Противоречивые Чувства

      Первое, что Рейх осознал, — ему было тепло. В смысле не от жара солнца на улице или распирающих волн возбуждения по всему телу, а просто по обыкновенному тепло. Он был укрыт и лежал на огромной подушке, которая была достаточно объёмной, чтобы в неё можно было зарыться всей головой по самую макушку. Однако проснулся он не от этого, а от лёгкого, ненавязчивого присутствия рядом ещё кого-то. — Фриц, — негромко позвал его знакомый голос. Третий почувствовал, как с его лба аккуратно отодвинули растрёпанные пряди волос, очевидно, чтобы открыть вид на лицо. Оставшись без прямой защиты, немец неохотно разлепил веки. — Просыпайся, — тонкие пальцы пропали из поля зрения, предусмотрительно отодвинувшись немного в сторону. — Приведём тебя в порядок, а потом доспишь остальное. Russland. Пришёл всё же, как и обещал. … С чего Третий в принципе допускал возможность того, что парень будет его обманывать? Это же не имело под собой никаких чётких оснований. У молодого русского не было причин идти наперекор всем своим предыдущим поступкам и действиям. В любом случае, раз он тут, значит очередной «визит» закончился. Наконец-то можно выдохнуть спокойно. Опасность миновала, и в ближайшем будущем совершенно точно всё будет нормально. — Встать сможешь? — спросил Россия. — Конечно, — вяло фыркнул немец, приподнимаясь на локтях. Что за глупый вопрос? Ну естественно он сможе-чёрт! Рейх сдавленно охнул. Он действительно попытался встать, но сделал это слишком резко — тупая боль ниже копчика застала его в полный врасплох. Третий напряжённо замер, выгнувшись спиной каким-то странным, неестественным образом, пытаясь найти позу, в которой ему будет легче. Не то чтобы это было прям больно, скорее неприятно. Ну, может… Mist. Всё же это было именно больно, просто ломота казалась очень тупой и тянущейся: в целом-то терпимо, но всё равно противно. Третьего начинало слегка мутить, стоило ему только представить, как именно сейчас выглядит его растянутая задница — наверняка мышцы всё ещё не сомкнулись обратно и на том месте красуется вполне полноценная дыра. Всё же Совок слишком огромен. Впрочем, вскоре ему стало легче — такая резкая вспышка произошла оттого, что он слишком поторопился, а сейчас тело постепенно привыкало. Вторая попытка сесть уже увенчалась успехом, пусть немца и заметно потрясывало. Он растерянно оглянулся по сторонам, пытаясь вспомнить и сообразить, где конкретно он сейчас находится. В комнате царил лёгкий полумрак. На улице за окном солнце уже зашло, наступила ночь, но, видимо, естественного освещения было достаточно, чтобы не погружать обстановку в полнейшую темноту. Когда Рейх напряжённо поднялся, растерянно щуря глаза, Россия щёлкнул переключателем у одной из стен и зажёг верхний свет, давая возможность осмотреться по-нормальному. Было в этой комнате что-то странное, неправильное. Чисто на первый взгляд она казалась абсолютно нормальной, однако какая-то незначительная деталь цепляла взгляд даже тогда, когда сознание не могло понять, что же именно его беспокоит в окружающей обстановке: она была пустой. Не буквально, тут присутствовал целый набор мебели, состоящий из пары стульев, нескольких комодов и тумбочек, одинокой лампы, огромного шкафа для одежды и, собственно говоря, кровати. Стены были обклеены блёклыми обоями, но кроме них никаких других украшений не наблюдалось. Тут в принципе никаких других вещей больше не оказалось: ни условных картин, ни штор на окне, ни зеркала, ни просто мелких бытовых вещей, на подобие элементов туалета или одежды. Общая обстановка представляла собой нечто настолько минималистическое, насколько вообще возможно. Словно бы комнату специально обставляли так, чтобы чисто визуально она дотягивала до средней отметки «норма», однако при этом она совершенно точно не была… жилой? Точно, вот оно, именно это цепляло его внимание. Тут не жили, в лучшем случае лишь ночевали. Более или менее сориентировавшись в обстановке, Третий слабо зашевелился. Двигался он довольно медленно, заставляя шевелиться слегка затёкшие мышцы. Немец аккуратно, стараясь лишний раз не беспокоить ноющую точку, переместился к самому краю огромной кровати, свесив ноги вниз. В процессе возни с него частично сползло одеяло, оголив плечи и грудь. Стоило только обнажённому телу оказаться в прямом контакте с воздухом помещения, как оно мгновенно содрогнулось и покрылось мурашками. Тут не было откровенно холодно, просто на контрасте разница оказалась довольно заметной. Запоздало спохватившись, немец уставился на собственный живот, который, как ему помнилось, должен был быть заляпанным мерзкими и липкими подтёками уже давно высохшей жидкости. Только осознав её отсутствие, он сообразил, что в принципе был относительно сухим. Даже глаза почти не опухли и не слиплись от слёз, потому что их вовремя вытерли. По этой же причине ему было и тепло во сне — он не мёрз от излишней влаги. РСФСР терпеливо ждал, стоя чуть в стороне, пока немец придёт в себя в достаточной степени. — Веди, — устало отозвался Рейх. Парень мгновенно оказался рядом, мягко подхватил его под локоть и потянул наверх, помогая встать на ноги. Одеяло опасливо соскользнуло вниз, рискуя открыть обнажённое тело полностью, и немец невольно схватился за него, предотвращая это. — Возьми с собой, — вдруг предложил парень. Он помог удержать тяжёлую вещь на весу. — Всё равно весь комплект менять. А одежду я тебе позже принесу. Третий согласно кивнул, неловко закутываясь в кокон временной защиты. Он накинул его себе на плечи, как плащ, позволяя подолу свободно стелиться по полу. Полученная возможность не открывать полностью свой убогий вид чужим глазам благоприятно сказалась на его шатком состоянии. Кое-как поднявшись, немец напряжённо застыл. Его всего трясло от пережитого стресса, колени ходили ходуном против воли, а ноги подгибались от слабости. Тупая пульсация чуть ниже копчика частично парализовала всю нижнюю половину тела. Если просто удерживать себя в вертикальном положении он был вполне в состоянии, то вот перспектива куда-то идти уже вызывала некоторые сомнения. — Обопрись на меня, — раздался спокойный голос рядом. — Доведу тебя до уборной, а там уже сам справишься, ладно? Сначала Рейх хотел лишь огрызнуться и даже слегка оттолкнул от себя парня в сторону, но только лишь он попытался сделать шаг… Упасть ему не дали только чужие руки. Смирившись с положением, немец всё же позволил подхватить себя. — Нам сюда, — русский мотнул головой в направлении коридора. — Идём. Стоило только выйти из спальни, как Russland внезапно начал говорить непривычно тихо. Он не шептал, но всё равно разговаривал как-то приглушённо. — Глобальная планировка тут не сильно поменялась, место не резиновое… В коридоре оказалось совсем темно: искусственный свет здесь не горел, а окон наружу не было. С одной из сторон располагался выход, однако, логично, потянули его в совершенно противоположном направлении. Немного расходившись, Рейх начал чувствовать себя чуть лучше. Он всё же отклонился от молодого русского, оставшись стоять самостоятельно. Парень окинул его оценивающим взглядом, но, убедившись, что подопечный действительно способен удержаться на ногах, отпустил его. — Нам нужно направо, — вполголоса пояснил РСФСР. Он прошёл немного вперёд, поманив его за собой. Почти ровно посреди пролёта была ещё одна комната, из которой бил свет, вот только она располагалась с левой стороны. У неё не было полноценной двери, лишь пустой проход. До поворота Россия шёл спокойно, а вот этот промежуток как-то очень быстро проскочил. То, что там был кабинет Совка, немец сообразил ещё до того, как сам приблизился достаточно близко, чтобы заглянуть внутрь. Рейх невольно замер. Ему хватило лишь одного быстрого, секундного взгляда, чтобы понять — конкретно тут вообще почти ничего не изменилось. Это был всё тот же зал, один в один, почти абсолютная копия того самого, который был десятки лет назад. Те же полки, заставленные кучей самых разнообразных предметов, точно такой же диван с небольшим чайным столиком перед ним, точно такой же огромный, деревянный стол, как всегда заваленный тоннами бумаг. И Союз сидел за ним точно так же, как и много лет назад, — склонившись над очередным отчётом, чуть-чуть хмурясь, а его голубой глаз, холодно сверкая в свете лампы, скользил по строчкам листа в его руках… вдруг немца резко дёрнули в сторону. Ровно за мгновение до того, как старший из русских, словно бы почувствовав, что его разглядывают, поднял свой взгляд наверх. — Сюда иди, говорю! — приглушённо прошипел РСФСР, утягивая его дальше, обратно в темноту коридора. — Нашёл время пялиться, не отвлекай Отца от работы! Третий растерянно уставился на парня — за всё время их вынужденного общения Russland крайне редко повышал на него голос, а сейчас произошло именно это. Если так подумать, пацан в принципе вёл себя как-то немного нервно, дёргано. То ли потому что волновался, то ли ещё по какой-то причине. Осознав, что он действительно несколько перегнул, Россия виновато сконфузился. — Извини, — произнёс он. — Просто… правда, не стоит мешать. Пойдём дальше. Понимая, что в целом-то молодой русский прав и лучше не привлекать внимание Союза лишний раз, особенно находясь в его личном доме, Рейх кивнул. — Ничего, — отозвался он. Почему-то немец и сам произнёс это несколько тише, чем обычно. РСФСР неловко улыбнулся ему. Он мотнул головой, указывая дальнейший путь. Третий послушно двинулся следом, лишь на пару мгновений невольно обернувшись назад через плечо. Кабинет Совка действительно был крайне похож на свою старую версию, вот только, кажется, граммофона немец там не увидел. Раньше прибор стоял на отдельной почётной подставке, отодвинутый ближе к окну, чтобы не мешаться свободным перемещениям. Возможно, он его просто не заметил? Когда Рейх гостил у СССР раньше, тот неизменно ставил очередную пластинку для лёгкого фонового шума в условиях излишне тихой обстановки загорода. Музыка повторялась крайне редко: у русского имелась настоящая коллекция записанных сборников. Однако сейчас во всём здании висела практически гробовая тишина. Даже обычные шаги по полу отдавались лёгким эхом, настолько тихо тут казалось. По этой же причине и полушептания вместо полноценной речи казались достаточно громкими, чтобы отлично разбирать слова собеседника. Наконец-то добравшись до намеченной цели, Россия щёлкнул очередным переключателем на стене, зажигая свет внутри комнаты. Затем он открыл дверь и отступил на пару шагов в сторону, приглашающе махнув рукой, как бы зовя немца на оценку. Третий настороженно продвинулся ближе. — Ого, — невольно вырвалось из него. Ванная оказалась на удивление красивой. Ну, относительно, конечно, но пол здесь был выложен кафелем, а стены плиткой. Очевидно далеко не самыми роскошными, какие могли быть, но, пожалуй, обстановка действительно смотрелась относительно достойно и прилично. Однако удивило немца не всё это, а кое-что гораздо более прозаичное и приземлённое. — Неужели Совок всё же провёл к себе водопровод? — спросил он, не удержав лёгкую издёвку в голосе. — Мне казалось, этого никогда не произойдёт. РСФСР, словно не заметив явного сарказма, весь как-то распрямился, гордо расправив плечи, визуально резко став гораздо выше, чем обычно. — Моя заслуга, — улыбнулся парень. — Ещё бы газ завести, было бы прям совсем по красоте, но тянуть его сюда далековато… Зато мы поставили котёл, так что теперь тут даже нормальное отопление есть! Вот только полноценная ванна немного не влезла, поэтому здесь только душ. Третий ещё раз оценивающе осмотрел обстановку. Слово «немного», очевидно, подразумевало собой то, что «в эту крохотную комнатку чисто физически нельзя было вместить огромную чугунную чашу». Впрочем, к тесноте ему явно не привыкать и всё могло быть гораздо хуже. Наверное, в каком-то смысле душ — это даже хорошо. Мыть ванну у него не было сил: ни моральных, ни физических. — Ладно, плескайся, — произнёс Россия, пропуская его. — Я принесу тебе что-нибудь накинуть. Согласно кивнув, Рейх в одиночестве зашёл внутрь, прикрыв за собой дверь. Не особо церемонясь, он скинул одеяло с плеч прямо на пол, а затем ненадолго замер, заметив собственное отражение над раковиной. На его шее не было никаких засосов или кровоточащих отметин, на рёбрах не видно синяков. Немец немного растерянно провёл ладонью по боковой части торса, неспешно дойдя до выпирающих тазовых костей. Откровенно говоря, тут всё же нашлась пара небольших синих пятен, но они не болели. Это несколько… удивляло. Совок же совершенно точно и потаскать его успел, и в хватке своей держал, не давая вырваться или отклониться. Однако излишне ярких следов насилия практически не осталось. Видимо, он вправду старался делать это достаточно аккуратно. Словно бы все его слова действительно являлись стопроцентной правдой и никакого «подвоха» тут изначально не предполагалось. Осознав, в какую именно сторону свернули его мысли, Третий резко замотал головой — нет, нет, нельзя расслабляться. Если ничего не произошло до сих пор, это лишь значит то, что оно произойдёт позже. В попытке отвлечься от нервирующих размышлений, немец шагнул в душевую. Она была отделена от остального помещения вполне полноценной стенкой, сделанной из очень толстого, матового, непрозрачного стекла, образуя таким образом крохотный закуток. Наличие тёплой воды уже даже не удивило — это показалось чем-то вполне естественным. Мыл тело он быстро, стараясь как можно меньше акцентировать внимание на отдельных действиях. Пытался не вспоминать, каково было ощущать прикосновение чужих рук на каждом отдельном участке кожи. Благо по большей части всё, что требовалось, — это просто смыть остатки пота и грязи: основную часть работы уже сделали за него. Закончив тщательно соскребать с себя всевозможные пятна, Рейх осторожно переступил через крохотный порог, отделяющий душевую. Будучи мокрым, кафель показался ему скользким. Первым, что бросилось в глаза, когда он вылез, — это то, что с пола исчезло скомканное одеяло. Вместо него Russland заботливо оставил полотенце и сложенную аккуратной стопочкой одежду, ту же самую, в которой его привели в это место. Третий неуверенно взял в руки немного помятую рубашку. Наверное, её стоило бы уже постирать, она довольно поношена. Немец устало вздохнул — как же, оказывается, утомительно постоянно следить за этим. Ладно, на этот раз он перетерпит; видимо, пацану больше нечего предложить ему в этом доме, раз принёс он именно это. Выходить из ванной обнажённым Рейх категорически отказывался. Он вытер остатки воды с тела так хорошо, как только мог, однако натянуть одеяние на всё ещё слегка влажную кожу оказалось немного проблематично. На волосы единственного полотенца уже не хватило, они остались чуть мокрыми, слипшимися в отдельные беспорядочные пряди. Выйдя обратно в коридор, немец неуверенно оглянулся. В доме стало совсем темно, а с той стороны, откуда его привели, свет горел только в кабинете Совка. Вот только заходить туда не было никакого желания, поэтому Третий повернул голову в другом направлении — там находилась ещё одна дверь, сквозь которую лился свет. Логично рассудив, что, видимо, именно там сейчас находится молодой русский, Рейх направился туда. Россия действительно обнаружился тут. Услышав лёгкий скрип приоткрытой двери, тот обернулся на него, оторвавшись от своего текущего занятия — парень заваривал чай. — О, проходи, располагайся, — улыбнулся он. Комната оказалась кухней. В отличие от аналогичного помещения в квартире, здесь стол располагался прямо посередине помещения, занимая собой добрую половину всего доступного пространства. Будучи овальной формы, он явно был рассчитан на целую толпу народа. Немец окинул открывшуюся картину нервным взглядом: тут не было условно-безопасного «уголка», в который бы можно было забиться. Решив, что в такой ситуации будет лучше сесть ближе к единственному доступному выходу, чем спиной к тупику, Третий напряжённо опустился на ближайший стул. В первую секунду он невольно выгнулся в пояснице, опасаясь, что стоит только сесть, как его пронзит боль. Однако острой вспышки удалось избежать, и, немного неуютно поёрзав, он смог пристроиться более или менее комфортно. Заняв выбранное место, немец скосил взгляд на копошащегося у полок РСФСР. Заварочный чайничек он уже залил кипятком, но сейчас парень почему-то был занят тем, что доставал из шкафа некоторые банки, аккуратно отмерял ложечкой их содержимое и засыпал отобранные горсти сразу в кружку. Заметив повышенное внимание к своим действиям, русский пояснил: — Это для бати. Я ему всегда отдельный готовлю. Видимо, в разных контейнерах хранились разные травы, которые Россия смешивал то ли в какой-то определённой пропорции, то ли последовательности. Закончив возиться с этим, он залил получившийся напиток кипятком и оставил настаиваться. Для себя же и для гостя он разлил другой, из заварника. — Слушай, Ганс… — произнёс парень, протягивая немцу чай. Сразу продолжать фразу он не стал, напряжённо замерев и как-то странно замявшись на пару секунд. — В общем, это не совсем «правила», а скорее «рекомендации», — он выделил кавычки пальцами. — Но я крайне настоятельно советую меня выслушать. Рейх вопросительно приподнял брови. — Во-первых, не шуми тут. В смысле вообще никак. Закрывай двери, если кипятишь чайник, если включаешь воду, если… да вообще лучше всегда закрывай двери. Даже ходить старайся тише. Во-вторых, не зажигай свет в коридоре. Вообще никогда. В-третьих… Russland поморщился, словно бы ему было неприятно говорить то, что он собирался сказать. Впрочем, он смог переступить через собственные эмоции, а затем… сложил руки перед ним в молитвенном жесте. Немец аж моргнул от удивления. — Я тебя прошу, фриц, серьёзно, блять, прошу, — произнёс он. — Хотя бы только тут постарайся не перечить Отцу. Не спорь с ним, не огрызайся, делай всё, что он скажет… Да-да, у тебя гордость, все дела, понимаю, но хотя бы просто не лезь на рожон специально. Это его личная территория, он тут и Царь и… — вероятно тут должно было быть слово «Бог», но парень почему-то проглотил его. — В общем, просто поверь: в твоём положении это место может стать для тебя лимбом на земле, а может… твоя комната там, в квартире, со всеми текущими составляющими, начнёт казаться тебе раем. Немец заметно нахмурился, выслушивая речь. Целый список новых ограничений, который на него вывалили, мгновенно вызвал подсознательное отторжение. Однако, с другой стороны, РСФСР очевидно не собирался заставлять его выполнять всё это. Что это вообще такое, какие-то спусковые крючки для Союза? Которые раздражают его? Рейх совершенно точно не собирался строить из себя маленькую, слабую, беззащитную мышку, кротко поджимающую хвостик перед хозяином дома, но… наверное, пропускать подобное мимо ушей тоже не стоит. — Я учту, — в итоге скупо отозвался немец. Даже если он не обещает действительно выполнять все пункты по списку, он хотя бы не игнорирует сказанные слова предостережения. — Хорошо, — явно облегчённо выдохнул парень. — Этого более чем достаточно. Россия тоже опустился за стол, первым делом сразу притягивая к себе сахарницу. Отобрав ровно четыре ложки сладости, он откинулся на спинку стула, расслабленно сложив выпрямленные ноги прямо на столешницу. Видимо, тут он ощущал себя достаточно комфортно, чтобы позволить себе такую наглость в нарушении этикета. Немец же, пока не торопясь пить, немного отрешённо обхватил ладонями выданную ему кружку — большая. У Совка они и раньше были только вот такие, огромные. Словно бы в противовес малюсеньким европейским чашечкам, принятыми как стандарт в любом приличном сервизе. Ещё забавнее данное наблюдение становилось при том, что, в отличие от обоих противоположных сторон, РСФСР у себя использовал нечто среднее между ними — пока ещё скорее чашки, а не кружки, но всё же несколько более высокие и объёмные. Словно бы занимая таким образом некий условный нейтралитет или уравновешивая скошенный баланс. — Я тут надолго? — спросил Третий, поднимая голову. Парень пожал плечами, размешивая сахар. — Не знаю. Нет, наверное, — неуверенно ответил он. — Как захочешь. — Как «я» захочу? — уточнил Рейх, растерянно нахмурившись. — Никто не будет держать тебя тут насильно. Если нужно, я могу вернуть тебя в квартиру. — В квартиру… — повторил за ним немец. — Других вариантов, я так понимаю, не предусмотрено. — Если есть конкретные предложения, то милости просим, — парень кивнул куда-то в сторону выхода в коридор. Не сразу сообразив, что значило данное движение, Рейх растерянно моргнул. Только лишь спустя пару мгновений он догадался, что таким действием ему предлагали обернуться. Единственная возможная причина такой наводки успела сформировать в голове ещё до того, как он полноценно повернул голову. Совок. Немец резко отшатнулся, чуть ли не подскочив на месте. Единственное, что ему помешало это сделать, — это стол, в который он врезался боком. Подавив в себе первую рефлекторную реакцию, Третий напряжённо остался сидеть на месте. Чёрт подери, когда он тут оказался?! Не было же слышно ни приближающихся тяжёлых шагов, ни шелеста скрипящей двери, когда её открыли, чтобы войти. От старшего русского он удосужился лишь короткого, мимолетного внимания. Союз молча шагнул в комнату, пройдя мимо зажавшегося немца, совершенно не реагируя на злой, настороженный взгляд исподлобья в свою сторону. На нём вновь была одета его вечная шинель. Намереваясь забрать приготовленный специально для него напиток, он обогнул стол, встав с другой его стороны так, что почти навязчиво оказался ровно в таком положении, из которого между ним и немцем оставалась условно-разделяющая преграда. Кроме того, Россия вновь словно бы случайно оказался ровно по середине между двумя оппонентами. Рейх с силой сжал пальцы в кулаки, пытаясь удержать свою выдержку в работающем состоянии. Он невольно ожидал, что, после случившегося, в поведении Союза изменится хоть что-то. Может, он резко станет более грубым и потянется к нему с по-хозяйски наглыми прикосновениями или хотя бы начнёт смотреть на него более хищно и жадно, хоть что-нибудь, что можно было бы назвать «предательством» с его стороны. Вполне имеет право на всё это, учитывая, что по сути он всё же добился того, что требовал. Однако, не заметив вообще никаких изменений, Третий ощутил первые признаки подступающей паники. СССР даже за стол так и не опустился, оставшись стоять на небольшом расстоянии, видимо, чтобы не приближаться к нему ближе и не нависать своей тяжёлой тенью. Пересилив волнение, немец заставил себя вытолкнуть сбивчивое: — Т-так и что… что теперь? Совок всё же окинул его ледяным взглядом с едва заметным вопросительным огоньком. — Теперь? — уточнил он. Рейх явственно ощутил, как его тело начало трястись. Пока ещё почти незаметно, но и унять волнение он не мог. Его ведь действительно отымели. Трахнули. Буквально выдолбили из него все эмоции. Стоило лишь вспомнить о произошедшем, как во рту предательски натекла слюна, которую немец запоздало сглотнул. Теперь он уже не мог выкинуть это из головы. Фантомные ощущения постороннего объекта в глотке, когда Совок натягивал его на почти на всю длину своего невьебенно огромного… так, стоп! Ему резко стало душно. Лёгкий тремор превратился в крупную дрожь. Грёбаная пряжка на ремне русского издевательски блестела. Россия застыл немного в стороне, похоже будучи не до конца уверенным, стоит ли ему тут находиться. Немец бросил на него короткий, затравленный взгляд. Факт наличия в комнате взгляда постороннего свидетеля приносил ему явное чувство дискомфорта. Даже при том, что молодой русский, очевидно, имел некоторое влияние на своего отца, по сути выступая ему некой защитой. Союз, проследив за бегающими туда-сюда зрачками, тоже окинул собственного отпрыска холодным взором. Едва заметный немой приказ, и РСФСР тут же поднялся на ноги. «Крепись», — ободряюще подмигнул парень немцу, проходя мимо него в направлении коридора. Рейх скованно кивнул ему. Прежде чем заговорить, он подождал ещё немного времени, чтобы чужие уши действительно пропали из поля прямой слышимости. Только лишь когда донёсся лёгкий хлопок дальней двери наружу, он нервно продолжил: — Т-ты же… п-получил своё… Со стороны русского раздался негромкий вздох. — Третий, ты ведь действительно не какая-то потаскуха… — немец невольно замер. — Чтобы выбрасывать тебя после одного раза. Мои условия ни капли не изменились. Всё же умудрившись поднять глаза достаточно высоко, чтобы посмотреть в лицо напротив, Рейх раздражённо рыкнул: — Н-ну, а кто я тогда для тебя?! Л-любовник? Пассия…? — он принялся перечислять наиболее очевидные варианты. — Грелка в постели для роли гражданской жены?! — Ты накручиваешь, — спокойно отозвался Совок. — Не смей уходить от ответа! СССР задумчиво прищурился. Он шагнул ближе, заставив немца нервно вздрогнуть, и всё же опустился за стол, неспешно устроившись на стуле. — Я не хочу откровенно врать тебе, — заговорил он, сцепив руки перед собой в замок так, словно бы прямо сейчас он находился на каком-то деловом собрании. — Надежда — это самое невыносимое, что в принципе возможно вообразить. Она выворачивает душу наизнанку, уничтожает тебя изнутри. В первую очередь ты всё ещё мой пленник, со всеми вытекающими из этого последствиями. — Я — твоя собственность, — хмуро отозвался немец, вспомнив, как именно с этим Союз когда-то говорил ему просто смириться. — В том числе, — согласно кивнул русский. — Не веди себя так, словно это должно быть в каком-то грёбаном порядке вещей! — выдержка Рейха даже не пыталась сдержать негативные эмоции под контролем — у неё больше не осталось инструментов насильно перекрывать волнующееся течение. — Ты должен понимать: такое просто невозможно искренне принять! — Разумеется, — легко согласился СССР, даже не пытаясь оспорить данное утверждение. Третий почти взвыл: да что ж это такое?! Почему он не спорит с ним, почему не пытается навязать свою волю? Почему он настолько спокоен, в конце-то концов? Совок словно бы даже не пытается открыто навязывать ему что-либо, и именно из-за этого возникало то самое лёгкое пассивное давление, противиться которому труднее с каждой секундой времени. — Рейх, позволь задать один вопрос, — вдруг произнёс русский, впервые за долгое время проявив инициативу в диалоге. — В целом, мне даже ответ от тебя не нужен, однако я считаю это достаточно важным моментом, чтобы поднять его на рассмотрение. Немец неуверенно замялся, совершенно не представляя, как лучше на это отреагировать. Очевидно, Союз решил атаковать его с какой-то определённой целью и это может быть по-настоящему опасно. Однако русский не продолжил говорить дальше, ожидая хотя бы формального разрешения это сделать, видимо, для того, чтобы дать ему возможность собраться с силами. Взвесив риски, Третий настороженно кивнул. — Неужели ты действительно, в смысле реально считаешь, что тогда, в прошлый раз, в 33-м году… — он сделал короткую интригующую паузу. — Я оттолкнул тебя именно по той причине, что ты мне безразличен? Немец резко застыл. На самом деле, он никогда не размышлял о нечто подобном осознанно — слишком сильную боль причиняли одни лишь мысли, одни лишь фантомные воспоминания в эту сторону. Однако, когда ему поставили настолько прямой вопрос, мозгу уже не удалось отвертеться от неразрешимой проблемы, в итоге оказавшись вынужденным рассмотреть ситуацию подробнее. Ну, как бы… да? Да, разумеется, какой ещё может быть причина? С его стороны это же было почти полноценное предложение? Признание, может быть? Пусть действие было совершенно под влиянием крепкой дозы алкоголя и воздействием постоянного, хронического стресса, это явно было проявлением определённой степени доверия. Прямой шаг к возможности более… близких во всех смыслах отношений. Рейх сам затруднялся сформулировать чем же конкретно являлись его тогдашние действия. Однако то, что точно не поддавалась никаким долям сомнения или скептицизма, — это точный, чёткий, совершенно очевидный, стопроцентный отказ. Чёрт подери, его буквально выкинули за шкирку на мороз, на улицу, как ещё это можно было истолковать?! Разумеется, это было сделано именно потому, что ничего ответного со стороны русского по отношению к нему просто не могло быть! Наблюдавший за ним Союз тяжело вздохнул — его догадки наконец-то, спустя столько лет, получили прямое подтверждение. До сегодняшнего дня он мог лишь предполагать о мотивах и причинах столь мучительной, столь болезненной реакции немца на произошедшее тогда, пусть постфактум они и были достаточно очевидны. Им действительно нужно было поговорить. — «Добровольное согласие», — сухо произнёс он термин. Всего два слова, и Третий дёрнулся так, словно бы ему со всей силы врезали полноценную пощёчину. — Ты бы залете… — договорить русский не успел, как его прервал грохот резкого удара кулаком по столу. Не имея возможности задеть противника напрямую, Рейх сделал то единственное проявление защитной агрессии, которое ему оставалось. СССР ни на миллиметр не дёрнулся от громкого звука, не шелохнулся, просто оборвал так и не произнесённое слово до конца. На пару мгновений в комнате повисла звонкая тишина. Благодаря ей следующие слова казались ещё более чеканными и яркими. — Ты только что пережил революцию, — медленно, с расстановкой продолжил говорить Союз. — Сменил себе флаг, идеологию, сбросил оковы Версальского Договора, начал выходить из тотального кризиса… и всё для чего? Чтобы тут же лечь под другую страну и выносить нежеланного ребёнка ещё р… — ЗАМОЛЧИ!!! Немец вскочил на ноги, отшатнулся от него так, словно бы ему действительно врезали прямо по лицу, хотя никакого физического рукоприкладства на самом деле не было. Рейха заметно трясло, его дыхание сбилось, стало быстрым, прерывистым, очень тяжёлым. Глаза невольно распахнулись от ужаса осознания. — Я не мог так поступить, — чётко и ровно заявил Союз. Его ледяной глаз на мгновение вспыхнул тем же самым огоньком глубокой печали, как тогда, раньше. — Только не с тобой. Произнесённые слова оказались подобны последнему гвоздю, вбитому в крышку гроба, последней каплей в чашу терпения. Они выбили всю почву из-под ног, вдарили прямо в голову, с глухим хрустом болезненно вправили что-то сломанное внутри него. Третий судорожно попятился назад, в какой-то момент уткнувшись спиной в препятствие. Вот только на этот раз это был не тупик, а всего лишь косяк двери. Совершенно не осознавая, что конкретно он делает, он выскочил в коридор и, шатаясь, бросился вперёд. В этот момент ему уже было совершенно не важно, насколько жалко выглядит его буквальный побег от врага. Ему просто хотелось уйти, скрыться, спрятаться от прожигающего до самой глубины души взгляда. Деться хоть куда-нибудь, провалиться, да хоть сквозь землю, лишь бы только сбежать от собственной совести. Однако, когда на его пути возникла небольшая развилка, выбор: либо свернуть направо, в выделенную ему спальню, либо направиться по прямой, на улицу, в мрак и холод ночи, его ноги сами собой свернули с более очевидного варианта, заскочив в комнату. В попытке защитить себя хоть как-то, немец резко захлопнул за собой дверь, со всей силы прижавшись к ней спиной, уперевшись ногами в пол для более устойчивой позиции. Что конкретно он только что сделал, Рейх осознал уже после свершённого действия. Он же собственноручно запер себя в ловушке — другого выхода отсюда не было. Немец обессиленно осел на пол, отчаянно вцепившись в собственные волосы: ему ведь некуда бежать. В смысле буквально, даже если бы он вырвался наружу, на улицу, бежать ему некуда. Он на чужой территории, он в любом случае находится в капкане, в западне. Ведь на самом деле его клеткой являются далеко не стены здания или замки на дверях, и даже не странные действия его пленителя, а банальные условия сложившейся ситуации. Он никто, в самом буквальном смысле данной фразы. Его в принципе уже не должно существовать, он поставил на войну всё, что имел, и разгромно проиграл. — Рейх, — раздался слегка приглушённый голос по ту сторону двери. Очнувшись от короткого ступора, Третий испуганно дёрнулся, вновь из-за всех сил уперевшись в последнюю преграду, которая защищала его. Где-то на краю сознания он ещё понимал бессмысленность данных действий. Если Союз захочет войти в комнату, его не остановят ни хрупкие деревянные доски, ни жалкое сопротивление немца. Это не имело никакого рационального или логического смысла, так почему он всё ещё продолжает бороться? Ручка действительно повернулась, когда её попытались открыть с другой стороны, но, встретив сопротивление, напор отступил. Вместо попытки прорваться силой, раздался лишь приглушённый шелест, когда… СССР тоже опустился на пол? — Позволь мне войти, — голос раздался примерно на одном уровне с немцем, что чётко указывало на правильность его догадки. — В прошлый раз я отпустил тебя, это было моей ошибкой. Повторять её я не собираюсь. Сказанные слова с трудом дорвались до слуха сквозь мутную пелену. Она была хорошо ему знакома: истерика. Та самая, которая приходит в самый неподходящий, в самый важный момент, именно тогда, когда ему жизненно необходимо сохранять разум чистым, она разрушает последние попытки оставаться в сознании. Раньше только Веймар была ответственная за эту черту их поведения, только она была настолько беспомощна, что постоянно впадала в них. Теперь же, когда подобное чувство полноценно овладело и «Рейхом» тоже, сознание прожгло всего одно-единственное слово: позор. Он слабак, ничтожество, жалкое посмешище, только и годное на то, чтобы ублажать своих покровителей. Кое-как поднявшись обратно на ноги, немец, пошатываясь, шагнул куда-то вперёд. У него уже не было хоть какой-то цели, даже сбежать или спрятаться, он просто потерянно направился в пустоту темноты комнаты, совершенно не представляя, что делать дальше. Только лишь тихий скрип открывающейся двери оказался достаточно сильным стрессором, чтобы заставить его обернуться. Когда в полумраке сверкнул холодный огонёк голубого глаза, новая волна истерики накрыла его с головой. Позор, позор, позор! Прямо при свидетеле! Это было так унизительно! — Не… не смотри на меня…! — хрипло выкрикнул Третий, пытаясь спрятаться от ледяного ока за собственными руками, совершенно не отдавая себе отсчёта в действиях. — Не смей смотреть на меня!!! Наперекор сказанному, Союз резко приблизился к нему вплотную, пытаясь поймать немца в захват. Тот отчаянно отшатнулся от него, метнулся куда-то в сторону, но мощные пальцы сомкнулись стальной хваткой на его запястье. Третий дёрнулся изо всех сил, пытаясь вырваться, но вторая ладонь схватила его, а затем его резко притянули вплотную. — Я не смотрю, — вдруг сказал русский. — Слышишь? — Рейх растерянно замер. — Я не смотрю на тебя. С невероятным трудом удерживая себя на самой грани, немец неуверенно поднял голову. Чисто-формально СССР действительно не смотрел на него. Он насильно прижал его так, чтобы сгорбившийся немец утыкался лицом прямо в его грудь, частично оказавшись в объятьях запаха тяжёлой шинели. При этом взгляд русского смотрел ровно и прямо перед собой, не опускаясь вниз. Таким образом, Рейх оказался в слепой для него зоне — из такой позы русский реально не видел его. Каким бы абсурдным ни был данный обоснуй, какого-то чёрта его оказалось вполне достаточно, чтобы частично усмирить обострённую панику. Получив хоть какой-то уступ, за который можно цепляться, немец растерянно обхватил руками собственные плечи, стиснув пальцы до побелевших костяшек, пытаясь ещё сильнее забиться в ту узкую нишу, которая спасала его от уничтожающего позора. Слабые ноги подкосились, но крепкая хватка не дала ему упасть. Почувствовав, как трясущееся тело обмякло, русский аккуратно опустился на колени, тем самым позволяя немцу осесть на пол. Оказавшись в относительно стабильном положении, Рейх застыл каменной статуей. Его глаза были широко распахнуты от дикого, животного ужаса. Если так подумать, он ведь всегда был излишне эмоциональным, с самого начала, он таким сформировался. Позже ему было проще приписывать эту черту Веймар, а не себе, как бы абстрагируясь от реальности, но даже сам Третий никогда не смел отрицать, что Республика являлась его неотъемлемой частью. Да, слабой частью, бесполезной, даже вредной, такой, от которой хотелось избавиться. Однако сделать это невозможно чисто физически, она всё равно оставалась с ним единым целым. В политике такая черта личности является прямым билетом в забвение. Эмоции выдают твои мысли, твои намерения, позволяют читать тебя, управлять тобой, манипулировать, шантажировать. Они опасны. Осознав наличие данного недостатка, немец невольно начал пытаться от него избавиться. Он принялся подавлять это в себе, дрессировал собственное тело и лицо не выдавать мысли. Изучал, как ведут себя другие, более успешные и влиятельные страны, благо подходящих примеров перед глазами у него было навалом. Это принесло свои плоды, разумеется. Вот только проблема была в том, что в итоге он научился скрывать эмоции, научился частично манипулировать ими, переправлять из одного русла в другое, чтобы превратить, например, страх и отчаяние в агрессию, в нападение. Он смог построить систему, которая позволяла ему контролировать их, но не избавляла от них полностью. Как бы усердно он ни пытался строить из себя кусок льда, который, как казалось со стороны, не испытывает ничего по-настоящему сильного вовсе, он всё равно ощущал их. В итоге получившийся эффект вышел ровно наоборот ожидаемому: чем сильнее он стискивал себя в узде, чем дольше пытался удержаться в строго ограниченных рамках, тем быстрее излишки капель начинали скапливаться, переливаясь за края любой преграды. Было лишь вопросом времени, когда конкретно вся эта шаткая конструкция рухнет окончательно. Теперь же, когда первые волны цунами от прорыва плотины уже прошлись по его сознанию всесносящим на своём пути шквалом, осталось лишь небольшое, спокойное течение. Как бы забавно это ни казалось, но контролировать более тихий ход источника оказалось гораздо проще. Не нужно было даже строить никаких сложных искусственных ограничений, было достаточно лишь слегка изгибать русло в нужную сторону, чтобы естественный поток сам проложил наиболее оптимальный путь до цели. — Почему… — с трудом заговорил Рейх, разрывая повисшую тишину. — Почему ты весь такой… такой… идеальный? — смог он, наконец-то, сформулировать свои перемешанные, противоречащие друг другу чувства. — «Идеальный»? — в голосе русского мелькнула нотка удивления. — Ты… ты сильный… — сбивчиво продолжил Третий. — Можешь стоять против всего мира в одиночку, можешь диктовать свои правила, — с каждым сказанным словом его речь становилась всё более твёрдой и уверенной. — У тебя есть идеалы, свои идеалы, не такие, как у всех, ты способен отстаивать собственные убеждения, несмотря ни на что. Ничего не боишься, тебя не запугать, не пошатнуть, не сбить с ног. СССР с лёгким любопытством прищурился, продолжая внимать бьющему потоку чужой речи. — И ты мощный. Большой, огромный, тяжёлый. Широкоплечный, мускулистый… сильный, — снова повторил он ранее сказанное слово. Вот оно, вот что было самым важным различием между ними. Именно оно являлось главным противопоставлением. — Я… как же я… чёрт, — вновь принялся нервно бормотать немец. Нужная фраза никак не могла окончательно сформироваться в его полуразрушенном сознании. — Как же я тебя… тебя… ненавижу, — почему-то произнести вслух нечто, абсолютно противоположное по своему смыслу, оказалось гораздо проще. Найдя хоть что-то более или менее оформленное, он отчаянно вцепился в это. — Ненавижу, ненавижу… — принялся повторять Рейх, словно заведённый, словно бы пытался убедить, в первую очередь самого себя, в правдивости данного утверждения. — Ненавижу, ненавижу, НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!!! После последнего громкого выкрика Третий резко замолчал. Всё его тело продолжала бить крупная дрожь. Пождав ещё немного, но так и не заметив продолжения активности, Союз осторожно зашевелился. Он аккуратно приобнял худое тело, попытавшись притянуть немца к себе. К удивлению, тот даже не стал сопротивляться, обессиленно завалившись плечом о предоставленную опору. — Я вовсе не идеален, — мягко произнёс русский. Его голос был сух, спокоен и абсолютно серьёзен. — Никто из нас не может быть идеальным. Третий измученно прикрыл опухшие глаза, невольно пытаясь прижаться к живой печке как можно ближе. Тот факт, что почти откровенное обожествление собственной личности совершенно не будило в Совке хоть каплю самовлюблённости или эгоизма, лишь в очередной раз подтверждало все сказанные в его адрес слова. В каком-то смысле СССР в принципе являлся его полной противоположностью. И везде, где сам Рейх имел какую-то слабость, русский имел несравнимое преимущество. Он был лучше него, лучше во всём. Недостижимый идеал. — Сейчас идёт лето 1954-го года, — вдруг произнёс Союз. — Рейх, война закончилась уже как девять лет. Прошлое свершилось, его не изменить, всё, хватит, уймись. Немец растерянно моргнул. До затуманенного сознания так и не дошло осознание того, сколько же именно времени длится его персональный кошмар. Однако он всё же нашёл в себе силы тихо заговорить: — Какое… какое в принципе может быть будущее у проигравшего? Вопрос несколько удивил русского, однако он всё же осторожно ответил. — Будущего не будет только в том случае, если вдруг и неожиданно случится полный конец света, когда не останется вообще ничего. Так сильно нам повезти не может. — Я… я не могу больше… — еле-еле слышно прошептал немец. — Не могу, не выдерживаю… Хочу просто поставить жирную точку в конце. Так, словно бы это типичная история, которая подчиняется строго выверенной структуре. Просто кульминация, пролог и занавес. Всё, рассказ закончился, а вместе с ним закончился бы и бесконечно преследующий его, всепожирающий позор собственной никчёмности. — Это было бы весьма удобно, — заметил Союз. — Словно книга, которая заканчивается после финальной сцены. Вот только в жизни это так не работает. Насколько бы ужасной ни была ситуация, завтра всё равно наступит, чтобы ты ни делал. И когда придёт рассвет, всё равно придётся что-то делать или что-то решать. От этого не убежать и не спрятаться. — Сдохнуть было бы гораздо проще… — Пожалуй, — легко согласился русский. — Вот только толку-то от этого? Совершенно бессмысленное дерьмо. Рейх слабо усмехнулся — ему действительно показалось это забавным. — И вправду… Он обессиленно прикрыл глаза. Каким-то невероятным образом Совок умудрился остановить накручивающиеся обороты его нервного срыва прямо во время стремительного спуска под горку. Теперь же, когда паника вперемешку с истерикой утихли, осталась лишь умиротворяющая пустота. — Я устал, — вдруг честно признался Рейх. — Устал вечно бояться, вечно бороться. Такое ощущение, будто делаю это просто по привычке. Словно машина, которую забыли вовремя отключить. — У тебя есть возможность остановить это. Очевидно сейчас русский весьма прямолинейно напомнил ему о предложенной им «сделке». Действительно, всё ведь так просто. Если будешь выполнять мои условия, я буду выполнять твои. Услуга за услугу, удовольствие за удовольствие. Равнозначный обмен. Немец измучено покачал головой. — Я не верю тебе, — произнёс он максимально банальную, но оттого не менее значимую причину своего отторжения. — Ты и не обязан. И вправду, не обязан ведь. Это не является очередным «долгом» для него. Свою последнюю цену он заплатил тем, что подписал капитуляцию. Это решение полностью снимало с него все старые проценты и, одновременно, являлось платой за последнюю принятую им сделку в статусе воплощения страны. Как-то некстати в его голове всплыло осознание, что текущий момент был бы самым удачным для того, чтобы нанести ему удар прямо в сердце. У него совершенно нет сил сопротивляться, реши Совок действовать сейчас, он бы его уничтожил. А что, если никакого «предательства» изначально никогда и не предполагалось? Это же он сам, по сути, надумал такой вариант событий. Посчитал его самым логичным и эффективным в данной ситуации. Вбил это себе в голову, поверил и начал ещё сильнее закручивать новообразованную петлю. Вот только… если бы Союз в принципе всегда поступал исключительно «эффективно» и «рационально», он бы никогда не был настолько непредсказуем. Именно в этом заключается одна из его основных особенностей: никто на всём белом свете даже не представляет, что конкретно творится за этой стеной непроглядного льда. Чёрт подери, Рейх и войну-то проиграл в том числе благодаря именно этому: он банально не смог предвидеть некоторые стратегические и логистические решения своего оппонента. Так с чего он в принципе решил, что смог разгадать очередную авантюру русского? Союз сказал, что он хочет отомстить ему. А ещё он говорил, что «ему даже ничего делать не надо, ибо немец сам загоняет себя в тупик». Если попытаться полностью сломать так до конца и не сложившийся пазл, а затем вновь подробнее рассмотреть отдельные его кусочки, то можно было обнаружить, что, оказывается, всё это время он пытался вертеть перевёрнутыми детальками. Осознав, что, затихнув, на него навалилась просто невыносимая усталость и сейчас он рискует заснуть прямо в кольце чужих рук, немец заставил себя встряхнуть головой и разлепить веки. Он вяло закопошился, в попытке выпутаться. Тело подчинялось очень неохотно, конечности двигались с огромным трудом, у него не было сил. Однако данный аргумент никогда не являлся для него достаточно весомым, чтобы сдаваться, поэтому Рейх всё же заставил себя подняться. Сделать это у него получилось, только лишь оперевшись рукой о крепкое плечо русского. Совок не стал его останавливать, но и помогать тоже не спешил. Слегка пошатываясь на вялых ногах, Третий всё же распрямился во весь рост. — Уйди, — то ли мнимо приказал, то ли неловко попросил он. — Дай мне отдохнуть. СССР кивнул, тоже поднимаясь на ноги. — Хорошо, — согласился он. — Спокойной ночи. На аккуратно застеленную кровать Рейх скорее рухнул, чем лёг. Простыни оказались невероятно свежими, неужели чистые? Действительно, чистые и новые. Видимо, Russland предусмотрительно постарался. Любопытная всё же у них особенность менталитета: русские желают друг другу спокойной ночи, а не хорошей. Пожалуй, ему вправду этого хотелось. Просто успокоиться, просто расслабиться, просто почувствовать себя в безопасности. Ну хоть один, нормальный, полноценный раз в его жалкой, ничтожной жизни. До чего же мелочная, глупая мечта, несбыточное желание: всего лишь ощутить покой. Третий придирчиво поёрзал, невольно сворачиваясь в клубок, пытаясь устроиться поудобнее. Во всём доме было очень тихо. Заботливо подготовленное одеяло согревало, даря мягкое тепло. Глаза закрылись сами собой, а сознание плавно погрузилось в глубокий сон.

***

      Союз, устроившись сидя прямо на ступеньках крыльца снаружи, наконец-то затянулся столь желанным горьким дымом и смог расслабленно выдохнуть. Что ж, оно того стоило. Всех потраченных усилий и нервов. Определённо. Он всё ещё осторожно «поддерживал» состояние немца, стараясь отгородить его сознание собственным весом. Так, чтобы вообще никто не мог ни ощутить его, ни заметить. Конечно, сюда, в самый центр его территорий, никто из других воплощений не мог заглянуть даже чисто теоретически, но одно дело иметь данный факт на руках и совершенно другое — пытаться убедить в этом чужую обострённую паранойю. Особенно при том, что у Третьего действительно не было ни единой причины верить или доверять его словам. Стряхнув кончик сгоревшего пепла, краем глаза СССР заметил лёгкую тень движения в темноте. — Как прошло? — осторожно поинтересовался Россия, подойдя ближе. Принцип концепции того, что никакие другие страны не смогут следить за немцем, предполагал за собой и то, что он будет «закрыт» даже для РСФСР. Да что уж там, даже для самого Союза — собственный «размер» несколько мешал ему чётко видеть те вещи, которые находились у него прямо перед глазом, когда те были слишком близко. Гигантский вес, неоспоримо, имел свои преимущества, особенно в прямой конфронтации с кем-то, но и некоторые трудности в комплекте за собой тоже нёс. Делать такой приём постоянно и непрерывно у него не получится: слишком много внимания и концентрации требует процесс. Но подарить измученному немцу хотя бы несколько часов безмятежного сна он был вполне в состоянии. Прежде чем ответить, Союз в очередной раз затянулся горьким дымом, выдохнул его и лишь после этого бросил короткое: — Неудачно. Россия вопросительно поднял одну бровь. — Вытащить из него полноценное признание так и не получилось, — пояснил мужчина. — Хотя это было очень и очень близко. Однако теперь момент прошёл, и ожидать дальнейшее продвижение бессмысленно. — Недодавили? — уточнил парень. СССР задумчиво потеребил тлеющий окурок сигары между пальцев. — Нет, — к удивлению, ответил он. — Условия получились практически идеальными. Хорошая работа. Пацан отвесил ему небольшой шутливый поклон: «обращайтесь». — Надавили бы сильнее, сломали бы, — продолжил говорить Союз. — Слабее — он бы не дал сформировать себе «поддержку». В целом, полученный результат меня вполне удовлетворяет. В принципе с самого начала СССР понимал, что вся затея изначально обречена на провал. Рейх был слишком твердолобым, чтобы заставить его делать что-то насильно, никому не было по силам тягаться с настолько неординарной личностью. Возможно, русский был безусловно сильнее его в грубом физическом подходе, но в прямом ментальном противостоянии один на один у него не было шансов. Кажется, Третий действительно не до конца осознаёт, насколько же упрямым является на самом деле. — И что дальше? — спросил Россия. Формально их план был подробно обговорён только до этого момента — кульминации. Она прошла. Была у Союза одна довольно плохая привычка: не думать о том, что будет дальше. Обычно он ставит себе какую-нибудь установку, цель, задачу, и просто идёт к ней напролом. Ему с трудом удаётся заставить себя существовать хотя бы в настоящем, о будущем он почти не думает. — Сделай, что он хочет, — в итоге принял решение СССР. — Я довольно многое успел наобещать, теперь свои слова придётся выполнять. — Что, реально будет жить со мной? — У меня будет слишком опасно, — неохотно отозвался мужчина. — Отвлекусь на что-нибудь не вовремя, и… — он едва заметно поморщился и махнул огромной ладонью, так и не закончив оборванную фразу. — Но держать его стоит поближе, иначе совсем ослабнет и загнётся окончательно. Парень понимающе кивнул. Данный поворот событий его ничуть не удивил — он уже давно успел смириться и даже привыкнуть к постоянному нахождению немца где-то рядом. Кроме того, оставлять его наедине с отцом слишком долго Россия тоже не хотел. Мало ли что может пойти не так. В квартире для него точно будет и спокойнее, и сохраннее. Докурив остаток сигары, Союз грузно поднялся на ноги, небрежно выкидывая окурок в импровизированную пепельницу, прибитую прямо к доскам крыльца. Он уже собирался войти обратно в дом, как вдруг его вновь окликнул голос. — Пап! Однако, когда СССР всё же полуобернулся на него, Россия немного сдавленно замялся. — Но он ведь реально любит тебя, — всё же заговорил парень. — Пусть и не признаётся в этом вслух. Союз заметно нахмурился. — «Любит», — слегка отрешённо повторил он. — Не будь так наивен, Рейх даже не понимает этого термина. Заметив лёгкую растерянность на лице отпрыска, мужчина неохотно продолжил: — Влюблённость ли это? — риторически уточнил он. — Может быть. Вожделение — вероятно. Страсть или похоть — очевидно… одержимость, — русский подобрал, пожалуй, наиболее подходящее слово. — Это что угодно, но только не любовь.