия огромное, мягкое одеяло. Третий пробормотал что-то неразборчивое, но явно недовольное, однако, когда его укрыли, он слабо закопошился, в попытке закутаться поплотнее, и мгновенно вырубился обратно.