Ethereal

Не это ожидал увидеть Тэхен, когда средь бела дня его на разговор вызвал северный король… Десница с широко распахнутыми глазами замирает на пороге, ошарашенно глядя на следующую картину: Молодой парень, на котором, между прочим, однозначно великоватый шелковый халат (интересно, чей же?), уверенно сидящий на бедрах Чонгука, слишком отзывчиво отвечает на долгий поцелуй. Тэхен челюсть с пола подобрать не успевает, как глаза опускаются к рукам правителя, что совершенно бесстыдно пробрались под халат. Нет, теперь уж точно допился. Белая горячка наступила… Чонгук, целующийся с неприлично юным мальчиком мерещится. Тэхен еще несколько раз промаргивается, мотает головой, но когда картина перед глазами не пропадает, он начинает судорожно креститься. Ну это же надо было до такого бреда дойти… — Что-то странное увидел? — лениво тянет Чонгук, завидев побледневшего десницу на пороге. — Выглядишь так, будто сейчас откинешься, — иронично тянет уголки губ в улыбке, продолжая покрывать невесомыми поцелуями бледную шею Юнги. Тэхен шумно сглатывает, кое-как отлепив пересохший язык от неба. — Я… нет, я, конечно… Господи ты мой, — отчаянно выдыхает, услышав приглушенный стон паренька от наверняка умелых манипуляций Гука. — Я сошел с ума? Меня в Миране поили отравленным вином? Чонгук устало закатывает глаза, с демонстративным негодованием оборачиваясь к откровенно не понимающему ситуацию мужчине. — Подними челюсть и иди сюда: дело есть, — достаточно резко просит, от чего Киму просто-напросто пришлось взять себя в руки и вернуть челюсть в ее законное местонахождение. Юнги пристально прослеживает взглядом за Тэхеном, обводит его фигуру с головы до ног и, неопределенно улыбаясь, протягивает тонкую ладошку вперед. — Мне много о вас рассказывали, сэр, — парень невзначай поправляет сползающий с плеча халат и, пожимая руку десницы, не спешит вежливо отстраняться, — в частности то, что вы были заинтересованы моей персоной, — любопытно щурит глаза, коротко фыркает и под напором рук правителя возвращается обратно вплотную к торсу. Тэхен не сразу понял, какой смысл в словах незнакомца, а потом как осознание все-таки дошло, он в нервном оцепенении застывает. — Вы… тот парень, о котором слагают легенды? — спрашивает так, будто сейчас упадет в обморок. Чонгук лишь довольно ухмыляется и собственнически обвивает талию мальчика руками, будто бы говоря подобным жестом, что никому не отдаст, ни за что не отпустит. Десница еще минуту просто молчит, шокировано пялится, но после, мысленно дойдя к очевидному выводу, издевательски скалится. — Помнится мне, ты скептически отнесся к той легенде. Знать даже не хочу, каким образом все превратилось в это, — Ким головой указывает на весьма необычную картину и сразу ежится от пронзительного взгляда парня. — Передо мной сложно устоять, — спокойно бросает Юнги и плавно поднимается с удобного места, вызывая у Чонгука недовольный вздох. — Не сомневаюсь, — Тэхен еще несколько раз смотрит на лицо младшего и наконец, спустя ряд интеллектуальных нагрузок, к нему приходит леденящее озарение. — А ты разве не любовник Элиаса, которому тот еще в любви на пире признавался? — с ощутимой опаской спрашивает, уголком глаза замечая бесцветную улыбку. — А это проблема? Твоего короля данный факт не останавливает, — Юнги быстро подмигивает хмурому Чонгуку, которому явно не понравилось словосочетание «твой король». Тэхен вяло кивает и, приведя себя в привычное состояние, плюхается на дорогое кресло напротив Чона. — Так зачем я был нужен? — младший, незаинтересованно закатывая глаза, переводит взгляд в большое разноцветное окно, устало разглядывая развернувшийся вид. — Надо поторопить войско, иначе они даже после свадьбы не успеют. Я хочу немедленно захватить город, убить этого мерзкого паразита Элиаса и вернуться на чертов север, ибо здешний ядерный климат меня добивает, — Чонгук уверенно выпрямляется на кресле, сурово смотрит на десницу и, неоднозначно приподнимая уголок губ, заканчивает: — Миран сегодня должен пасть, ясно? А Восток — стать частью Северного королевства. Тэхен с легкой усмешкой и огоньком в глазах наблюдает за речью правителя, коротко кивая на услышанное утверждение. — Если сейчас же послать гонца, то к обеду наши люди будут здесь. Ситуация довольно неожиданная, поскольку война планировалась после свадьбы… — Юнги хмуро поворачивается к мужчинам, вопросительно изгибая бровь. — Свадьба? То есть она реально должна была состояться? — с холодной сталью в голосе спрашивает, намертво впиваясь в замолкшего Чонгука взглядом. — Тэ, ты понял свое задание? — в ответ ленивый кивок. — Отлично, можешь быть свободен, — тяжело вздыхает, пересекаясь с ироничной улыбкой десницы. — Скажешь хоть слово — и я тебе что-то сломаю, — предупреждает Чон, когда мужчина только-только собирался открыть не умеющий заткнуться рот. Тэхен в издевательском жесте поднимает ладони вверх, издает глухой смешок и под испепеляющим взглядом северянина удаляется из комнаты. Наступает тишина. Юнги со все тем же вопросом смотрит на Чонгука, постепенно сокращая между ними расстояние. — Ну? — он подходит в упор, хватая чужое серьезное лицо за подбородок. — Ничего не хотите мне сказать? — Чонгук секунду смотрит в помрачневшие глаза, молчит, после чего резко перехватывает тонкое запястье и, схватив мальчика за талию, с похабной ухмылкой сажает на бедра. — Чем-то недоволен? — осторожно наклоняется к губам и незаметно спускается пальцами к поясу халата. — Восточная принцесса была сперва в моих планах, но потом появился ты. — И вы поняли, что никакая принцесса со мной не сравнится? — Юнги мягко скользит ладонями по груди мужчины, украдкой пробираясь к растрепанным угольным волосам. — Я ведь единственный, кого вы при посторонних к себе прижимаете? Хотите, чтобы все видели, чей я? — он наклоняется неприлично близко к губам старшего, невесомо поглаживая их своими. Хватка на чужом затылке тяжелеет, пояс на талии развязывается, сахарная улыбка поражает в самое трепещущее сердце. — Вы не собирались спрашивать, хочу ли я быть вашим? Хочу ли я вообще кому-то принадлежать? — сипло шепчет, разрешая помрачневшему королю упереться лбом в бледную шею и пробраться руками под шелковый халат. — А ты не хочешь? — Чонгук недовольно стискивает челюсти, продолжая с упоением слушать низкий грудной голос. — Люблю смотреть, когда вы беситесь, — неожиданно тянет и, прежде чем мужчина что-то произнесет, напористо затыкает его рот поцелуем. Чонгук лишь коротко улыбается и притягивает невыносимого, безобразно незаменимого мальчика ближе. — И что же еще ты любишь? — он чувственно проводит кончиками пальцев по бедру Юнги, уголком глаза замечая внезапные мурашки. — Когда вы возбуждаетесь или ревнуете, милорд, — нагло вскидывает острый подбородок, крепко перехватывая чужие запястья. Он без лишних колебаний кладет широкие ладони себе на талию и, наслаждаясь недовольными бликами в привлекательных глазах, добивает: — Давайте… сыграем? — мило хрипит, накрывая влажными губами шею мужчины. — И в чем суть игры? — Чонгук неосознанно откидывает голову назад, пальцами чувствует бархат бледной кожи, поцелуи тягучие по периметру груди, тяжесть юношеского тела на паху, которое, удобно усаживаясь, вызывающе толкается. — Поцелуйте меня перед Элиасом. Сейчас, — и в глазах огонь, что одним своим видом толкает сдержанного северянина на отчаянную глупость.

* * *

Вот они тихо идут вдоль коридоров к тронной зале, Юнги украдкой касается частей тела короля: то шею поглаживает, то загривок, то запястье, то просто обнимает сзади и вдруг резко убегает, когда Чонгук с неоднозначной улыбкой мстительно поворачивается. Им сейчас как-то безразлично: увидят их или нет. Какая разница? Если мысли в голове не дают покоя… Младший с невинной улыбкой останавливается возле залы, несколько секунд ждет Чона, после чего, заглядывая в лицо стражи, внезапно для наблюдателя жестоко вспарывает тем глотки. Рослые мужчины инстинктивно хватаются руками за брызнувшую наружу кровь, испуганно смотрят на мальчишку и, не в силах произнести ни единого слова, падают на белый мраморный пол. Юнги коротко подмигивает оторопевшему северянину, бархатно произнося: — Так я должен был поступить и с вами, но вы, милорд, по-прежнему живы. Не находите здесь иронию? — вопросительно вскидывает бровь. — Стражу внутри беру на себя. А вы смотрите. Смотрите и не отрывайтесь, — облизывает налитые кровью губы, ухмыляется и, увидев дрогнувший кадык правителя, несдержанно толкает тяжелую дверь. Чонгук не чувствует сердца. Он бессознательно движется за парнем, притупленно моргает, практически не дышит, с шумом в ушах смотрит на развернувшееся представление: Юнги только-только входит, как в этот же миг бросает наиболее мясистому стражу кинжал в череп, другому с разворота ногой бьет в лицо, ломает, кажется, челюсть, поскольку та визуально меняет местоположение. Чонгук задерживает дыхание, мысленно вспоминая тот роковой танец на празднике, где мальчишка двигался с такой же смертоносной грацией. Не ошибся. В этих движениях действительно таилась опасность. Элиас, сидящий на троне и о чем-то разговаривающий с помощником, округляет глаза от увиденной картины, слегка приподнимается и, безмолвно пялясь на умирающую охрану, громко выдыхает. Юнги двигается слишком умело, пластично, хорошо владеет кинжалами, охрана даже приблизиться не успевает, как острие поражает их то в самое сердце, то в глаз, то в крупную артерию. Юнги будто играет с их жизнями: сам решает, кто умрет сразу, а кто несколько секунд помучается. Дико. Безумно. Завораживающе. Но, к сожалению, в последнем контексте думает только Чонгук. Он так и застыл на пороге, в немом восхищении созерцая испачканное кровью лицо паренька, что, широко ему улыбаясь, добивает последнего несчастного стража. Элиас обессиленно оседает на трон, отчетливо заметив неоднозначное взаимодействие между любимым мальчиком и северным гостем. Интересно, это сейчас сердце трещит или маска спокойствия на побледневшем лице? Чонгук, стараясь прийти в себя, бросает секундный взгляд на Элиаса, хмыкает, переключает внимание на вытирающего с лица кровь парня, давит мягкую улыбку и, двигаясь на одеревеневших ногах, властно обнимает полюбившуюся талию. Юнги не скрывает довольного блеска в глазах, накрывает сильные руки ладонями, переводит дыхание и совершенно осторожно поворачивает голову назад. Встречается с мрачными глубокими глазами и ехидным оскалом, после которого следует томительный, сначала нежный поцелуй. Юнги кое-как зарывается пальцами в угольный затылок, притягивает лицо Чона ближе, плотнее, спиной чувствует теплую грудь, загнанное сердцебиение внутри, улыбку на губах, хватку, что с каждой секундой становится сильнее, уютнее и безобразно ласковее. Мальчишка поддается и бесстыже тает, целует глубже, с проницательными во всем словами «Север, Восток и ледяное прежде сердце — ваши». Элиас не понимает, почему с глаз катятся слезы, почему губы дрожат и в горле пересохло, почему хочется одному из величайших правителей забиться в угол, закрыть глаза и стереть память. Не зря же в народе говорят: «он опасен». Элиас игнорировал их, приказывал убить каждого, кто хоть словом кривым обмолвится про милого мальчика. Мужчина готов был убить всех. Он и убивал. А теперь… Боль в груди не кажется фантомной, далеко не безвинной… Чувство такое, будто реально еще секунда — и погибнет; сердце глупое прекратит работать, треснет, осыплется пеплом под стройные ноги, там и сгниет, навеки остынет. Элиас не знает, что должен сейчас делать: дорогая зала переполнена трупами, кровью и страхом… точнее огненной нечеловеческой болью. Элиас смотрит, а слезы текут. Элиас видит юного парня, что так искусно овладел разумом, телом, душой. Ну, а дальше что? Юнги на секунду отстраняется от Чонгука, сбито дышит, еще раз целует влажные губы, улыбается и нежно шепчет: — Вы победили, мой король, разрешите закончить начатое, — неотрывно смотрит в черные глаза, видит секундную вспышку пламени, чуточку сильнее тянет уголки губ в лучезарной улыбке. — Избыток вкуса отбивает вкус, милый, — с очевидным смятением говорит, прокручивая в голове сладко-будоражащее «мой король». Мальчик ведь впервые к нему так обратился, верно? Чонгук испытывает необъяснимый ликующий восторг. — Только не говорите, что лишаете меня самого интересного, — недовольно дует губы, перебирая длинными пальцами кудрявые волосы мужчины. — Именно это я и хочу сказать. Садись и смотри: мне очень долго хотелось твоего любовника прикончить, — Чонгук хлопает младшего по заднице, отодвигается и, переводя наконец внимание на восточного короля, безразлично фыркает. Элиас с болезненным вопросом смотрит на Юнги, который, не одарив его ни секундным взглядом, садится на большой дубовый стол. Чонгук устало закатывает глаза, небрежно хватает мужчину за локоть и, не церемонясь, бросает того на окровавленный мрамор пола. Юнги с открытым наслаждением следит за действиями угольноволосого правителя, коротко ухмыляется и, встречаясь с Элиасом безразличными глазами, неопределенно подмигивает. — Как ты мог… — с трудом хрипит мужчина, чувствуя, как его голову резко поднимают за волосы. — Мог. В день, когда ты перед всеми в любви ему признался, я трахал это очаровательное солнышко. И знаешь… мне надоело форинку с кем-либо делить. Хватит, — Чонгук коленом надавливает на спину Элиаса, заставляет упасть ниже, наступает массивными сапогами на дрожащие руки и, продолжая оттягивать чужие волосы, с силой стискивает саднящие челюсти. — Есть, что сказать напоследок? Восточный король переводит на северянина пустой взгляд, смотрит сквозь слезы, пытается вытащить ладони из-под ботинок, но ничего не выходит. Нет ни сил, ни желания. Он понимает, какая Чонгуку с этого выгода: умрет Элиас, и, стоит лишь немного потрудиться, Восток по праву будет принадлежать ему. В современном мире все так просто… Укради яблоко — и ты вор. Укради королевство — и ты правитель.* А с любовью как? Если бы она действительно была, ее, естественно, невозможно было бы украсть. Но… Может, настал черед позаботиться об единственном родном человеке, который его искренне любит? Наверное. Элиас не сразу это понимает. — Аделин… С ней же все будет в порядке? Ты не причинишь ей вред? — переходит на неформальный стиль, наплевав на манеры и чертову этику. — Я ее не трону, — утвердительно говорит Чонгук, уголком глаза замечая широко распахнутые веки Юнги. — В смысле не тронешь? — в демонстративном возмущении спрашивает, быстро спрыгивая с поверхности стола. — Трону? — Ну да. — Да? — в вопросительной интонации повторяет, встречаясь взглядом с хитрым прищуром Юнги. — Какие-то проблемы? Или свадьба все же состоится? — провокационно вскидывает бровь, наблюдая за нарастающим возмущением Чона. — Она останется в живых, — строго излагает. — Нет. — Да. — Я сам ее прикончу, — фыркает и достает из ножен на лодыжке аккуратный кинжал. Чонгук громко выдыхает сквозь стиснутые зубы, пытается себя успокоить, непроизвольно вспоминая, какой же мальчик иногда бывает бесящий. — Ты никуда не пойдешь. — Защищаете эту суку? — Она просто ни в чем не виновата. — Вы вообще видели, какими глазами она на вас смотрит? Меня это жутко раздражает. Чонгук секунду смотрит на младшего, скрипит зубами, после чего, не нуждаясь в бессмысленных прелюдиях, сворачивает наконец Элиасу шею. Последний, так и застыв в гримасе боли, валится на пол рядом с остальными изуродованными трупами. Чонгук беспристрастно через него переступает, быстро двигается к мальчишке и, не давая тому произнести ни слова, затыкает говорящий гадости рот поцелуем. Юнги еще некоторое время брыкается, старается улизнуть, но Чонгук, крепко схватив его за талию, напирает агрессивнее, сильнее, будто говорит «оставь девку в покое, тебе крови мало?». Парень, в некоторой степени радуется столь неистовой отдаче, для вида сопротивляется еще пару гордых секунд, после чего выбрасывает на пол кинжал и запрыгивает Чонгуку на крепкие руки. Последний довольно улыбается, чувствуя в волосах изящные пальцы. — Вы только что убили правителя Востока. Я разочарован: думал, будет больше жестокости, — негодует младший, получая по ягодицам слабый шлепок. Ну что за ребенок? Перевоспитывать и перевоспитывать. Чонгуку, естественно, никогда не надоест. — Думаю, он и так настрадался перед смертью. Элиас тебя, кажется, дико любил. — Его никто не принуждал. — Мне такое тоже скажешь, когда я по случайности влюблюсь? — менее мягко говорит, созерцая резкое изменение чужих эмоций. — Вы уже, милорд, — накрывает ладонями смуглые щеки и, притягивая лицо правителя ближе, шепчет в самые плотно сжатые губы. — И почему-то, черт возьми, я отвечаю взаимностью. Глаза Чонгука вдруг вспыхивают чем-то ярким, загораются, уголки губ растягиваются в обворожительной улыбке, а Юнги, затаив дыхание, внимательно смотрит. — Все-таки я исключение? — Причем самое любимое, — короткая ухмылка — и сладкий поцелуй, на фоне которого звон колоколов и мелодия рога, оповещающих про приход северного войска и начало войны, кажутся такими глупыми, бессмысленными, несущественными… Чонгук прижимает молодого мальчика ближе, целует снова глубоко, подкидывает на руках выше, чувствует на шее тоненькие руки, что никак не дают назад отстраниться. Чонгук всю жизнь старался ликвидировать слабые места, но совершенно случайно заполучил самую прекрасную, когда-то неуязвимую и такую же влюбленную слабость.