Ethereal

Большие панорамные окна плотно скрывают винного цвета занавески, не пускающие внутрь здания тусклый вечерний свет. Со временем на стекле появляется легкая испарина. Воздух тяжелеет, приобретает порочный запах человеческих тел, что, не стесняясь охраны за стеной, совершают свой собственный маленький грех. Чонгук опирается спиной об дубовую спинку кровати, с ликующим восторгом наблюдая за молодой красноволосой девочкой. Та в свою очередь жадно обнимает его шею руками, размашисто и до конца насаживаясь на возбужденный член. Стоны неконтролируемо слетают с ее розовых губ, распространяются по периметру дорогой комнаты, будоражат мурашки по телу смущенной непривыкшей охраны. Чонгук с довольным оскалом скользит руками к песочным бедрам, сдавливает их, помогая стонущей девушке с движениями. Его черные волосы вспотели. Вены под кожей соблазнительно вздулись. Металл платинового кольца нежно холодит шею, когда мужчина с грубостью хватает молодую особь рукой. — Какая же ты, блять, громкая, — с хрипотцой шепчет, слыша мягкий раскрепощенный смешок. Видно же, что Чону нравится. Восток постепенно начинает приятно впечатлять. — Вы дьявольски хороши, мой король, — на выдохе вскрикивает, притягивая лицо мужчины ближе к себе. Чонгук, секунду любуясь чужеземной внешностью, резко опрокидывает возбужденное тело на кровать, властно нависая над прогнувшейся девушкой. — Я знаю, — скалится, плавно ускоряя и так грубый ритм. Спустя полчаса высоких стонов, растрепанная виновница смущенно выбегает из покоев, чувствуя на спине голодные взгляды охраны. На ее лице широкая улыбка, под ключицей — багровый засос, который та, несомненно, с гордостью покажет всем. Тэхен, ждавший вдали коридора конца представления, с похабной улыбкой заходит в комнату к Чону. — Не теряешь форму, — дважды поднимает брови в многословном жесте, вновь вызывая у мужчины тяжелый вздох. — Ну вот что ты мне настроение портишь с самого утра? — хрипло тянет Чонгук, без желания поднимаясь с мягкой кровати. — Уже вечер… — с ровным выражением просвещает Тэхен, встречаясь глазами с искренним недоумением. — Оу. — Ты что, целый день трахался?! — вскрикивает он, в шоке округляя голубые глаза. — Не трахался, а занимался ознакомительным актом с зарубежными музыкантшами, — ухмыляется, принимаясь неторопливо одеваться. — Ты невозможен, — закатывает глаза Тэхен, делая вид, что сильно возмущен легкомысленным поведением короля (пока сам полтора дня проторчал в борделе). — Так чего ты здесь? — неохотно спрашивает, закрепляя кожаный ремень в шлейках брюк. — Ну… — Тэхен неловко отводит глаза, без надобности разглядывая картины в комнате. — Я не хочу тебя смущать, но… — на губах расцветает издевательская улыбка, в то время как Чонгук вопросительно оборачивается. — Но что? — Но уже весь замок в курсе твоего «я буду занят, не тревожить», и принцесса Аделин передавала убедительную просьбу не нарушать тишину замка. У нее глаза покраснели от злости! — тихо прыскает, встречая самодовольную улыбку Чона. — Как неловко… — без тени стыда изрекает, заканчивая, наконец, спокойно одеваться. На нем темные облегающие брюки, кожаные сапоги чуть ниже колена, такого же цвета рубашка и плащ до середины бедра, умело вышитый серебристыми нитями. Чонгук не любитель носить короны и слишком вычурные наряды. Королевской печатки на пальце и сдержанной неяркой одежды вполне ему хватит. Даже это иногда слишком. — Идешь делать вид образцового мужа? Или ее тоже трахнешь? Чонгук демонстративно фыркает, поправляя в зеркале растрепанные смоляные волосы. — Как пойдет, — двусмысленно поднимает уголок губ, смотря на десницу через круглое зеркало. — Сильно бесилась? — Очень. Мужчина не в состоянии скрыть свою обольстительную улыбку.

* * *

Чонгук, как полагает истинному джентльмену, посетил молодую жену за ужином в саду, вежливо присоединяясь к заурядной трапезе. Аделин некоторое время умышленно игнорировала мужчину, показывала свой гнусный ревнивый характер, отворачивалась, но стоило Чону проявить врожденный обворожительный шарм, как та, украдкой вслушиваясь в комплименты, постепенно таяла. Она, естественно, понимает, в каком положении находится: Чонгук — король, он не должен перед ней отчитываться. В конце-то концов они еще даже не женаты; да и обет верности ей никто не давал. Просто… непривычно для ее молодого сердца, что она — не центр воздыхания. Вот так вот. Еще одна задетая королевская гордость. Мужчина провел с принцессой около часа времени, с улыбкой отвечая на все заданные вопросы. Аделин столь восхищенно интересовалась жизнью жениха, что совершенно не заметила, как до излишка потеплела. Ей до жути льстило осознание, кто за ней сейчас ухаживает: хладнокровный король, статный мужчина и до мурашек соблазнительный любовник. Каждое осторожное касание Чона отдавало по телу фантомной вибрацией, что, сладострастно расплываясь в груди, пробуждало на губах застенчивую улыбку. Чонгук еще немного помучил восточную принцессу, наговорил приятных глупостей и, собираясь вежливо уйти, галантно целует покрасневшую щеку. — До скорой встречи, — на автомате произносит, пока мысли разворачиваются в совсем дурное русло. Мужчина неестественно отшатывается, выходит из-под навеса в сумеречном саду и, сворачивая в сторону, плавно удаляется из вида. Почему-то произнесенная фраза врезалась в мозг воспоминаниями вчерашних событий: невесомое касание, глубокий взгляд, соблазнительный шепот… Чонгук по новой прокручивает в голове неоднозначный образ парня и моментально морщится, критически воспринимая его напускное давешнее влияние. Смешно даже подумать… Он ведь обычный парень, не более. С чего вдруг такая суматоха? Почему в мыслях такой беспорядок, стоило лишь вспомнить о нем? Глупости. Надо бы поскорее занять хаотичное сознание чем-то другим, например… — Гуляете без стражи? — неожиданно за спиной раздается мягкий насмешливый голос, заставляющий Чонгука остановиться на полпути. Он вопросительно вскидывает бровь, неторопливо поворачивается и, почувствовав на шее холодное лезвие кинжала, инстинктивно застывает. Человек возле него улыбается шире, и Чонгук, любопытно скосив глаза, встречается с парнем взглядами. Юнги, придерживая любимый кинжал на месте, обходит мужчину и осторожно становится спереди, оставляя между их телами полметра дистанции. Чонгук бесцветно смотрит на знакомое лицо, опускается взглядом ниже, подмечает, что сегодня у этого Юнги совершенно другой внешний вид: плотно облегающие кожаные брюки, высокие сапоги и полупрозрачная тонкая рубашка, небрежно открывающая вид на мраморные ключицы. Его волосы слегка вспотели, щеки приобрели нежный розовый оттенок, а губы… черт, почему Чонгук снова смотрит на них? — Что ты здесь делаешь? — не совсем дружелюбно начинает он, возвращая глаза на приличное место. Юнги задумчиво облизывает нижнюю губу, становится чуточку ближе и, поднимая левую руку вверх, невесомо накрывает ей твердую грудь мужчины. — То есть, вас волнует больше, что я здесь делаю, чем острие под шеей? — он с ухмылкой щурит глаза, спускаясь ладонью томительно вниз. Чонгук недовольно следит за чужим поведением и, только собираясь перехватить руку, как расстояние между ними молниеносно сокращается. — Мои люди убьют тебя за эту выходку, — грубо рычит Чон, не предпринимая попыток изменить ситуацию. Парень, лениво вскидывая бровь, останавливает пальцы на ремне короля, вызывающе проводя лезвием вдоль кожи. Чонгук даже в лице не меняется, когда на поверхность выступают маленькие капельки крови и когда Юнги, закусывая губу, снова с иронией смотрит. — Я весь дрожу от ужаса, — демонстративно округляет глаза, видя на чужом лице нервно играющие желваки. — Что, Элиас не даст своей шлюхе сдохнуть? — в открытую язвит, еле сдерживаясь, чтобы не схватить эту суку за горло. Его бесит столь наглое поведение. Его бесит этот парень, его вид, положение… Его все в данную секунду бесит! Юнги некоторое время серьезно смотрит, не говорит, не двигается, переводит взгляд на дорогой кинжал и, вместо того, чтобы спокойно убрать, грубо вонзает его в плечо мужчины. Чонгук понять ничего не успевает, как слышит ядовитый шепот над ухом: — Осторожно с языком, милорд, я жутко не контролирую свой гнев, — он неестественно мягко обхватывает пальцами лицо Гука и, наклоняясь вперед, продолжает: — но вы мне нравитесь, правда, поэтому лезвие еще не в глотке, — Юнги обворожительно улыбается, притягивает мужчину ближе и, видя обнаженную ненависть в глазах, аккуратно целует в щеку. Специально мучает, знает, как северянина это бесит.Не может процессом не насладиться. — Я лично тебя убью, — цедит сквозь стиснутые зубы, чувствуя отвратительно режущую боль в руке. Юнги, кажись, лишь сильнее заводится. — Буду с нетерпением этого ждать, — лениво отшатывается и, еще раз осмотрев мужчину с головы до ног, преспокойно уходит. Чонгук испепеляющим взглядом смотрит ему в след, долго перебирает в голове варианты убийства и, решая сначала обратиться к лекарю, переводит взор на рукоять кинжала. Ворон с рубиновыми глазами. Как иронично. Чонгук оценил юмор форинской сучки.

* * *

— Ну что там? — нетерпеливо спрашивает мужчина, уже в который раз не давая лекарю закончить начатое. Он усидеть на месте не может ровно: так и хочется найти этого паренька, схватить за шею и свернуть ее к чертям. Чонгук зол. Дико зол. Он не понимает, почему сразу этого не сделал. Почему просто смотрел на него, пока тот уходил. Почему замер, когда его целовали. Идиот! Видно же было, что над ним издеваются. А Чонгук смотрел. Смотрел и не отрывался. Больной. Он не успокоится, пока все точно не исправит. Лекарь, заканчивая перевязывать руку королю, с возобновившейся тревожностью смотрит на кинжал, отлично понимая, кому тот всецело принадлежит. — С рукой все в порядке, функциональных отклонений проявляться не должно. Удар был аккуратен. И… — тот неловко поджимает губы, пару секунд обдумывая, стоит ли такое спрашивать. Чонгук замечает интерес целителя к кинжалу, поэтому, не удержавшись, спрашивает: — Знаешь, чей он? — без особого любопытства молвит, до кончиков пальцев питая желание узнать, почему в замке все так его боятся. Неужели есть то, чего Чонгук не знает? Почему, казалось бы, обычный парень наводит вокруг такой жуткий леденящий страх. — Прошу прощения, но нам запрещено об этом говорить, — тут же приходит в себя пожилой мужчина, опуская до безобразия тревожный взгляд вниз. Чонгуку не нравится такой ответ. До скрипа челюсти не нравится. — Я разрешаю, — более настойчиво произносит, заставляя тощего лекаря неуверенно сжаться. — Но… — Я сказал говорить! — повышает голос, яростно впиваясь взглядом в растерянного мужчину. Да, сейчас его явно не стоит тревожить: нервы расшатались, терпения на пределе. Еще капля — взорвет. Интересно, кто же довел хладнокровного короля до такого? Действительно, интересно… — Я жизнью рискую, говоря вам это, — стараясь вразумить Чона, молит целитель, натыкаясь на прежнее невозмутимое равнодушие. — Почему? — Я… — Не беси меня, блять! Пожилой мужчина вздрагивает и, чувствуя безнадежность ситуации, шепотом начинает: — Наш король запрещает кому-либо говорить о своем избраннике; запрещает на него смотреть, к нему приближаться, коммуницировать. Все это карается смертной казнью. Господин Юнги под совершенной защитой. Чонгук спокойно слушает речь собеседника, незаметно хмурится, после чего приподнимает уголок губ в неброской саркастичной ухмылке. Это что, он нарушил сразу все запреты? Как жаль. Возможно, дальше он нарушит еще больше. — Почему Элиас так о нем печется? — уже с более сильным интересом спрашивает, переводя взгляд на дорогой кинжал. — Король влюблен, — выдавливает из себя тот, все больше волнуясь за дальнейшее благополучие. — Сильно? — Чонгук двусмысленно щурится, нетерпеливо наклоняя голову к плечу. — Безумно. Довольной улыбки избежать не выходит. Значит, слабое место? Как трогательно… Чонгук почти проникся их скучной историей. — Об этом парне легенды слагают, верно? Почему? Что в нем особенного? — задает самый любопытный вопрос, получая от мужчины резко напуганный взгляд. — Господин Юнги жестокий… — на одном дыхании чеканит, вызывая в правителе все больше вопросов. — И? — Нет, вы не понимаете: он очень жестокий, — с какой-то манией повторяет, крупно вздрагивая от нахлынувших мыслей. Чонгук хмурится еще сильнее, желая поподробнее узнать, в чем, собственно, дело. Жестокий? До какой степени? Людей в настоящее время трудно удивить подобной чертой характера, так что… — Продолжай. Лекарь отчаянно выдыхает. — Это он всадил в вас кинжал? — почему-то отходит от темы, но, тем не менее, Чонгук коротко кивает. — Вы, вероятнее всего, в саду встретились, да? — И что с того? — Чонгук лениво закатывает глаза, не понимая, почему все открыто не скажут. Да что можно было сделать такого, чтобы испугать весь замок? Драматизация и не более. Чонгуку совсем надоело слушать дрожащего старика. — Как вы думаете, что он там делал? — Не имею ни единой мысли, — бесцветно бросает, натягивая на голый торс рубашку. Да какая, в конце-то концов, разница? Зачем он вообще спрашивает? Без понятия. — Господин Юнги очень хорошо владеет кинжалами и, как это обычно происходит, любит совершенствовать навыки метания. Метания в людей, — на последнем предложении голос дрогнул, а Чонгук, застывая на месте, резко оборачивается. — В людей? То есть? — глаза округляются, в то время как губы удерживают шокированную улыбку. Этого он никак не ожидал. Слишком внезапный поворот речи. — Господину Юнги нравится брать казни провинившихся на себя. Он сам придумывает, какой смертью им умереть: медленной и мучительной, или быстрой, но страшной. Смотреть на то, с каким азартом он это делает, невыносимо. И… — Достаточно, я понял, — сухо обрывает Чонгук, пытаясь упорядочить в голове всю изложенную стариком информацию. А с первого взгляда и не скажешь, что подобный невысокий смазливый парень способен на такое. Удивительно. Чонгук даже проникся желанием прийти и проследить за процессом казни: уж больно ему захотелось увидеть осуждаемый азарт. Почему? У самого такой же в крови во время убийства. Так, возможно, это имел в виду Юнги, когда говорил «вы мне нравитесь»? Нравится жестокость короля Севера? Ох, как жаль, что он не успел ее во всех красках продемонстрировать… — А Элиас что об этом думает? — Король полностью подчиняется желаниям господина. — Так в легендах действительно правда? — напоследок спрашивает Чонгук, встречаясь взглядом с побледневшим мужчиной. — Все они на чем-то основаны. Но, к сожалению, скрывают много правды: господин Юнги — чудовище, пусть и с ангельским лицом, — на свой страх и риск выражается грубо, заставляя Чонгука в открытую улыбнуться. Лицо-то действительно ангельское. А вот душа… правителю захотелось до корней ее вскрыть. Он вежливо кивает целителю на прощание, оставляет на столе деньги и, поднимая изысканный кинжал, выходит прочь из комнаты. Значит, убивать любит? Как мило. Чонгук жаждет лично с парнем встретиться. Сейчас.

* * *

В специально отведенном помещении для водных процедур молодого господина стоит легкая духота. Вокруг служанки расставляют ароматизированные свечи, наполняют большую ванную теплой водой, додают несколько капель апельсиновой эссенции, различные масла для ухода за кожей и еще понемногу питательной дорогой бурды. Юнги, спокойно пьющий вино в стороне, мягко улыбается возникшим приятным мыслям. Он давно был наслышан о привлекательном северном короле, чье правление и войны оставили за собой жирный кровавый след. Юнги прекрасно осведомлен, с какой жестокостью мужчина обращается с врагами. Как не щадит ни жен, ни детей предателя. Убивает всех, причем так искусно и умело, что сердце останавливается при виде сего. Юнги восхищен. Впервые чья-то личность так зацепила. Видимо, поэтому он его не прирезал в момент грубо брошенного оскорбления. Все остальные умирали. В эту же, черт возьми, секунду. Юнги, устав ждать, жестом просит всех покинуть комнату и, как только он поднимается, слышит новый нежелательный хлопок. За ним следуют тяжелые, далеко не женские шаги, после которых Юнги слышит до мурашек привлекательный голос, произносящий: — Ну здравствуй. Снова, — и улыбка. Чонгук неторопливо подходит к продолжающему стоять к нему спиной парню и, останавливаясь до неприличия близко, хватает того за мягкие волосы. Оттягивает. На себя смотреть заставляет. Иронично облизывается. Юнги даже не дергается, в лице не меняется, лишь льнет к мужчине ближе, к торсу прижимается, до удивления спокойно реагируя на завязавшуюся ситуацию. — Убить меня пришли, милорд? — бархатно спрашивает, ожидаемо чувствуя холодок кинжала на пояснице. Юнги лениво прикрывает угольные глаза, осторожно подставляя шею под теплое дыхание северянина. Чонгук даже восхитился бы бесстрашием парня, если бы взгляд не упал чуточку ниже, где на стройном теле лишь полупрозрачный тоненький халат, ни черта не скрывающий от пристального взора. Да, фигура космическая… …но давайте сейчас не об этом? — Вы пялитесь, — осторожно напоминает виновник ситуации, чувствуя на волосах усилившуюся хватку. — Нравится? — Не очень. — Да неужели? — он снова улыбается и, кое-как повернувшись, становится к Чону лицом. Ладонь последнего от волос перемещается на шею и, грубо сдавливая, заставляет Юнги инстинктивно приподняться на носочки. — Фу, вы такой грубый… — демонстративно закатывает глаза, тем самым делая лицо более привлекательным. Чонгук невольно засматривается на короткий миг, упираясь кинжалом в худенькую грудь. — Ох, прости за мою грубость. От твоей вежливости у меня по-прежнему болит рука, — недовольно рычит, останавливая лезвие в области сердца. — Убьете? — А мне что-то мешает? — наклоняет голову к плечу, подушечками пальцев чувствуя размеренное сердцебиение. — Если я еще живой — да, — он, не отрывая от мужчины взгляда, развязывает на талии пояс и, бесстыдно сбрасывая халат, остается полностью обнаженным. Чонгук даже удивиться не успевает, как ощущает жаркие ладони на шее. — Не желаете принять ванну, милорд? — его тонкие пальцы скользят вниз, к воротнику рубашки, и там же останавливаются, пока острие кинжала оставляет легкий кровавый след. — Вы кажетесь очень напряженным. Помочь расслабиться? — нежно мурлычет, пока Чонгук в упор не понимает, почему все с жаждой слушает. Вот так и подчиняет волю мужчин, ведьма. Королю бы хотелось стать исключением, но… — Обойдусь. Пусть и говорит против желания. — Тогда убейте, — давит Юнги, приподнимая руку с кинжалом к глотке. — Отомстите, как и хотели, — улыбается, чувствуя на чужом запястье пару неровных ударов сердца. Чонгук поражен. Поражен характером, телом и внешностью парня. Но еще сильнее поражен своей слабостью, которая так и течет вместе с кровью по венам. Может ведь убить, хотел. А сейчас? Сейчас ему чертовски дурно от положения вещей. От своего положения. От взгляда маленькой дряни. Что он вообще творит? Не помнит. Ноги сами уносят прочь. Юнги секунду стоит на месте, устало разминает шею и, широко улыбаясь, наконец опускается в теплую воду. Да, этот мужчина его определенно заводит, и до такой степени, что хотелось поймать, раздеть, поцеловать… Кажется, не у одного Юнги появилось столь странное желание. О, у второго оно до неприличия хуже.