Ethereal

Всю обратную дорогу к лагерю Юнги молчалив. Он, двигаясь впереди, демонстративно игнорирует Чонгука, ладонью накрыв предательское сердце. С каких это пор его же тактика действует против него? Неужели король действительно думает, что одними жалкими поцелуями влюбит в себя парня? Как глупо и самонадеянно… Юнги не нужна чертова слабость: он привык ею быть. А Чонгук… он просто слишком уверен в себе. Слишком уверен. — Будешь меня игнорировать? — спокойно спрашивает мужчина, наблюдая за идущей впереди задумчивой фигурой. Что его так задело? Вспышка уязвимости? События разворачиваются совершенно не по плану? Теперь уже не Чонгук жертва? Какая прелесть. Что еще нового последний узнает? Юнги, резко останавливаясь, оборачивается к королю лицом и, сухо усмехаясь, бесцветно отвечает: — А вам какая разница? Гордость задело? Чонгук в недоумении изгибает бровь, также останавливаясь напротив собеседника. — Меня как раз ничего не задело. Это ты себя странно ведешь, — хмурится, откровенно не понимая, зачем вообще ведет этот странный диалог. Ведь, действительно, какая ему разница? Хотя нет, разница есть: с какой стати он ответил на тот долбанный поцелуй? Последний вопрос больше всего мысли в данный момент интересует. — Тебе так понравилось? — вдруг на губах расцветает широкая ухмылка, а Юнги, убирая темные волосы с лица, непринужденно фыркает. — Не до такой степени, чтобы продолжать. Спокойной ночи, милорд, — и, не дав ответить, быстро уходит, время от времени опуская пальцы к серебристой ручке кинжала. Нет, понравилось, и настолько сильно, что хотелось продолжать целую ночь, держать этого соблазнительного мужчину в руках, обнимать, целовать до такой степени, чтобы тот разум потерял и никогда не опомнился. Юнги хотелось завладеть им, сделать полностью своим, личным обворожительным любовником, способным убить каждую за свою милую… форинку? Так Чонгук его назвал? Боже, Юнги еще никогда столь не нравились подобные ванильные прозвища. Чон Чонгук, кажется, в твоей власти скоро появится не только загадочный Север.

* * *

Мужчина спокойно смотрит вслед парню, прослеживает, как тот заходит в шатер Элиаса и исчезает из виду. Чонгук тихо хмыкает, подходит к своим воинам, садится рядом, ест жареное мясо и разговаривает совершенно на равных, вызывая у людей необъяснимое дружеское расположение. Так он проводит час с лишним, прощается со всеми, еще раз смотрит на шатер Элиаса, встречаясь непроницаемым взглядом с последним. Зол. Чонгук видит, как тот зол. Мужчина не может скрыть внутреннее подступившее ликование. Элиас ничего ему не сделает; разве что ускорит подготовку к свадьбе и побыстрее выпроводит вместе с Аделин из Мирана. Чонгуку смешно от своих мыслей. Потому что… ему не хочется уезжать: мальчик из легенд до безобразия заинтересовал, а резкая смена поведения — жуть как поразила, что может означать лишь одно: Чонгук ему тоже не безразличен. И, наверное, это правда нехороший вывод. Юнги вряд ли даст себе подчиниться. В таком незаурядном темпе Чонгуку все же удается уснуть и, надеясь на благоприятный сон, лишенный очаровательных глаз, он освежает мысли от тягостных грез. Сколько удалось поспать — мужчина не знает, удалось ли вообще — тоже; он, чувствуя на бедрах тяжесть, лениво приоткрывает сонные веки, расфокусировано глядя на развернувшуюся перед ним леденящую картину. — Скажете хоть слово — перережу глотку, — бесцветно шепчет восседающий на нем Юнги, тонкими пальцами придерживая серебристый кинжал. Чонгук в легком недоумении смотрит на парня, но, стоило взгляду опуститься ниже, давится не только воздухом, но и чертовым рассудком. Это ведь может быть сон, верно? Скажите, пожалуйста, что это ему просто мерещится. На Юнги до одури коротенькая шелковая рубашка, те же кожаные сапоги и, черт, невыносимое… кружевное белье. Только не говорите, что он все время в нем был. Черт. Чонгук почему-то слишком шумно сглатывает. Мужчина в замешательстве смотрит на всю прелесть развернувшегося события, на Юнги, чей взгляд становится пассивно-яростным, на его обнаженные бедра, на тонкие пальцы, до побеления стискивающие дорогую рукоять, на все то же ангельское тело, виднеющееся из-под широкого воротника одежды. Чонгук упорно игнорирует надвигающуюся опасность, осторожно накрывая широкими ладонями чужие коленки. Юнги неоднозначно хмыкает, передвигая острие под угол челюсти мужчины. — Как думаете, насколько вы особенный? — сверкая чем-то неспокойным в глазах, шепчет парень, с провокацией ерзая на отзывчивом паху короля. Улыбается. — Сможете пережить повреждение сонной артерии? — и улыбка приобретает совсем иной леденящий оттенок. Чонгук настороженно хмурится, уголком глаза смотрит на лезвие и, выждав секунду, бросает холодный смешок. — Убить меня пришел? — с какой-то очевидной иронией молвит, чувствуя невесомые повреждения на смуглой шее. Юнги, кажется, совсем не до шуток: в его глазах такая непоколебимая уверенность, что Чонгук практически поверил, если бы не одно маленькое «но». Он начал говорить и по-прежнему остался в живых. Дежа вю? Ему хочется откровенно рассмеяться от нелепости ситуации, в которой сам недавно занимал позицию инициатора. У них что, коллективный разум? Или характеры жуть похожи? Наверное, оба ненавидят проявлять слабость… А когда она все же бесстыже проявится — уничтожают. По крайней мере, очень пытаются. — И убью, — уголки губ незамедлительно поднимаются вверх, придавая лицу некой уверенности и чреватости. Чонгук почти что верит, правда. У мальчика отлично получается наводить ужас. Получалось. — Вы, милорд, ничем не отличаетесь от других мужчин: увидели тогда мое тело, услышали несколько слащавых фраз и так огорчительно растаяли. Я думал, что вы, по крайней мере, оставите на мне след, но вы так безнадежно растерялись и сбежали, что это меня сильно обременило, — Юнги делает новую, немного поглубже, царапину, тем самым заставляя Чонгука неприятно стиснуть челюсти. Вот она, та власть над мужчинами, которая парню еще с рождения присуща. Вот они, те глаза жертвы, которые направлены на него и только на него, что так выжидающе и самоуверенно смотрят, думают, перебирают варианты исхода, не боятся. Чонгук не проявляет ни тени страха, ладонями поднимаясь от коленок вверх. — Если я ничем не отличаюсь от других, тогда почему ты сомневаешься? — вопрос выходит спокойным, хриплым, будоражащим волну смятения и немой ответ, который Юнги так и проглатывает вместе со скопившейся слюной. — Думаете, это сомнения? — звучит ровно, тихо, почти что убедительно. — Что, если мне просто нравится на вас смотреть? — он неторопливо наклоняется вперед, делая зрительный контакт более четким и интимным, что у обоих вызывает нарастающую вибрацию. — Что, если мне хочется вас запомнить перед смертью, милорд? Все-таки вы единственный мужчина, испортивший ритм моего сердца, — с очевидным недовольством молвит Мин, запутывая длинные пальцы в угольных волосах. Чонгук неотрывно на него смотрит, бессознательно накрывает руками чужие ягодицы и, приближаясь к бледной шее, шумно вдыхает цитрусовый аромат. Ему не понять своей реакции; ему не понять реакции парня: как бы искусно тот не играл хладнокровие, Чонгук успевает заметить нежный румянец на совсем кукольном лице. Нет, вероятно, не от смущения, не от повышенной температуры между ними, не от властных ладоней короля на ягодицах, а, как бы отчаянно мальчик не скрывал, от вновь сбившегося предательского сердцебиения. Юнги замирает на секунду, встречается глазами с чужими, полными иронии и наслаждения, чувствует, как сильные руки стаскивают с него белье, и не может удержать в своем чертовом рту пошлый выдох. Чонгук останавливается, притупленно моргает и, не ощутив сопротивления, широко и ужасно соблазнительно скалится. — Твой вид не дает мне испытать испуг, — он заботливо убирает спадающие на лисьи глаза волосы за ухо, накрывает ладонью молочную щеку и, притягивая ближе, баритоном заканчивает: — только возбуждение. Острие впивается сильнее, Чонгук тихо шипит и, потеряв все возможные границы, больно шлепает обнаженную упругую задницу. Боже, как же ему крышу рвет от этого парня; от его блядского красивого тела, диких глаз, стервозного характера и невыносимого осознания того, что он, сука, гребаный парень. Парень, черт возьми! В какой миг этот мир перевернулся? Чонгук не хочет возвращать все обратно… Ему кажись… нравится. Нравится играть с телом форинки. — Я делаю тебя слабым? — хрипло прошептал Чонгук, нежно поглаживая ударенное место. На него смотрит пара теперь менее безразличных глаз, что просто не может не подтвердить выше заданный вопрос. — И мне это нравится, — выдыхает на багровые губы, резким движением пододвигая оторопевшего мальчика ближе. Юнги будто в прострации: смотрит, не моргая, дышит через раз, рука, держащая кинжал, мелко задрожала, что не ускользнуло от неприлично внимательного взгляда мужчины. Последний, завидев ярое сомнение, пуще прежнего убедился в достоверности собственной мысли: особенный. Что бы парень не говорил, но Чонгук для него особенный. Потому что во второй раз пульсация под кожей ускорилась не из-за бестактных домогательств, что еще сильнее удивило. Стоп… что? — Ты… — начал был Чонгук, но, вследствие не составленного приложения, запинается, более конкретно стараясь сформулировать следующий вопрос. — Когда ты говорил, что я тебе нравлюсь, это было совсем не утрирование? — не скрывая подкатившего шока, молвит мужчина, останавливая шершавые ладони на уровне поясницы. Юнги, никак не отреагировав на вопрос, поджимает губы в тонкую полоску и, с силой выбрасывая кинжал в сторону, дает внезапную громкую пощечину. У Чонгука даже в глазах потемнело и он на мгновение прекратил дышать, ошарашенно заглядывая в хмурое личико напротив. Парень, не давая передохнуть, бьет снова уже в грудь, потом в бок, вызывая у короля все больше удивления. — Да почему я не могу вас, сука, убить?! Какого черта рука дрожит, если я спокойно могу убить даже младенца? Что с вами не так?! Господи, какая же вы гребаная сволочь! — громко рычит Юнги, вводя объект оскорблений в полное непонимание и ступор. Чонгук, наконец решаясь остановить хаотичные удары, хватает тонкие запястья и, сдавливая их сильнее, опрокидывает сопротивляющееся тело на пол. Сказать, что он очень удивился, — ничего не сказать. В чем только что признался парень? Убить его не может? Значит, дело не только в симпатии? — Да успокойся ты, хватит брыкаться! — повышает голос король, вдавливая недовольного мальчика в мягкое покрытие шатра. — Забить до смерти решил, или как? — губы сами собой растягиваются в неопределенной усмешке, пока Юнги изо всей дури пинает старшего в ребра. — Да прекрати ты, блять! — Не указывайте мне, что делать! — возмущается в ответ, не в состоянии выбраться из крепкой хватки. Как-никак, но он вдвое младше этого мужчины, следовательно, сил у него тоже меньше. Но, черт, как же бесит подобная беспомощность перед кем-то. Дико бесит! Юнги, на секунду прекращая яростное сопротивление, демонстративно затихает и, дожидаясь поощрительного «умничка», до крови вонзается клыками в напряженную шею северянина. Чонгук, теряя любое спокойствие, за шею оттаскивает парня от себя и, излучая волны нарастающей злости, сдавливает нежную плоть до покраснения. — Ты меня уже достал, — сквозь стиснутые зубы цедит, получая надменный взгляд от младшего. Даже в таком положении умудряется смотреть на правителя Севера с высока. Черт, да куда так вызывающе? — Смерти своей хочешь, никак не пойму? Я-то могу ее предоставить. — Уже пытались, — какая-то истерическая улыбка расплывается на его лице, возбуждающая внутри Чонгука новую волну ярости. — Заткнись! — Или что? — с наглостью поддается вперед, сокращая расстояние к жалким миллиметрам. Чонгук не менее злостно выдыхает, продолжая стискивать чужое горло с еще большей силой. — Ты доиграешься. — Уже, — и, не дав мужчине опомниться, голодно впивается в его обветренные губы. Чонгук, устав удивляться, пораженно выдыхает и, притягивая мальчика за затылок, со всей жадностью отвечает. Как же ненормально они смотрятся со стороны, Боже… Совсем мозгов лишились, безумцы. Юнги с отдачей к нему льнет, оплетает торс ногами, впутывает изящные руки в кудрявые волосы, оттягивает, совсем забывает, куда делось провокационное белье (о, Юнги специально надел такое для Чонгука; перед Элиасом ему плевать на свой собственный внешний вид). Их губы горят, сознание плавится, тело пронзает прерывистые разряды тока, в то время как они, двое поехавших, не могут друг от друга оторваться. Сердце все еще разрывается от злости, но ей больше никто не поддастся: страсть взяла верх — и они подчинились. Чонгук невесомо поглаживает пальцами ложбинку между ягодиц, заставляя слегка вспотевшего парня загнанно дышать. Они целуются — кислород уходит. Они целуются — у Юнги сердце вопит от перегрузки. Они целуются — сердце Чонгука в унисон повторяет. Да что же это с ними… Поцелуй приобретает солено-металлический привкус: кожица на губах у двоих под натиском трескает. — Форинка, остановись… — шепчет сквозь вздох северянин, бесцеремонно проскальзывая руками под тонкую рубаху Мина. Последний, с улыбкой выгибаясь навстречу, заставляет еле дышащего Чонгука смотреть на вот эту вот картину: шелковые волосы разбросались по полу шатра, бледная кожа лица в области щек мило покраснела, темные глаза блестят, а на вишневых, жадно покусанных губах расцветает похабная улыбка. Тонкая рубашка бесстыдно оголила мраморное плечо и ключицы, вынуждая утратившего рассудок Чонгука пошло облизаться. Он не может на это спокойно смотреть. Не может, черт бы всех побрал! — Как вы меня назвали? — бархатно спрашивает Юнги, поглаживая кончиками пальцев острые черты лица Чона. — Форинка, — повторяет чуть громче, яснее, неприлично понижая голос. Юнги весь покрывается холодными мурашками. — Милорд? — дерзко вскидывает бровь, отлично понимая, что короля Севера это обращение жутко бесит. — Еще раз меня так назовешь — на задницу не сядешь, — с легким предупреждением молвит, вызывая на чужих губах обворожительную улыбку. С каких пор Чонгук так предательски на нее залипает? Наверное, с самого начала… но он, естественно, хочет думать иначе. Юнги, на мгновение заглядывая в помрачневшие глаза, пододвигается ближе и, выдыхая в чонгуковы влажные губы, с предельной расстановкой произносит: — Милорд, — и грязно вскрикивает от громкого шлепка, заглушая следующие звуки тягучим поцелуем. Чонгук не знает, что с ним происходит, но единственное становится ясно: мальчик особенный. И пусть сейчас он растопчет свою гордость, но, да, восточный парень его околдовал. Полностью, без остатка, целиком. Чонгук хочет думать, будто бы держит ситуацию под контролем, но: «Я хочу, чтобы ваше сердце принадлежало мне, чтобы вы весь стали моим». «Милорд…» Кажется, Чонгук тоже этого хочет; и сказанное в шутку «береги сердечко, форинка, возможно, и я захочу его себе» превращается в поистине маниакальное желание.

* * *

Процессия возвращается во дворец поздно вечером. Всю пойманную живность передают работникам кухни, а сами участники охоты, отдав коней конюхам, удаляются в собственные роскошные покои. Чонгук успевает лишь коротко подмигнуть парню, получая в ответ мягкую улыбку. Он не знает, с каких пор так бесцеремонно игнорирует мрачные взгляды Элиаса, но, в конце-то концов, у Чонгука слишком много власти, чтобы открыто получать угрозы. Сказать, что последний этим не пользуется, — пассивно промолчать. Чонгуку очень нравится личное масштабное положение. Придя наконец в купальню, мужчина устало просит служанок подобрать хорошенькую девочку и, дожидаясь ее прихода, блаженно опускается в горячую воду. Да, этого ему не хватало в дикой природе: как ни крути, но комфорт он слишком уж любит. А пока… Мысли всецело занимает один темноволосый парень, вкус губ которого Чон до безобразия чувственно помнит. Если он вначале думал, что будет грубым исключением, и что нет такого человека, способного привить ему жуткий интерес, то мужчина глупо ошибался. Такой человек существует. И, к сожалению, в чоновых мыслях наиболее продуктивно. Только король хотел пораженно опустить руку на пах, как за спиной слышится хлопок входной двери, за которым следует: «Мой король, вы, наверное, устали? Мое задание — помочь вам расслабиться. Разрешите?» И Чонгук широко скалится, сразу понимая, что это милую девочку он до утра уж точно не отпустит. Будто бы знала, бедненькая, что произнести. У мужчины от услышанного неприлично-влажные флешбэки. Кажется, фантазия предоставляет одно единственное лицо человека, которого хотелось бы точно так же схватить, опрокинуть к себе в воду и взять. Взять настолько грубо, чтобы по душной комнате разносились не приторно-женские стоны, а хриплые, бархатные, дьявольски сладкие. Бедная девушка, вероятно, не знала, на что идет, и уж точно не представляла, что заходов будет больше пяти. Чонгук совсем с цепи сорвался. А виной всему лишь маленький дьявол, что так бесстыдно засел в голове.

* * *

— Ну что, как охота? — лениво интересуется Тэхен, соизволивший наконец явиться к королю на завтрак. Чонгук, как ни в чем не бывало, принимается есть яйца пашот с сырным соусом и кусочками бекона, безразлично поглядывая на довольного десницу. — Если бы ты не слинял, то знал бы, — бросает колкий взгляд, запивая еду полусладким вином. Тэхен демонстративно вздыхает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. — Я вообще-то занимался важным государственным делом и… — Это каким таким делом без моего ведома? — хмурится Чон, кивком приказывая служанке налить новую порцию вина. — Ну… — неоднозначно тянет Ким, задумчиво прикусывая нижнюю губу. Чонгук тяжело вздыхает, попутно закатывая темные глаза. — Понял. Со сколькими переспал? — спрашивает в лоб, заставляя десницу эмоционально возмутиться. — Да за кого ты меня принимаешь?! — вопросительно изгибает бровь, мысленно не пытаясь вспомнить точную цифру: со многими, так сказать, но он ведь ответственный человек! — Я, на минуточку, узнал, что сегодня убили девушку, которая, между прочим, вчера с тобой трахалась! — громко фыркает, не сразу увидев резкое оцепенение короля. Что простите? Убили? — Как ее убили? — сухо спрашивает, еле удерживая неопределенную улыбку. — Кинжалами в глаза, прикинь? Парными такими, красивыми, серебристыми… Даже не удосужились убрать оружие, — задумчиво перечисляет, крупно вздрагивая от звонкого хлопка двери. Чонгук ушел. Просто взял, ничего не сказал и ушел, не в состоянии спрятать пугающую ухмылку.

* * *

Долго искать виновника не пришлось: он сам его нашел. Чонгук, быстро двигаясь по коридору, не сразу успел сориентироваться, как его уже тянут куда-то в угол, накрывая рот тонкой ладонью. Мужчина тут же расплывается в похабной улыбке, перехватывая аккуратное запястье рукой. — Уже соскучились, милорд? — становится в упор, чувствуя чужие теплые ладони на пояснице. Юнги с прищуром смотрит в угольные глаза напротив и, убирая мешающие виду волосы, так и оставляет пальцы на чоновом затылке. — Ничего не хочешь сказать? — северянин без стеснения опускает руки к ягодицам, с жаром выдыхая на истерзанные губы. — Вы про то, что Элиас перенес дату свадьбы? — специально хрипло тянет, заставляя мужчину вопросительно нахмуриться. — А он ее правда перенес? — с долей иронии спрашивает, получая взамен очаровательный смешок. Наверное, Чонгук никогда не научится спокойно на такое реагировать. Вот прям совершенно точно никогда. — Все-таки мы откровенно заставляем Элиаса нервничать, — и довольно улыбается. — Даже не представляете, насколько, — Юнги осторожно обвивает шею короля и, наклоняясь к уху, приторно добавляет: — Но этой ночью вы заставили нервничать меня, — и почему-то из-за этих слов кадык в горле Чона предательски дрогнул. Он догадывался; а сейчас — буквально убедился. — Так это ты убил ту девочку? — на автомате спрашивает, хотя сам давно уже знает ответ. Юнги лишь причудливо изгибает брови и виновато дует губы, пальцами поглаживая острые скулы мужчины. Чонгук не знает, что должен сейчас испытать: страх, отвращение или же ненависть? Все-таки мальчик убил невинного человека, но. Снова это чертово «но». — Зачем? — Она слишком много видела, — мягкими поцелуями покрывает чужое лицо, постепенно спускаясь к крепкой напряженной шее. Чонгук непроизвольно закусывает губу и, внезапно шлепнув, грубым шепотом продолжает: — Ты теперь каждого будешь убивать, кто слишком много у меня видит? — а сам с ухмылкой проскальзывает под брюки парня и, собственнически сжимая ударенное место, наслаждается прерывистыми пошлыми вздохами. — Не сомневайтесь… — дышит в самые губы, чувствуя шершавые пальцы на колечке напряженных мышц. О, этот мужчина умеет находить слабые места. И как бы Юнги не противился, сердце-то дурное вновь ускоряется. Чонгук мягко поглаживает неприличные участки, видит, как мальчик плавится, не может не улыбнуться. Какая прелесть. Какая, черт возьми, неземная красота. Ради такой и вправду не страшно жизнь отдать. Или… да, Чонгук, это твой гребаный финиш. — Ты больной, — со странным подтекстом в голосе молвит, тут же услышав искренний заливистый смех. Юнги так красиво смеется, черт. Мужчина почти что прекращает полностью дышать. Парень на секунду отстраняется, ждет, пока их взгляды пересекутся, и, оставляя на винных губах мягкий поцелуй, с провокационным оскалом добавляет: — Не скрывайте, милорд, что не думали, каким образом убрать Элиаса. Я знаю: вы этого очень хотите. И, не ведая, что творит, Чонгук затыкает не прекращающий говорить рот губами, чувствуя в поцелуе чужую нежную улыбку. «Очень», — звенит в голове. И Чонгук непроизвольно соглашается. Обязательно уберет.