Противоречивые Чувства

      Россия опрокинул очередную трепетно выверенную порцию трав в кружку. Ему действительно нравился непосредственный процесс заваривания чая: нехитрые манипуляции не требовали никаких умственных нагрузок, а монотонность действия обладала весьма умиротворяющим эффектом. Он внимательно прислушивался к шуму воды в чайнике и, как только звук внутри сосуда изменился, резко стал чуть более тихим, чем до этого, предзнаменовав собой начало кипения, сразу же выключил огонь. Стоит хоть на пару мгновений задержаться, как жидкость начнёт бойко бурлить. Сам по себе громкий звук не был проблемой — дверь в комнату была предусмотрительно закрыта, чтобы лишний шум не нарушал покой дома, но это была не единственная причина именно такого действия. Второй немаловажный фактор — это температура воды. Она не должна быть слишком высокой, чуть ниже верхней отметки, иначе отец может банально не почувствовать откровенный кипяток в кружке и рискует обжечься. Сам ожог, правда, он тоже вполне может не заметить, в зависимости от своего состояния, но лишний раз подвергать его риску травмы, пусть и совершенно пустяковой, не хотелось. РСФСР сверил время по наручным часам, вытащенным из кармана куртки, — как раз. Одной рукой он ловко ухватил свежезаваренный чай, второй подхватил заранее подготовленную кипу бумаг и, уже не таясь от хозяина дома, направился прямиком в соседнюю комнату. — С добрым утром, пап! — жизнерадостно воскликнул парень, вваливаясь в кабинет родителя с весьма увесистой стопкой документов. От старшего из русских он удосужился лишь короткого взгляда. Очевидно, начало очередных суток началось для Союза без какого-либо разделяющего разрыва от предыдущего дня: этой ночью он вновь не отдыхал. Впрочем, наверное, на этот раз ему можно сделать небольшую скидку, он хотя бы не мотался туда-сюда в дороге, вот уже почти неделю оставаясь на одном месте. Практически полноценный отпуск, если так посмотреть. Россия всё равно сделал у себя в голове небольшую пометку, что через пару неделек подобного режима ему в любом случае стоит подумать, как оторвать родителя от работы хотя бы на пару часов, но предпринимать активных действий пока что не начинает. Не самый приветливый приём словно бы совершенно его не смутил. Он подскочил вплотную к столу, выгрузив на неё принесённую ношу, и ненавязчиво подтолкнул кружку с напитком ближе. — Что-нибудь важное? — тут же уточнил СССР, первым делом привычно потянувшись к самому верху. Документы были предусмотрительно отсортированы по значимости, начиная от самых весомых, требующих немедленного внимания, чтобы разобраться с ними на более свежее сознание, заканчивая чем-нибудь менее интересным. — Да в целом всё как обычно, — легко отозвался РСФСР. — У Бразилии умер президент. Тот самый, которого недавно официально арестовали. Мужчина молча кивнул, бегло пробегаясь взглядом по доступной информации. — Самоубийство? — уточнил он. — Как удобно. — Ага, ещё и выстрел прямо в грудь. Ни капли не подозрительно. В целом, ожидать подобной развязки было логично, явный конфликт между президентом и воплощением страны там зрел уже давно, хотя всё же настолько радикальное решение Бразилии оказалось весьма занимательным. — Далее, мы с Казахом таки накидали примерный план «Освоения Целины», — Россия продолжил краткий обзор самого важного из последних новостей. — Если одобришь, надо будет организовать постановку вопроса на Президиуме партии. Смиренно вздохнув и морально подготовившись разгребать очередную порцию актуальных новостей, мужчина всё же взял услужливо приготовленный чай и уже даже собирался отхлебнуть из кружки, как вдруг что-то привлекло его внимание. Сквозь покров тёмных листьев заваренной мяты совершенно точно проскальзывали фрагменты ярко-жёлтых лепестков. Зверобой? Два вида разных трав для успокоения нервной системы? СССР по-новому взглянул на принесённую кипу документов. Бегло перебрав пальцами выступающие уголки папок, сверху вниз, он приметил момент, когда парень, сообразив происходящее, вдруг едва заметно напрягся, невольно отклонившись немного в сторону, создавая дистанцию между ними длиной в вытянутую руку. Впрочем, данное наблюдение помогло лишь сузить район поисков, а не исключить его полностью, поэтому попавший под суд документ ему пришлось вытащить по большей части наугад. Он оказался в условно «серой» зоне, чуть ниже половины, но всё же не под самый конец — идеальное расположение, чтобы попытаться размыть пристальное внимание. Как раз именно там, где слегка утомлённое сознание уже может пропустить некоторые детали, однако не в самом низу, где оказавшийся в неподходящем по важности месте документ стопроцентно привлечёт внимание. — Эстония опять якшался с Финляндией? — хмуро уточнил Союз. — Ну, да, — Россия изо всех сил постарался выглядеть как можно естественней. — А что такого? Он просто придерживается плана развития внешней торговли с зарубежными странами, принятого тобой. Союз даже глаз поднял на сына, прожигая его холодным взглядом. Тот выдержал провокацию на удивление стойко, лишь слегка растерянно моргнул, словно бы действительно не видел в этом ничего «такого» — чисто формально он говорил абсолютную правду: официальным предлогом их общения действительно являлась торговля. В конце концов мужчина недовольно хмыкнул, но всё же отложил менее важный доклад в сторону. Возможно, тут и в самом деле нет ничего весомого, заслуживающего пристального внимания. Чаще всего РСФСР достаточно ясно осознавал допустимые границы и не скрывал от него ничего по-настоящему стоящего. По крайней мере обычно. Однако как бы близок к нему ни был родной отпрыск, Россия всё же не являлся единственным источником информации для Союза, а раз остальные каналы молчали, значит, вероятно, там и правда не было ничего криминального.

«Др-р…!»

Не успела телефонная трель набрать полную свою мощь, как трубка уже оказалась поднятой и крепко прижатой к уху. — Слушаю, — произнёс СССР. Парень с любопытством приподнялся на носочках, чтобы понять, какой именно аппарат зазвонил. На столе отца их было несколько разных, каждый отвечал за своё отдельное назначение. Сейчас оживился самый правый из них, тот, который находился ближе всех к руке, и представлял собой внутреннюю сферу деятельности. Со своего места он не мог полноценно расслышать речь собеседника, но спокойный женский голос узнал даже так. По ту сторону провода произнесли всего лишь несколько коротких фраз. — Добро, — ответил Союз и положил трубку на место, оборвав связь. Он тут же встал, довольно громко отодвинув кресло в сторону, поднял с пола рабочий дипломат, небрежно распахнул его и принялся собирать в него разложенные по столу документы. — Уезжаешь? — мгновенно догадался Россия. Стоило ему только лишь подумать о том, что отца в коим-то веке никуда не дёргали аж целых несколько дней, как практически тут же он срочно где-то понадобился. — Да, — кратко ответил мужчина, в числе всего прочего забирая с собой и принесённые документы, чтобы разобрать их в дороге. — Нужно ненадолго вернуться в город. — Тебя подвезти? — Нет, машина прибудет через десять минут. РСФСР согласно кивнул, не смея перечить. Закончив основные сборы, Союз размашисто захлопнул крышку чемодана и вдруг ненадолго замер, словно бы прислушиваясь к чему-то невидимому — пытался понять, что творится прямо сейчас в соседней комнате через стену. Кажется, проверка не увенчалась должным успехом, так как спустя несколько секунд он едва заметно нахмурился. — Ганс спит процентов девяносто времени, — произнёс парень, заметивший заминку. — Это нормально, сон для него — всего лишь способ организма справиться со стрессом. Ну, и время скоротать. — В том-то и дело, он уже давно не спит, — отозвался СССР, широким шагом покидая кабинет. — Но никаких движений я тоже не замечаю. Приглядывай за ним. Возможно, в моё отсутствие тебе удастся хоть немного растормошить его. — Вытащить его погулять? — уточнил Россия, направившись следом. Они прошли мимо плотно закрытой двери, ведущей в спальню, и вышли на улицу. Сразу же, как только он оказался снаружи, Союз потянулся закурить. Первая затяжка получилась быстрой, жадной — в присутствие гостя свободно курить прямо внутри здания было весьма нетактично. Они и без того проветривали помещения, чтобы хоть немного выгнать впитавшийся во все поверхности запах. — Только без глупостей, — разрешил мужчина, выдохнув огромную порцию дыма. — Как скажешь, — легко согласился РСФСР. Машина действительно не заставила себя ждать, прибыв точно в обозначенный срок. Водитель, разумеется, не стал заезжать на территорию дома, предусмотрительно остановившись чуть поодаль от ограды. СССР выбросил так и не докуренную сигарету в приспособленную пепельницу и направился прямиком к ожидающему транспорту. Парень же остался стоять на крыльце, провожая родителя взглядом. Когда автомобиль за отцом закрылся, машина тут же тронулась с места. Только лишь убедившись, что Союз успел отдалился на некоторое расстояние, достаточное для того, чтобы пассивная «тяжесть» его размера перестала быть настолько давящей, парень оторвался от своего места.       Пара лёгких, предупреждающих стуков в дверь, чтобы уведомить находящегося внутри о том, что к нему пришли. Подождав для приличия несколько секунд, Россия открыл дверь и уже собирался войти, как открывшаяся взору картина ввела его в короткий ступор, заставив остановиться. Парень растерянно осмотрел комнату ещё раз. Он совершенно точно был уверен в том, что немец находился здесь, по-другому быть просто не могло, вот только в прямой зоне видимости его не обнаружилось. — Фриц? На прямое обращение никакого ответа также не последовало, так что парень всё же прошёл внутрь помещения. Кровать, на которой Рейх по идее должен был лежать, была пуста и идеально заправлена. Одеяло было закрыто сверху покрывалом, всё было разглажено без единой складочки, даже некогда смятые подушки были взбиты и аккуратно пристроены на место. Взгляд ещё раз быстро окинул всё доступное пространство в безуспешных поисках, в конце концов опустившись к тому единственному месту, которое плохо просматривалось с такого ракурса. Россия медленно наклонился в сторону, чтобы заглянуть в ранее недоступный угол, и завис окончательно. Третий сидел прямо на полу, каким-то чудом умудрившись втиснуться в узкую нишу между кроватью и тумбочкой. Он явно не помещался в тесном пространстве полностью, ему пришлось заметно выгнуть плечи вперёд, ссутулиться и застыть, слегка развернув туловище вбок. — Эм-м-м… ты чего? — крайне тактично спросил РСФСР. Вместо ответа немец лишь сильнее зажался, словно бы пытаясь забиться ещё дальше. Выглядел он весьма помято и взъерошено, сбитые пряди волос падали на лицо. В итоге, оказавшись вынужденным смириться с тем, что его всё же заметили, Рейх неохотно приподнял голову. Вообще-то он совершенно не собирался попадаться на глаза русским в настолько жалком состоянии, вот только вовремя среагировать на стук не успел и теперь был вынужден столкнуться с прямым свидетелем. — Это совершенно не то, о чём ты подумал, — зло фыркнул он. Парень вопросительно приподнял одну бровь. Он подошёл ближе и аккуратно пристроился на краешке кровати, решив, что приближаться слишком сильно пока не стоит. Вероятно, немец предположил, что в первую очередь будет логично заподозрить его в чём-нибудь в духе резкого обострения депрессии, апатии или безысходности, и, откровенно говоря, ситуация весьма сильно была похожа именно на это. Однако если Третий напрямую утверждает обратное… — Ладно, а что это тогда? — уточнил Россия, решив в первую очередь всё же выслушать версию пациента, а уж потом ставить окончательный диагноз. Рейх неуютно поёрзал, очевидно борясь с внутренними демонами, и бросил хмурое: — Я не «сдуваюсь». РСФСР всё ещё смотрел на него скорее скептическим взглядом, но теперь действия немца приобрели хоть какой-то смысл, пусть и до сих пор казались максимально странными. Он специально принял самую неудобную позу, сидя на твёрдом холодном полу, и находился в таком положении достаточно долго для того, чтобы максимально усилить чувство дискомфорта. Вот только мотив сего поступка до сих пор был, мягко говоря, не особо очевиден. — Разве это плохо? Третий нервно зарылся пальцами в собственные отросшие волосы. Когда они падали на глаза и перекрывали обзор, он начинал видеть совсем плохо, при этом зачастую даже не понимая, что дело было именно в волосах, — пряди казались ему полупрозрачными, всего лишь искажая и без того мутное зрение, а не перекрывая его полностью, но этого оказывалось достаточно, чтобы дезориентировать его. Разумеется, факт его невероятно стабильного, в плане воплощения, состояния совершенно точно нельзя было охарактеризовать термином «плохо», вот только одно неприятное ощущение всё равно холодило спину, непроизвольно заставляя его нервничать. — Это… это неправильно, — кое-как сформулировал Рейх свои смутные опасения. — Нет, разумеется я совершенно не хочу «сдуваться», — тут же замотал он головой. — Но это… — он замялся, пытаясь подобрать наиболее подходящее слово. — Неправильно. Проблема заключалась в том, что сама по себе возможность манипулирования собственным телом даже такого сложного уровня, как кардинальная перестройка, не являлось для стран чем-то сложным и выдающимся. Более того, зачастую им даже наоборот приходилось прилагать определённые усилия, чтобы в моменты слабости не скатываться до своего никчёмного состояния самим собой. За практически всю жизнь немец настолько привык постоянно и осознанно держать себя в узде, что в какой-то момент даже перестал замечать это пассивное напряжение. Оно давало о себе знать, разве что, хронической усталостью и постоянной нервозностью, которая мучала его многие годы. И сейчас, по вдолбленным давным-давно установкам, ему казалось, что это он сам всё ещё способен удержать себя в нужном ему состоянии, насколько бы катастрофичной ни казалась ситуация. Вот только… это было не так. Как бы тяжело ему ни было это признавать, но в том ослабленном состоянии, в котором он находился в плену, он даже передвигался с явным трудом. А тогда, когда Совок всё же навязал ему свои требования, заставил настолько сильно раскрыться перед ним… он обязан был «сдуться». Пусть произошедшее и не было прямым физическим насилием, это всё равно было принуждение, при котором его вынудили пойти на определённые уступки. Однако ничего подобного так и не произошло. Третий всё ещё ощущал себя именно так, как ему было более-менее комфортно себя ощущать, пусть ситуация вокруг и продолжала давить на него, а от ледяного дыхания где-то поблизости сковывало мышцы. — Люди ведь не могут менять свой пол, — пожал плечами Россия. — Это вполне логично для твоего состояния. — Но я же не человек, — какая-то нотка в голосе немца предательски дрогнула, выдавая его панику. — Т-так не должно быть! У него больше не было инструментов откровенно сдерживать собственные эмоции под замком, но вызубренные установки рациональности всё ещё не позволяли сорваться окончательно. Ситуация откровенно пугала его, нервировала, беспокоила. И так с ходу было трудно сказать, что конкретно тревожило его больше: глубинно-потаённый страх, почти фобия, вновь оказаться насильно «сдутым» против воли или тот факт, что теперь наоборот, он в принципе не способен это сделать, словно он больше никакое не воплощение вовсе. Трудно сохранять здравый рассудок, когда само понятие самоидентичности постепенно разрушается прямо у тебя на руках, песком просачиваясь сквозь пальцы. — Ганс, будь ты человеком, ты бы уже давно загнулся, — заверил его парень. — Боюсь, настойчивое внимание бати мало кто способен достойно выдержать, — улыбнулся он. Видимо, это была попытка неудачно пошутить, и вышло даже более неуместно, чем изначально предполагалось. Понимая, что у него не получилось разрядить обстановку, Россия всё же вернулся к более серьёзному тону. — Ладно, давай разберёмся. Вообще, по плану наша «поддержка» должна была зафиксировать тебя в стабильном состоянии. Правда мы больше рассчитывали на твоё психологическое равновесие, так что на самом деле крайне занятно, если в итоге оно действительно вылилось именно вот в это. Будучи применяемым без прямого и целенаправленного направления, в теории данный приём должен был подействовать именно на тот аспект, который являлся наиболее важным или уязвимым лично для самого Рейха. Так что реализация именно в таком виде и правда казалась русскому интересной. Неужели внешний облик является для него настолько важным аспектом? — «Поддержка»… — неуверенно повторил Третий сказанное слово. Он совершенно не чувствовал, чтобы его словно вздёрнули в цепях и удерживали в одном конкретном положении. Разумеется, существуют разные подходы к исполнению данного приёма, но обычно гораздо проще и быстрее банально привязать к себе более слабое воплощение, чтобы оно зависело от тебя физически, ментально или политически, учитывая, что они страны. На практике это выражалось, например, в полной экономической зависимости, когда субъект совершенно не имеет возможности даже в теории оказаться обособленным от своего хозяина. Собственно говоря, чаще всего создание такой «поддержки» было равносильно фактическому рабству. Когда навсегда утрачиваешь собственный суверенитет, свободу и выбор без права когда-либо освободиться от связавших тебя оков, если на то не будет прямой воли твоего покровителя. Это не всегда используют для прямого подавления, ведь те же дети, например, будучи не до конца сформированными, в принципе не способны существовать без чьей-либо помощи. Однако лишь сам факт созданной «поддержки» даёт отличную возможность для манипуляций и даже откровенного шантажа, ведь, лишившись дарованных благ, неудачливое воплощение, согласившееся когда-то на такие условия, имеет все шансы рассыпаться пеплом от очень быстрой, но от того не менее мучительной смерти. Поэтому Рейх и сопротивлялся этому так долго, как только мог, пока действительно не оказался на самой грани своих собственных сил. Без чужой помощи он бы вряд ли смог удержаться на краю той бездны, которую вырыл собственноручно. Даже если вообще не учитывать «поддержку», эффект и влияние которой немец слабо замечал, пацан довольно активно заботился над его физическим воплощением в период пика лихорадки. Третий даже был готов признать, что, возможно, он чувствует некую определённую связь именно с РСФСР, но уж точно не с Союзом. Всего лишь простое наличие перед ним младшего из русских, факт того, что видит ставший уже столь привычным за долгое время образ, слышит эти неповторимые нотки мягкости в чужом голосе, пассивно дарил ему каплю спокойствия. Весь совокупный образ России, как отдельной личности, уже давно начал ассоциироваться у него с облегчающей безопасностью, и Третий с трудом понимал, когда именно он начал это осознанно замечать. — Напомни мне как-нибудь подстричь тебя, — вдруг произнёс парень. — Если волосы реально мешают тебе, давай просто снова укоротим их. Рейх слабо зашевелился, неуверенно оттянув пряди ладонью назад, пытаясь зализать их в старую причёску. Разумеется, держать форму они до сих пор не собирались, вновь рассыпавшись в стороны, но теперь они хотя бы перестали падать ему на лицо. — Ты ещё и стричь умеешь? — невольно уточнил немец. Ему конкретно так начинало казаться, будто молодой русский в состоянии сделать практически всё что угодно. — Чего там уметь-то? — улыбнулся Россия. — Конечно, я не могу обещать тебе профессиональное обслуживание, но просто немного красоту навести можно. Третий задумчиво нахмурился. — Нет, — произнёс он. — Давай прямо сейчас. — М? — не понял парень. — Постриги меня, — не то приказал, не то попросил немец. Фраза прозвучала довольно двусмысленно, и Рейх, сам заметив это, замялся — у него больше не было права «приказывать» что-либо. — Пожалуйста? — неуверенно добавил он, пытаясь смягчить тон. — Вообще, это лучше делать в квартире, тут совсем нет ничего подходящего для… — РСФСР, очевидно собиравшийся отказать, вдруг оборвался прямо посреди предложения. — Хотя погоди. Может, и есть, — засомневался он. — На чердаке вполне могло что-нибудь заваляться… Пойдём, поглядим, — позвал он. Русский приглашающе встал первым, ожидая, что Третий тоже начнёт хотя бы двигаться, однако тот застыл ещё напряжённее, чем до этого. Парень с трудом удержал смешок, когда осознал возникшую сложность: немец же откровенно застрял. Скорее всего у него банально затекли конечности, и быстро выбраться из той ниши, в которую он забился, самостоятельно ему не удалось. Не дожидаясь полноценной реакции, Россия быстро шагнул ближе, одним уверенным движением подвинул тяжёлую мебель в сторону, тем самым освободив Рейха из сковывающего движения плена. И, прежде чем тот успел возмутиться, он тут же отклонился в сторону, в принципе не давая немцу возможности поворчать о том, как бы прекрасно он справился сам. «Ну, мог бы уж и встать помочь, раз начал», — молча фыркнул немец, недовольно растирая затёкшие плечи — мышцы действительно задеревенели от долго пребывания в неудобной позе и почти не слушались его. «Сам справишься», — отмахнулся парень. Третий едва заметно закатил глаза. В этом был некоторый смысл: таким простым способом русский ненавязчиво заставлял его двигаться самостоятельно. Это помогало немцу чуть-чуть лучше и быстрее адаптироваться к собственному физическому состоянию. Вот только понимать это и через силу заставлять своё тело работать — это две совершенно разные вещи. Ему всё же удалось кое-как встать на ноги, оперевшись рукой об изголовье кровати, и с весьма заметным напряжением подняться вверх. Только лишь после непосредственного факта случившегося до него неожиданно снизошло осознание, что конкретно только что произошло между ним и русским пару секунд назад: невербальное общение. То самое, которое обычно доступно только лишь близким друг другу, по тем или иным причинам, странам. Оно прошло так легко и естественно, что было почти незаметным. Как давно они делают это? Рейх сосредоточенно нахмурился, сверля взглядом чужую спину, — пацан уже успел направиться к выходу из комнаты. Ему было трудно сфокусироваться на другом воплощении, даже таком огромном, как РСФСР, даже когда он находился настолько близко к нему. «Russland?» — неуверенно окликнул он русского. — Чего? — парень вопросительно обернулся на него так, словно бы действительно услышал непроизнесённую вслух фразу. Несмотря на весь скепсис, терзающий его, сама возможность подобного фокуса чётко и неоспоримо указывала на то, что Третий реально до сих пор является воплощением, олицетворяющим собой некую идею, пусть и пребывающее в невероятно слабом и истощённом состоянии, не способным более существовать автономно и самостоятельно. Что ж, по крайней мере он всё ещё жив. А значит, ему ещё есть, за что побороться. — Нет, ничего, — немец помотал головой, шагая следом. — Ты сказал, что-то может быть на чердаке? — свернул он диалог к изначальному руслу. — Почему там? Если так подумать, то большая часть дома была словно вообще не жилой. Единственными полноценно функционирующими местами являлись, разумеется, рабочий кабинет и немного кухня; все же остальные комнаты хоть и были обставлены самым минимальным набором необходимого, однако ничего более того в них не было. Пока он находился в одиночестве, Рейх даже успел заглянуть в доступные ему шкафы и комоды в спальне — они все были пустые. Это очень контрастировало с квартирой, которая пускай и не была заставлена под завязку, но по ней всё же прослеживалось использование жилого пространства по прямому назначению. Здесь же было как-то неестественно мало вещей, даже банального повседневного обихода. — Мы почти весь старый хлам туда подняли, до которого руки так и не дотянулись перебрать, — легко ответил Россия. — Отец сказал, пусть лежит, если мешаться не будет. Русский вывел их в коридор и сначала повернул в сторону выхода, однако дойти до него они не успели. Оказывается, в прихожей была ещё одна дверь, настолько неприметная, что Рейх даже не удивился, что не заметил её раньше. С первого раза она не открылась, парню пришлось подтолкнуть её плечом, чтобы сдвинуть застрявший косяк, — очевидно, пользовались ей не часто. Это не являлось полноценной комнатой, скорее небольшим карманом основного коридора. В открывшемся пространстве оказалось невероятно тесно, единственное, что сюда влезало — это узкая лестница, ведущая вниз. Скорее всего, учитывая прямоугольную форму здания, она уходила прямиком под ванную и вела в подвал со всем техническим оборудованием. Третий покосился на РСФСР, спуск под землю как-то не особо соответствовал чердаку. Парень, заметивший это, усмехнулся и кивнул в ту сторону, в которую предполагалось посмотреть. Рейх покорно перевёл взгляд, в нужный угол, и… кхм, это даже словом «лестница» нельзя было назвать, это были буквально металлические прутья, искусственно впаянные прямо в стены, исполняющие роль максимально условных ступенек. Они уходили наверх к пустому проёму, вырезанному прямо в потолке. — Ну, извиняй, не влез сюда нормальный подъём, — улыбнулся Россия. — Говорю же, место не резиновое. — Если весь дом отстраивали заново, можно же было предусмотреть подобное, — слегка раздражённо отозвался немец. — Можно было, — легко согласился русский, ухватываясь за первые выступающие железяки. — Но отец решил не менять фундамент, пришлось импровизировать. Россия забрался наверх быстро и ловко, всего несколько почти неуловимых движений, и он уже оказался там. А вот немец замялся, будучи не до конца уверенным, что ему будет под силу проделать такой же трюк. Впрочем, сдаваться так просто он тоже не был намерен. Мышцам пришлось жалобно заскрипеть, когда Третий, упрямо стиснув остатки зубов, натужно подтянул себя наверх. Поднять собственное тело в воздух было для него по-настоящему тяжело, но трясущиеся от перенапряжения руки всё же смогли совладать с возложенной на них задачей. Его подъём оказался совершенно противоположен словам «быстро» и «легко», но в конце концов немцу удалось с трудом забраться на горизонтальную площадку сверху потолка. Даже такая, казалось бы, незначительная нагрузка мгновенно сбила Рейху дыхание, и он рефлекторно сделал глубокий вдох, в попытке восстановить ритм. Это оказалось его ошибкой, потому что вместе с порцией воздуха в его лёгкие попал целый клуб пыли. Не ожидавший такой подлости, немец резко закашлялся. Его заметно пошатнуло, и он напряжённо застыл, оставшись сидеть на самом крае спуска, так и не поднявшись на чердак полностью. Третий помахал ладонью перед собой, пытаясь разогнать взвившееся облако. Его пальцы мгновенно успели вляпаться во что-то сухое и грязное. Более-менее восстановив дыхание, он прищурено присмотрелся к замаранной руке. Несмотря на полумрак, тут было достаточно светло, чтобы рассмотреть окружение. В воздухе, помимо непосредственной пыли, наблюдалась заметная глазу взвесь чего-то тёмного и серого. — Это… это что, земля? — осторожно спросил Рейх, проморгавшись. Насыпь характерной консистенции, лежащая равномерно распределённой ковром, действительно покрывала большую часть доступного пространства чердака, от края до края, во всю длину строения. По периметру она была обложена деревянными досками, которые выполняли роли условных дорожек, включая ту часть, где вынужденно остановился Третий, и площадок с водружёнными на них рядами старой мебели и накрытых тканью ящиков. Это было настолько нелогично, абсурдно, что просто не могло быть сделано просто так, эту землю совершенно точно поднимали сюда осознанно и целенаправленно, слишком много её было и слишком ровно она лежала. Зачем затаскивать так много грязи на крышу дома? — Ага, — Россия, уже успевший отойти от края, явно не понял, что именно так удивило немца — для него это было совершенно логично. — А что, разве у тебя что-то другое используют в качестве дешёвой теплоизоляции для крыши? — Дешёвой теплоизоляции для крыши? — растерянно уточнил Рейх. Россия даже обернулся на него, вероятно решив, что они друг друга просто не поняли. Однако нет, немец и правда выглядел удивлённым. — Это для зимы, — пояснил парень. — Тут сухие листья, щебень, и всё это засыпано землёй сверху. Получается некая подушка. Иначе тепло улетучивается вверх почти мгновенно, сколько не топи помещения. Заметив, что Рейх всё ещё выглядел скорее озадаченным, чем удивлённым, парень наконец-то осознал, что конкретно так смутило собеседника. — Да-да, — вздохнул парень. — Какой-нибудь ватный наполнитель выглядит приличнее, современней и цивилизованнее, но это тоже всё ещё достаточно эффективно. Третий потрясённо покачал головой — русские, чтоб их. — Так… для чего мы тут? — немец осмотрел пространство ещё раз. Тут действительно было очень, очень грязно, а слой ещё не побеспокоенной лежащей пыли насчитывал почти несколько сантиметров в толщину. Судя по всему, с тех пор, как сюда подняли всё текущее содержимое, никто больше ни разу не забирался и не ходил тут. — Где-то должна быть одна штука… — парень и сам выглядел несколько растерянным, вероятно, не имея чёткого представления, откуда конкретно стоит начать поиски. В первую очередь он подошёл к одному жутко-старому шкафу. Мебель была настолько ветхой, что при попытке открытия хлипкая дверка сорвалась с одного из креплений и чуть не рухнула — парень чудом успел вовремя подхватить её. Видимо, искомого внутри не оказалось, так что Россия очень осторожно пристроил полусломанную створку обратно. Затем русский задумчиво обернулся, немного растерянно почесав затылок. Пару секунд он просто стоял, прикидывая, где ещё может быть цель его поиска. В конце концов парень подошёл к одной из стен, отдёрнул в сторону простынь, выполняющую защитную роль, и открыл спрятанный под неё гигантский старинный сундук. Он действительно был огромным, почти метр в высоту, а в длину и того больше. На нём висел ржавый замок, но, видимо, он был не заперт, потому что русский просто снял увесистый затвор и отложил его в сторону, распахнув тяжёлую крышку. Со своего места Рейх не мог увидеть всего содержимого, впрочем в процессе поиска часть вещей оказалась вытащенной наружу. На свет поочерёдно появилось несколько ящиков поменьше, пара объёмных тканевых свёртков, кажется, скрученной в рулон одежды, что-то массивное и тяжёлое неясного назначения — вероятно, это была какая-то разобранная конструкция, возможно, ткацкий станок или нечто подобное. — Да где же… — раздавалось нечёткое бормотание. — Она точно должна была сохраниться… Каждый предмет Россия вытаскивал, аккуратно откладывал в сторону, а затем вновь нависал над сундуком. В какой-то момент он перевесился через край хранилища чуть ли не по пояс — невольно создавалось впечатление, будто изнутри оно гораздо больше, чем снаружи. — Ага! — разнесся радостный возглас. — Нашёл! Парень распрямился, с гордостью сдул упавшую на него откуда-то сверху прядь паутины и с крайне победоносным видом выудил небольшую… шкатулку? — Что это? — удивлённо спросил немец, принимая находку. «Шкатулка» представляла собой довольно увесистую лакированную коробочку, украшенную потёртым металлическим ободком, который обхватывал корпус по всей длине, защищая уязвимые углы, и, одновременно, исполнял роль кривоватых ножек-подставок. Рейх приблизил её, пытаясь рассмотреть получше. Это не просто металл, это совершенно точно серебро, только старое и потускневшее, покрытое грязными пятнами окисления, явно изношенное, как и в принципе всё, что находилось тут. Очевидно, раньше эту маленькую коробочку можно было назвать определённым предметом роскоши. Крышка открылась с тихим щелчком, явив взору своё содержимое. Одного лишь взгляда на которое хватило, чтобы Третий заметно нахмурился. Внутри обнаружилась целая коллекция самых разнообразных заколок, одну из которых он поднял самыми кончиками пальцев. Вероятно, раньше она тоже была довольно яркая и цветастая, но сейчас уже поблёкла. Однако гораздо сильнее Рейха поворотила не очевидная старость вещей, а скорее их форма — крепление было выполнено в виде цветка. — Это косметичка, — сухо заметил он, брезгливо скидывая вещь обратно. — Она женская. Помимо очевидных аксессуаров для волос, каких-то шпилек и крабиков, тут были и небольшие жестяные коробочки: пудра, румяна… Третий с прищуром обратил внимание на потрёпанное временем изображение двуглавого орла на одной из крышек — эта древность дореволюционных времён? Странно, что нечто подобное в принципе лежит в личном доме Союза, пусть и задвинутое куда-то в самый дальний угол. — Да будет тебе, — пожал плечами Россия. — Тут не всё прям девчачье, честно! Вот, смотри, эти заколки максимально нейтральные, — он действительно вытащил откуда-то из глубины шкатулки очень тонкие, металлические невидимки, без каких-либо дополнительных украшений. — А этот гребень вообще предполагается мужским! Это просто общая сборка всего, что осталось с тех пор. Нахмуренный скептический взгляд не спешил пропадать с лица немца, и тот совершенно не пытался его скрыть, буря русского раздражённым взглядом. — Тут есть ножницы специальные, — поспешил пояснить парень, ему понадобилось некоторое время, чтобы выудить из всего остального необходимый предмет и продемонстрировать его. — Маленькие, прям именно для стрижки. Не кромсать же тебя теми, которые для бумаги, или ножом. А так, будет почти, как в салоне! Рейх всё ещё не разделял энтузиазм, но, впрочем, взяв себя в руки, он смиренно вздохнул. Это дом действующего воплощения страны — хорошо, что тут в принципе присутствует хоть какой-то минимальный набор убранств. — Никаких цветочков, никакой грёбаной косметики, — в итоге он выдвинул своё требование. — Как скажешь, — легко согласился РСФСР. Он забрал шкатулку из рук немца, опёрся рукой о край выреза и спрыгнул вниз прямо так, сходу, даже без ступенек. Легко приземлился на пол и тут же исчез из поля зрения — Третьему оставалось лишь вздохнуть и максимально осторожно последовать за ним. К тому времени, когда он неуклюже сполз обратно на первый этаж и вернулся в спальню, парень уже успел расстелить на полу несколько газет, поставил прямо на них стул с кухни и установил перед этим всем огромное переносное зеркало. Немец непроизвольно сглотнул — зеркало. Большое, во весь рост, в старинной, немного витиеватой раме, болезненно знакомое. В голове само собой всплыло воспоминание того, как когда-то давно он смотрел на собственное отражение, столь нелепо выглядящее, с этой дурацкой и объёмной, колючей шалью, которую Союз заставил его надеть тогда. Не возникало никаких сомнений, это было то же самое зеркало. Немного потрёпанное, но всё же смутно знакомое. Хоть какая-то крохотная деталь, которая подтверждала, что это всё действительно то же самое место. Когда Рейх сел, русский накинул ему на плечи полотенце — действительно, получилось почти, как в салоне. С зеркалом, накидкой и креслом. Парень деловито обошёл его кругом, задумчиво наклонив голову немного вбок. — Это должна быть стрижка средней длины, и причёска зачёсом назад, — уточнил немец. — Не смей срезать больше необходимого. — Да, я примерно помню, — кивнул РСФСР. — Ладно, попробуем так. Он шагнул ближе и взялся за тот самый гребень, также хранившийся в шкатулке вместе со всем остальным. Даже простая расчёска оттуда была узорчатой, некогда расписанной каким-то причудливым узором, словно на личной территории Союза в принципе существовало всего три типа вещей: совершенно новое, трухляво-старое и пригодно-старинное. Никаких промежуточных, средних вариантов предусмотрено не было. Россия очевидно и правда имел представление о том, как надо стричь. Сначала он аккуратно расчесал волосы, разделив их на более мелкие пряди, затем прицелился к тому, сколько сантиметров нужно убрать, и после одобрения немца приступил к непосредственному процессу. — Пока сёстры совсем мелкими были, я им частенько всякие причёски делал, такими милашками сразу становились! — поделился парень между делом, расплывшись в какой-то совершенно глупой улыбке. — А потом, когда окрепли, они все разъехались и стали жить на своих собственных землях… — под конец фразы голос начал отдавать явной грустью. — Скучаешь? — осторожно уточнил Третий, уловив изменение интонации. Если в начале он сидел крайне напряжённо, чувствуя определённый дискомфорт от прикосновения чужих рук к своей голове, то теперь постарался хоть немного расслабиться. Знакомые тонкие пальцы дотрагивались до него очень аккуратно, впрочем, как и всегда. — Ну, видимся-то мы часто, но, хах, знаешь… — Россия как-то потерянно усмехнулся. — Они все теперь уже такие «взрослые» и «самостоятельные», — он изобразил кавычки пальцами. — Теперь над ними уже не поворкуешь так же беззаботно, как раньше. Почему-то слова молодого русского звучали так, словно он приходился своим родственникам не старшим братом, а непосредственным опекуном. Вероятно, причиной этого служило то, что парень действительно практически растил младших детей в семье. — Получается, на мне ты закрываешь свой гештальт? — спросил Третий. — Похоже на то! — улыбнулся русский. — Думаю, можно считать, будто ты моя мягкая игрушка для обнимашек! — он потянулся к нему и распростёр руки так, словно бы действительно намеревался заключить собеседника в крепкие объятия. — Только попробуй, — зло прошипел немец, отклоняясь в сторону — перспектива взаправду оказаться в удушающем захвате его совершенно не вдохновляла. Парень театрально расстроился, крайне наигранно вздохнув и приложив ладонь ко лбу в драматургическом жесте. Впрочем, он практически сразу же вернул себе стандартный образ. — Видимо, мне действительно нужно о ком-то заботиться, — заметил Россия. — Иногда прямо тянет. — Почему? — спросил Рейх — он ведь тоже отмечал определённые закономерности в поведении русского. — Не знаю, — пожал плечами РСФСР. — Мне так проще. Это расслабляет, помогает отвлечься. «Отвлечься от чего?» — невольно успело промелькнуть в голове у Рейха, но вслух задать вопрос он не успел. — Ладно, фриц! — вдруг объявил парень. — Принимай работу. Он как раз закончил последний штрих, причесав последнюю прядку, и аккуратно зацепил её невидимкой. Маленькие крепления сливались с волосами, оставаясь почти незаметными, но при этом они добротно выполняли свою работу и удерживали причёску в нужном положении. Третий поднялся на ноги, подошёл почти вплотную к зеркалу, чтобы лучше видеть, и критично осмотрел получившейся результат. Итог выглядел не точь-в-точь, как он сам делал раньше, всё же заколки несколько искажали форму, но глобально получилось вроде бы даже вполне добротно. — Сойдёт, — без особого энтузиазма отозвался немец — необходимость использовать дополнительные инструменты для ухода за внешним видом ему не особо нравилась. Впрочем, и явного негатива от него тоже не исходило. — Это лучше, чем было. — Отлично! — хлопнул в ладоши парень. Он тут же засуетился, убирая оставшийся мусор, стряхнул срезанные волоски на пол, завернул их в газеты, быстро скомкал бумагу. — Давай, Ганс, заканчивай хандрить, сегодня у меня ещё будет для тебя ответственное задание! — заявил парень, поднимая принесённый из другой комнаты стул. — Задание? — любопытство всё же смогло пробиться сквозь пелену мрачной угрюмости. Опять помогать с готовкой, или, быть может, это будет что-нибудь поинтереснее? — Ага, пошли, прогуляемся. Он первым выскочил за дверь, а вот немец напоследок ещё раз окинул собственное отражение в зеркале взглядом. Теперь, когда волосы перестали перманентно падать ему на глаза, он определённо стал видеть гораздо лучше и чётче. Пожалуй, за такое реально можно послушно отплатить небольшой работой, которую ему навяжут. В конце концов коротать остаток дня тоже как-то нужно. Вновь оказавшись в коридоре, Рейх неуверенно оглянулся: пацан уже куда-то испарился. Решив, что тот, скорее всего, направился на кухню, Рейх шагнул в ту же сторону. Лишь приблизившись к первой развилке коридора, к пустому дверному проходу, ведущему налево, он невольно замедлился. Если изначально Третий бросил взгляд в комнату скорее рефлекторно, то теперь откровенно остановился. В кабинете Совка действительно больше не было граммофона — теперь, имея возможность оглядеться по нормальному, он это заметил. Пропала вся коллекция пластинок, да в принципе различного хлама в шкафах как-то поубавилось, по крайней мере на первый взгляд. Чем дольше он смотрел, тем больше отличий замечал. Комната выглядела знакомо только лишь на первый взгляд, ибо глобально ни обстановка, ни окружение не претерпели огромных изменений. Планировка была примерно такой же, общая цветовая гамма была примерно такой же, лёгкий запах дыма витал, как раньше, даже сам дух помещения был смутно знаком, отличались лишь детали. Мебель выглядела максимально похожей, но она явно стала гораздо новее, особенно на фоне старья с чердака. Разумеется, исчезла огромная печь на полдома, исчезли все те красивые деревянные перегородки, которые раньше исполняли роль условных стен и которые немцу так нравилось разглядывать в прошлом. Разве что шкаф с «мусором» оказался максимально близок к своему предшественнику. Вероятно, это действительно был именно он, просто с новыми стёклами и заново покрашенный. Резко ощутив нахлынувший прилив странных эмоций, немец неуверенно качнулся в сторону кабинета, намереваясь не то зайти в него, не то просто разглядеть ещё что-нибудь, как вдруг кто-то схватил его за предплечье. — Фриц, не стоит, — остановил его РСФСР. — Без спросу лучше не лезть. Рейх моргнул, отгоняя секундное наваждение, — действительно, что вообще дёрнуло его? Убедившись, что откровенных глупостей немец делать не собирается, Россия тут же его отпустил. — Пойдём, — позвал он, проходя мимо. — Нам наружу. — Я могу выходить наружу? — спросил Третий, направившись следом. — Как великодушно, — с явным сарказмом бросил он. Парень едва заметно вздохнул — он понимал, что теперь, после «кульминации» их плана, ему будет намного тяжелее, чем до этого, но всё же. Видимо, Рейх таки начал принимать всю ширину доступной ему форы и без зазрения совести тут же начал ей пользоваться. — Слушай, Ганс, мы на полном серьёзе не хотим, чтобы ты лишний раз сталкивался с людьми без прямого присмотра. Хотя бы чисто на всякий, мало ли, что случиться может. Здесь, рядом с домом, их не будет, сюда никто не приближается без дела. Но стоит немного отойти… в общем, если хочешь сбежать — то иди в поле, — неожиданно бросил парень. — Там меньше шансов с кем-нибудь столкнуться. Третий растерянно нахмурился, не понимая, стоит ли оценивать это как странную шутку, издёвку или подозрительно прямолинейную подсказку. — А в лес, значит, не пускаешь? — по идее, учитывая местность, при попытке скрыться было бы логичнее использовать именно густой подлесок, а не просматриваемые от горизонта до горизонта луга. — В лесу легко заплутать можно, — как-то излишне просто отозвался Россия. — Мы тебя, конечно, всё равно разыщем, если надо будет, но там комаров тьма тьмущая, так что вообще не рекомендую.       Снаружи вновь оказалось тепло. Пожалуй, было немного свежее, чем в его прошлую прогулку, дул лёгкий ветерок, разгоняющий откровенную жару, да и солнце успело пройти свою полуденную точку. Однако яркие лучи, щедро заливающее всю округу, явно не жалели хорошей погоды. Дверь выводила на небольшое крыльцо. Собой оно представляло всего лишь несколько ступенек в высоту и скромную крытую прямоугольную площадку с перилами, ограждающими крохотный закуток, в котором можно стоять. Деревянная конструкция явно была пристроена к остальному зданию позже. Рейх приблизился к перилам и провёл по доскам пальцами — скучная коричневая краска на них уже успела немного поизноситься и покрыться трещинами. Место явно предназначалось для того, чтобы окидывать ближайшую территорию быстрым взглядом, по сути выступая некой наблюдательной площадкой. Территория вокруг жилища была ограждена той самой условной оградкой, низкой, тоже деревянной, с отсутствующими в нескольких местах досками. Сразу за ней, прямо напротив крыльца, начинали расти первые дикие кустарники и деревья, вскоре переходящие в стену леса. Слева, с той стороны, откуда Russland первоначально привёл его сюда, стелилась небольшая дорожка, ведущая ко входной калитке. С противоположной же стороны территория дома была несколько более вытянутой и уходила куда-то дальше. Именно туда и направился молодой русский. — Итак! — бодрым голосом объявил Россия, спрыгнув со ступенек на землю. — Добро пожаловать на экскурсию по нашему скромному имению! — тоном профессионального гида заявил он. Третий с трудом удержал себя от того, чтобы не фыркнуть в открытую — его всё ещё удивляло то, что Совок предпочитал именно это захолустье в качестве своей личной берлоги, а не что-то по-настоящему достойного воплощения самой огромной страны в мире. Впрочем, немец всё же оторвался от перил и аккуратно спустился по ступенькам вниз, следом за молодым русским. Тот тут же повёл его дальше. Проходя вдоль стены, можно было увидеть пару одиноких окон, тех, которые выходили из выделенной ему спальни. Снаружи они оказались украшены очередной деревянной конструкцией — ставни? Нет, не совсем, ставни предполагают собой открывающейся и закрывающиеся дверцы для защиты от ветра и солнца, а тут была лишь сама резная рама, наличник, на которую они по идее должны крепиться. Вероятно, устройство было призвано исключительно для украшения, никакой практической функции оно за собой не несло. — Тут у нас сад, — парень широким взмахом рук обвёл доступное пространство. На самом деле, называть это место «садом» было большим комплиментом. В основном территория за домом представляла из себя довольно просторную открытую площадку. По середине она была пуста, здесь не было никаких дорожек или тропинок, даже самодельных, росла лишь трава, образуя сплошной естественный зелёный ковёр. А вот по краям условной кривоватой окружности располагалось несколько построек, деревьев и кустарников. — Это беседка! — представил Россия ближайший из наиболее примечательных объектов. Третий с лёгким интересом уставился на неё — раньше ничего подобного тут не было и близко, это нечто совершенно новое. Ничего феноменального она из себя не представляла, это была всего лишь белая постройка круглой формы, с резными перегородочками и шестиугольной павильонной крышей. Внутри виднелись столик и скамейки, очевидно предназначенные для небольшого отдыха. В совокупности получалось пусть и довольно скромное, но всё же вполне уютное местечко. Как минимум само по себе его наличие хоть немного оживляло полупустую местность. Закончив быстрый обзор новшества, Рейх окинул взглядом остальное доступное пространство. Именно имеющиеся растения, вероятно, и являлись той самой причиной, почему эту зону всё же называли именно садом. Тут было несколько разных кустарников, ягод и ещё несколько деревьев, вероятно, тоже относительно культурных, пусть и растущих в полудиком состоянии. Затем они подошли к самому краю территории, также ограждённой низкой оградкой. Что ж, по крайней мере теперь тут есть хоть какой-то видимый маркер границы, в прошлом было совершенно не ясно, где конкретно заканчивается территория дома. Отсюда открывался отличный вид на ближайшие окрестности. Раз сейчас они стояли на пологой вершине холма, то впереди был его склон, сначала спускающийся вниз, а затем переходящий в бескрайний луг протяжённостью настолько, насколько хватало глаз. Он простирался до самого горизонта, сливаясь вдалеке с полоской неба. Людской город и все его постройки, вероятно, полностью располагались с другой стороны, здесь же вся доступная для обзора местность принадлежала природе. Довольно красиво, стоит признать. Россия легонько толкнул его, привлекая внимание. Он кивнул в сторону, приглашая засмотревшегося немца пройти дальше. — О, а это у нас… эм-м… сарайка, — как-то странно замялся парень на середине предложения, представляя ещё одну постройку. — Там валяется более крупный хлам, который либо жалко, либо лень выкидывать. В отличие от беседки, это здание было очень потрёпанным. Кажется, Третий даже видел его в прошлом, но ему ни разу не доводилось бывать близко к нему. Уже тогда это небольшое строение нельзя было назвать новым, сейчас же оно явно переживало далеко не лучшие свои дни. Здание немного покосилось в сторону, но гораздо сильнее в глаза бросалось даже не это, а наглухо заколоченные со всех сторон окна. Абсолютно все потенциально пригодные для заглядывания проёмы оказались полностью закрыты. Казалось бы, узнать, что внутри, не представится возможным, однако, к удивлению, молодой русский направился именно туда. Оказалось, что сбоку от здания находился очередной небольшой пристрой, в который они и зашли. Внутри было довольно пыльно, а по периметру стояла различная полуразваленная мебель. Вот только в отличие от чердачной, она пребывала в не настолько плачевном состоянии и, кажется, даже частично использовалась. Помимо крупного «хлама», как это назвал сам Россия, тут были и более приземлённые и бытовые вещи. Какие-то огромные стеклянные банки, грабли, лопаты, коса, ящики, мешки… Другими словами, вполне типичный рабочий арсенал. Осматривая периметр, Рейх обратил внимание на ещё одну полноценную дверь, помимо непосредственного входа, запертую на огромный замок. — А это куда? — спросил он. Судя по конструкции здания снаружи, эта дверь вела как раз в заколоченную часть, и там явно располагалась полноценная комната, причём не самых маленьких размеров. — Там… там в основном всякие инструменты лежат, — неуверенно отозвался РСФСР. — Честно, фриц, я сам не знаю точно. Это батины вещи, я к ним не лезу. — Всего лишь «инструменты», говоришь? — уточнил Третий. Что-то в голосе собеседника явно намекало на то, что ему совершенно не стоит совать нос туда, куда не просят. — Раньше это было что-то в духе мастерской, отца оттуда было вообще не вытащить, — вполне искренне ответил парень. — А теперь наоборот, он туда совсем не заходит. Там даже во время войны почти ничего не пострадало, так и лежит… Ладно, вот, держи, — русский выудил что-то из разложенных завалов. Это оказалась огромная плетёная корзина. Рейх скептически повертел её в руках, проверяя на прочность. На самом деле, держалась она довольно сносно, вот только всё равно был один момент, который он просто не мог не заметить, настолько часто и остро тот бросался ему в глаза сегодня. — Неужели у Совка тут вообще всё сделано из дерева? — не выдержал он. Деревянная мебель, деревянное крыльцо, забор, ставни, беседка, пристрой… Неудивительно, что это место именно сгорело, а не было разрушено любым иным образом. Даже эта корзина оказалась сплетена из древесных веток, вероятно какого-то некрупного кустарника, аккуратно перевязанного нитками на стыках. — Отец уважает дерево, как материал, — пожал плечами РСФСР. — Ему нравится с ним работать. — Металл, камень, глина или даже керамика гораздо универсальнее и долговечнее, — возразил немец. — Согласен, — улыбнулся русский. — Но ему они кажутся «бездушными», что бы это ни значило. Третий прищурено уставился на парня. Неужели даже для родного отпрыска некоторые действия и привычки Союза кажутся странными? Вместо ответа Россия всего лишь развёл руками в стороны. — Это его территория, тут его правила, — произнёс он. Парень вытащил из завалов ещё и лестницу, а затем поманил немца к выходу. Они снова вышли наружу и направились к растущим кустарникам. — А это наша яблоня, — представил Россия. Дерево с широко раскинувшимися во все стороны ветвями было обильно увешано жёлтыми плодами. Они были мелкими, в ладони бы спокойно поместилось сразу несколько штук, но их было настолько много, что всё растение заметно склонялось к земле под их весом. Рейх уставился сначала на яблоню, потом на русского, потом на корзину в своих руках, осознавая суть «задания», и опять на русского. — Что?! — на удивление обиженным голосом воскликнул парень. — Не смотри на меня так, я потом из них пирог состряпаю! У Третьего даже плечи поникли, настолько это его… даже слов нет. — Ты что, реально каждый раз собираешь урожай сам? Хорошо, немец ещё понимал концепцию самого наличия плодоносного растения в саду. Это и эстетическая, и дизайнерская функция одновременно, то есть она приятна глазу, от спелых плодов разносится приятный аромат, и в целом само наличие фрукта стабильно считается красивым явлением. Но выращивать яблоки специально для того, чтобы потом их… собирать? Они же страны, проще либо банально купить, если уж так хочется приготовить что-нибудь самостоятельно, либо заставить сделать это людей. Рейх растерянно моргнул, когда на него свалилось это осознание: тут не было людей. Ни прислуги, ни охранников, никого. Их не бывает ни в квартире у РСФСР, ни в берлоге Союза. Поэтому тут настолько всё запущено, сами воплощения просто не успевают следить за достойным состоянием своих жилищ, ограничиваясь лишь самым минимальным, относительно приличным уровнем. — Ну, надо же как-то отдыхать от работы хоть иногда, — сказал Россия. — Ты будешь смеяться, но я порой и батю уламываю мне помогать! Воображение немца мгновенно нарисовало картинку того, как Совок со своим типичным, абсолютно невозмутимым и непробиваемым выражением лица сидит на условном малюсеньком стульчике и спокойно собирает условные крохотные ягоды в корзиночку так, словно бы это нечто само собой разумеющееся. Третий подавил невольный смешок — получалось неописуемо забавно. — Ладно, что мне делать? — всё же согласился он. — Вставай, устраивайся поудобнее, и просто собирай. Старые, сморщенные и повреждённые не надо. Покусанные и подъеденные тоже. Самые сладкие и сочные можешь съедать сам. — Серьёзно? — Конечно, угощайся, налетай. Яблок много, на всех хватит. Немец неловко сгорбился — ему это показалось так странно. Ресурсов много, на всех хватит. Что за подход такой? Нет, он, конечно, понимал, что повседневный быт не имеет ничего общего с политикой, но… Загвоздка была в том, что в каком-то смысле всё же имел. Совок ведь буквально кормит пол Европы своим продовольствием. Особенно сейчас, наверное, когда освобождённые красной армией страны по-любому сменили свой акцент на дружбу с Советами. Не за бесплатно, конечно, но… Чёрт. Не думай об этом, забудь, это в прошлом. Рейх нервно сжал пальцы. Чем дольше он пытался выкинуть упрямую мысль из головы, тем сильнее она лезла обратно. У кого ещё его сыновья могли найти достаточно еды, чтобы банально прокормить своих людей? В своё время даже сам Третий так и не смог найти подходящей альтернативы, её просто не существовало. А стал бы разгневанный СССР помогать своим бывшим врагам? Немец невольно поднял взгляд на Россию. Этот парень тоже часть Советов. И большая часть земель принадлежит именно ему. Эти грёбаные советские «продовольственные ресурсы» — это по большей части именно его ресурсы. Третий пытался свести своего сына с РСФСР, и они вроде как даже реально общались. В целом, сам Рейх вполне мог бы назвать связь Германии и русского, как минимум, «дружественно-нейтральной». Deutschland не слишком разглагольствовал об их отношениях, но в целом по нему всегда было видно, что он вполне искренне рад очередной возможности навестить его. Да и когда Совок, наоборот, сам приезжал к ним, Германия даже проявлял инициативу и уточнял, приедет ли с ним и Russland. Сохранились ли между ними семена той дружбы? Смог ли… нет, не так. Стал бы РСФСР спасать его сына? Третий не был уверен точно. Раньше он предполагал, что это сам Союз относился к его людям достаточно по-человечески, но теперь, когда немец на своей шкуре знает насколько СССР может быть невменяемым и агрессивным… Только теперь немец начал осознавать, что заслуга за все сохранённые жизни его людей принадлежала, скорее всего, не самому Совку, а его сыну. Они собирали яблоки уже некоторое время. Обобрав основные ветки снизу, парень осторожно подставил к стволу дерева предусмотрительно прихваченную лестницу. Пока они были заняты, солнце на небе успело сдвинуться ближе к горизонту и осветило ранее недоступное пространство. Россия недовольно прищурил голубые глаза — свет его слепил. Он даже специально слез и переставил стремянку так, чтобы сидеть к светилу спиной, правда для этого ему пришлось полностью выйти из тени. Очевидно, непосредственная жара под прямыми лучами его смущала гораздо меньше, чем интенсивность яркости. Пока спелые плоды находились на одном уровне, собирать их было легко. А вот когда немцу пришлось поднимать руки кверху, чтобы достать оставшиеся, его конечности очень быстро устали. Третий размял плечи, немного растерянно замерев на несколько секунд. Что вообще сейчас происходит? Они просто стоят на заднем дворе личного дома СССР и собирают чёртовы яблоки из его сада. Он всего лишь ощущает ласковые прикосновения лёгкого ветерка, охлаждающего зной солнца, но при этом воздух вокруг оставался достаточно тёплым для того, чтобы немец не ощущал откровенного чувства холода. Его лёгкие вновь вдыхают свежий и чистый воздух, недоступный ему в течение долгих… лет? Это было слишком хорошо для правды. Чтобы после всего произошедшего у него всё ещё оставалась возможность дышать полной грудью и заниматься настолько приземлёнными вещами? Пусть даже если каждый лишний вздох или напряжение тут же сбивали ему ритм, заставляя глотать отдышку, а голова кружилась от любого слишком резкого и неаккуратного движения? — Russland, — неуверенно позвал он. — Сейчас действительно идёт 1954-й год? — Ага, — легко подтвердил Россия. — Словно целая вечность прошла, верно? Пятьдесят четвёртый год — почти десять лет минуло с его проигрыша, если округлить в большую сторону. Это было просто невероятно. — Я не… не знаю, — отозвался Третий. — Не верю. Он ощущал странный диссонанс между тем, что ожидал, и тем, что видел в реальности. Даже эти самые «почти десять лет» одновременно казались ему и слишком маленьким сроком, и слишком большим. В плену время постоянно текло для него крайне медленно, и он с огромным трудом ждал наступление следующего дня, который проходил точно так же — мучительно долго. Однако сейчас, когда ему напрямую назвали срок его заключения, это казалось чем-то совершенно фантастическим — когда время успело пробежать настолько быстро? Сроки никак не могли уложиться в голове, словно бы он пытался сложить два плюс два и упрямо получал в ответе пять, при этом совершенно не понимая, где конкретно совершает ошибку в вычислении. Внутренняя паранойя навязчиво твердила, что всё это просто не может быть реальностью, правдой. Тут совершенно точно должен быть какой-то подвох, изъян, уловка. Однако… он ведь действительно устал. Его стойкость больше не выдерживала навалившийся на него груз стресса, несмотря на все усилия обоих русских, старавшихся смягчить эту тяжесть. Третий расслабленно прикрыл глаза, облегчённо ссутулив перенапрягшиеся за день плечи — теперь уже нет никакого смысла пытаться выглядеть сильнее, чем ты есть на самом деле, особенно тогда, когда совершенно очевидно, что это не так. Даже если происходящее сейчас является для него всего лишь «минутой отдыха», в пропорции ко всему прошедшему времени, ему стоит ей воспользоваться. Это ведь совершенно логично и рационально. Это самая эффективная тактика в его ситуации. Частично подстраиваться под сложившееся настоящие — нормально. Они почти успели набрать полную корзину до конца, когда вдруг парень как-то странно дёрнулся. — Отец вернулся, — сообщил он, спрыгивая на землю. — Подожди тут. РСФСР в мгновение ока куда-то испарился — немец даже не успел толком сообразить, что произошло. Вот буквально только что он был тут, а секунду спустя его уже не было. Лишь подняв голову повыше, Третий успел уловить край движения рядом с домом, когда парень завернул за угол, должно быть, выходя навстречу Совку. Только лишь сейчас Рейх и сам невольно вздрогнул, когда неожиданно каким-то пятым чувством уловил присутствие рядом другого воплощение. Его резко обдало ледяным холодом и невыносимой тяжестью — не ожидавший такого немец вздрогнул. Впрочем, наваждение исчезло так же неожиданно, как и появилось — судя по всему, Союз просто «окинул взглядом» свою территорию, проверяя всё ли тут в порядке, он не собирался «давить на него». Никто из русских не спешил появляться в поле зрения, а пацан сказал ему ждать тут. Пожав плечами, Рейх вернулся к прерванному занятию — собиранию фруктов. Прошло уже, наверное, минут десять или пятнадцать, небольшая горка яблок успела вырасти над краем корзины, но никто так и не приходил. Никаких подавляющих волн от Совка больше не разносилось, значит сегодня у него если и не хорошее настроение, то, как минимум, не плохое, так что Третий даже позволил себе ослабить неосознанно накатывающуюся панику. Только лишь когда немец уже совсем откровенно устал, а его руки начали жалобно ныть от нагрузки, Россия вдруг вынырнул из-за угла обратно. — Ганс, мне нужно идти, — тут же перешёл он к делу. — Давай, сколько получилось, завтра доберём. Будь душкой, вернись обратно в дом. — Пф, — фыркнул Третий, недовольным тем, как его назвали. Впрочем, он совершенно не собираясь возражать. — Ладно. Парень быстро подхватил собранный урожай, подняв собранную до краёв корзину без малейших признаков усилий и отнёс её под крышу сарая, в более прохладную тень. Когда сам немец поравнялся с пристройкой, молодой русский уже вновь успел исчезнуть — скорость его перемещений заставляла лишь удивлённо качать головой. Раз уж ему дали крошку свободного перемещения, Рейх решил обойти дом с другой стороны, там, где он ещё не был. Ничего особо примечательно тут не нашлось, даже окон, всего лишь сплошная стена здания. Вероятно, эта сторона в принципе пребывала в не особо ухоженном состоянии, и если за садом ещё следили, как минимум периодически скашивали ставу, то эта часть территории являлась совсем запущенной. Тут бесконтрольно росли сорняки, под ногами то и дело попадались камни, да и в целом ходить тут явно не предполагалось. В результате пройденной дуги Третий обошёл весь дом по часовой стреле и вышел к крыльцу с противоположного направления, пройдя мимо входной калитки. Изначально он собирался просто вернуться внутрь, но приблизившись ближе неожиданно увидел со спины знакомую массивную фигуру, стоящую, оперившись об перила. Союз расположился в той самой нише, которая напоминала смотровую площадку, места в ней как раз хватало для того, чтобы он без проблем помещался в ней. Так как сам немец оказался у того за спиной, ему было трудно понять, что конкретно русский сейчас делал. Кажется, он просто стоял, курил и смотрел куда-то вперёд перед собой. Наблюдал за горизонтом? Третий застыл немного поодаль, в самом низу ступенек, завалившись плечом на опору крыльца, нервно сцепив руки на груди. Предзакатное небо действительно окрасилось в довольно интересную картину. Прямо над линией горизонта зависла на удивление ровная полоска белых облаков. Чуть ниже следовал небольшой разрыв неба, всё ещё окрашенного в ярко-голубой цвет, благодаря близкому расположению светила. И, наконец, непосредственно сама линия горизонта была нежно-алой, почти красной. — Раньше ты курил трубку, — неловко заговорил Рейх, привлекая внимание. — И всё время слушал музыку… Только лишь теперь СССР полуобернулся в его сторону. Выглядел он весьма адекватно и спокойно, явно пребывая в относительно добродушном расположении духа. Русский молча оторвался от перил и целенаправленно шагнул в его направлении. Однако, прежде чем немец успел отшатнуться, Союз опустился на самую верхнюю ступеньку крыльца, усаживаясь на ней. А затем он слегка сдвинулся в право, освобождая немного места левее от себя, словно бы приглашая сесть рядом. Третий немного помялся, собираясь с силами, но в итоге всё же настороженно приблизился и напряжённо опустился на предложенное место, впрочем, постаравшись сдвинуться как можно дальше. — Я не увидел граммофона в твоём кабинете, — пояснил немец фразу про музыку. Совок выдохнул облако дыма и небрежно отряхнул с кончика сигары свежую порцию пепла. — В первую очередь из дома эвакуировали документы, — совершенно спокойно заговорил он. — А вот пластинки вывезти не успели, пришлось оставить. Позже их просто растащили. Рейх нервно поёжился — его неуклюжая попытка провести хоть сколько-то нейтральный разговор потерпела полное фиаско, даже не успев начаться. Пусть слова и не были сказаны напрямую, но было совершенно очевидно, на что именно намекнул СССР. Немец ведь по-настоящему гордился своим блицкригом. Он позволял наступать крайне быстро, почти молниеносно, настолько, что обычно противник даже не успевал банально развернуть, скоординировать собственные войска. На необъятной территории Советов тактика дала некоторый сбой, потому что количество квадратных километров оказалось слишком большим, но глобально концепция всё равно продолжала работать. Блицкриг продвигался настолько быстро, что войска русских просто не успевали отступать от его напора. Между ними повисла крайне тяжёлая, неуютная тишина. Раньше большую часть разговоров инициировал именно Третий, сейчас же немец просто не знал, к какой теме и как лучше подойти, не ляпнув очередную неудачную глупость. — Я совру, если скажу, будто пытался вытащить тебя оттуда специально, — вдруг произнёс Союз. От неожиданности Рейх вздрогнул — он потрясённо уставился на него. — «Однако»? — неуверенно дополнил Третий несказанное слово. Русский холодно прищурился. — Однако, — продолжил он. — Называть меня «жестоким агрессором» как-то некрасиво, когда всем известно, в каких условиях существуешь у них ты. Уж не знаю, с воли ли Бриташки, но инициативу в итоге всё же выдвинули на всеобщее обсуждение. Короткая затяжка, и ещё одно выдохнутое облако дыма в воздух. — Изначально я настаивал на том, чтобы восстановить в правах именно тебя. Хотел сделать «буферную зону». Это имело смысл, «буферная зона» была весьма распространённой тактикой в политике. Условно-нейтральная сторона в противостоянии с прямыми врагами. Она позволяла сделать так, чтобы твоя личная территория была ограждена кем-нибудь другим, что усложняло прямое военное и политическое противодействие. — Полноценно своего нам добиться не удалось, — продолжил СССР. — Но в итоге они обыграли это так, словно с их стороны будет милосердно дать тебе шанс на «искупление», пусть по факту англичашка просто решил избавиться от твоей туши. Ты умудрился быть ему той ещё занозой в заднице даже после проигрыша. Логично, что гораздо эффективнее не просто «избавиться» от проблемы, а «переложить» её на другого. — И ты согласился, — неуверенно произнёс Третий. — Даже понимая это. — Согласился, — кивнул Союз. Рейх несколько секунд потрясённо обдумывал сказанные слова. — Почему? — в итоге задал он один-единственный вопрос. — Почему ты в принципе делаешь… всё это? Совок ответил не сразу, он всё ещё медленно, слегка отрешённо крутил постепенно догорающую между пальцев сигару. — Да хрен его знает, — в конце концов отозвался русский. — Может быть, по старой памяти. А возможно… возможно, тогда, в Париже*, ты реально выглядел совсем уж плохо. — В Париже? — не понял Рейх. Весьма искреннее недоумение в голосе собеседника заставило Союза повернуться и впервые за весь сегодняшний день напрямую посмотреть в его сторону. — Ты не помнишь? — Ам-м… — растерянно протянул Третий — оказавшись под прямым ледяным взглядом, он резко почувствовал себя максимально некомфортно. — Нет? — он действительно не смог сообразить, о каком конкретно событии идёт речь. Разумеется, ему доводилось бывать в Париже, причём иногда даже одновременно с Совком, когда они оба были вынуждены присутствовать на том или ином собрании стран. Вот только ни одна из этих встреч как-то не подходила под то, о чём сейчас говорил русский. — Что ж, — задумчиво отозвался СССР, вновь разрывая зрительный контакт. — Вероятно, это к лучшему. Он грузно зашевелился, медленно поднявшись обратно на ноги, тяжёлая шинель слабо зашелестела по доскам. Совок небрежно выкинул окурок в пепельницу. — Мне нужно работать, — произнёс он, направляясь внутрь дома. — Не сиди долго, вечерами уже прохладно. Третий задумчиво моргнул, осознавая, что его действительно оставляют сидеть тут, на улице, в одиночестве и без присмотра. — А трубка? — вдруг окликнул он его. Даже сам немец удивился тому, что ему хватило на это смелости и наглости. — Ты так не ответил. Союз на мгновение замер. — Они стали слишком часто ломаться, — всё же произнёс он. — Сигары в этом плане гораздо неприхотливее. Немец растерянно нахмурился. «Они»? Разве их было несколько разных? Он никогда этого не замечал.

***

*Берлинские Кризисы — комплекс международно-политических событий 1948-1949 гг., вызванных противоборством СССР и стран западных держав, касательно германского вопроса. Причиной «кризиса» являлся отход США, Великобритании и Франции от выполнения решения Берлинской Конференции (1945 г.) о сохранении политической и экономической целостности Германии, на которой настаивал Союз. Главным органом по урегулированию данных споров стал Совет министров иностранных дел (СМИД). Несколько лет правительства стран-Союзников стремились ликвидировать совет, но в конце концов оказались вынуждены согласиться на очередной созыв сессии, спустя почти полуторагодичный перерыв в его работе. Последняя, шестая, сессия СМИД проходила в Париже с 23 мая по 20 июня 1949 года. В день её открытия западные державы объявили о вступлении в силу основного закона ФРГ. Таким образом, принято считать, будто именно в этот день раскол Германии стал официально свершившимся фактом. В рамках фендома и AU работы в частности предполагаю, что именно в Париже страны объявили Рейху о решении его судьбы и официально передали все его права и земли в окончательное распоряжение его наследников.