Закон, Нарушитель. И оба страдают

      Виски пели свою горькую колыбельную, отравляя и без того гнилой разум Мондо, превращая его в безвольное создание мыслей, вьющихся червями. Глаза смотрели устало и непонимающе, разглядывая с особым интересом гранёную рюмку из бара, в который вломился Овада, не успев ещё толком обходить минуты свежей свободы. Волны алкоголя приливали к мозгу, размывая границы дозволенного. Имя Киетаки так тяжело лежало на сердце, призывая своего хозяина не медлить. Сходить. Узнать. И Мондо безропотно повиновался, не понимая совсем ничего, не осознавая и толики того, что делал. Улицы сливались в одну, длинную и светлую, по которой шел байкер, пытаясь не упасть при первой же возможности. Стук сердца. Или же... Это стук в дверь. Овада наваливается на опешившего мальчика, обнимая того крепко и отчаянно, целуя лицо, щеки, губы, лоб, подбородок — все до чего мог дотянуться. — Я так люблю тебя, Иши. Ты все что у меня есть, — чуть ли не плакал Мондо, опаляя горячим дыханием уши Киетаки. — Ты мой ангел, ты мое солнце. Я тебе так, блять, обязан, — мычал Овада, оплетая тело Таки руками, словно ядовитый плющ. — Я так хочу, чтобы ты был счастлив. Но все, что я делаю — это приношу тебе вред, — Мондо взял в свои широкие ладони лицо Киетаки, — Скажи мне. Пожалуйста. Ты... Ты счастлив со мной? Непрошенные ядовитые слезы лелись по щекам Овады, убивая и без того разбитый образ. Ишимару с грустной нежностью смотрел на Оваду, слегка улыбаясь. От байкера невозможно несло алкоголем, но тем не менее обнять его и прижать к себе. Така был невероятно рад, что тот был цел и невредим, и что вся эта путаница со взятками все же сработала, и теперь Мондо в безопасности. Юноша отдал все свои накопления и заначки, что у него были, но если бы понадобилось, ради Овады он отдал бы даже свою жизнь. Така чувствовал, как внутри словно расцветают цветы. С груди словно упала гигантская глыба, которая мешала свободно и глубоко дышать, мешала жить. – Конечно счастлив, Мондо, теперь когда тебе ничего не грозит, я счастлив,– сказал Киëтака, улыбаясь шире и стирая с щеки Мондо слезы,– Пожалуйста, не плачь, все же хорошо, правда? Юноша слегка поправил растрепаную челку Овады, убирая ее с лица. Он обнял байкера, успокаивающе гладя его по спине и закрывая за ним дверь. Не разрывая объятий, он осторожно провел все еще рыдающего и продолжающего говорить уже несвязную чушь Мондо в спальню. Овада цеплялся за юношу, словно боясь, что он прямо сейчас изчезнет, снова оставив его одного. Но Ишимару больше никуда не уйдет. Он будет рядом, не смотря ни на что. Потому что любит, любит так, как никогда не любил. Стянув с Овады мятый плащ и уложив его в кровать, Така лег рядом, продолжая обнимать и успокаивать. Все еще улыбаясь. – Все хорошо, Мондо, все хорошо, пожалуйста, успокойся,–тихо шептал он, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, а байкер проваливается в беспокойный сон, продолжая бормотать что-то о любви. Вскоре бормотание перешло в тихое сопение, и Ишимару тихо вздохнул. По его щекам побежали тонкие дорожки слез, стекая и впитываясь в подушку. Така плакал от облегчения. Душу перестал сковывать тяжелый груз страха и тревоги, что тянул юношу на дно. Киëтака вытер рукавом рубашки слезы, переводя взгляд на спящего и беспорядочного Мондо. Юноша любовался таким дорогим ему и таким любимым лицом, не веря во все происходящее. Он точно сейчас не в сказке? Така заботливо накрывает байкера обеялом, двигаясь ближе. – И я тебя люблю,– губы невесомо целуют Оваду в лоб.