Голод

Мир Кайла за одно мгновение сузился из необъятно-огромной Вселенной, в которой умещается бесконечно много галактик с миллиардами звезд и планет в них, до двух воспаленных карих глаз, угрюмо смотрящих на него. В этом пустом взгляде он видел разрушенные, выгоревшие дотла миры — ничего, лишь холодное пепелище. Юноше было страшно узнавать в этом мальчике, которого он знал когда-то, с которым ругался все свое детство, Эрика Картмана. Ему бы хотелось услышать: «Вы обознались», он готовился к этим словам, все его тело тревожно замерло в ожидании. — Он самый. Кайл мог поклясться, что слышал стук — это его сердце ухнуло куда-то вниз и в секунду вернулось на прежнее место. Было не больно, только от лица отхлынула кровь. Юноша все еще не верил, думал, что это шутка, но его руку грубо спихнули с костлявого плеча. — Ты изменился… — проговорил Кайл на выдохе, в действительности не желая произносить этого вслух — слова вырвались сами собой. Он был сам не свой. Мир словно переменился, двинулся в обратную сторону, выбился из колеи и никак не хотел возвращаться на прежние позиции. Эрик молчал, и в этом было что-то болезненное: наверное, он тоже не узнал Кайла. Они оба стали другими. Скоротечность времени ощущалась сейчас намного острее и ранила гораздо ощутимее, чем обычно. Сколько прошло лет с их последней встречи? Шесть, семь?.. Этот срок, огромная временная пропасть, казался ничтожно коротким сейчас, когда юноши смотрели друг другу в глаза и не знали, что сказать. — Ты тоже. На этом разговор и должен был закончиться. Почему же они все еще стояли и смотрели, словно что-то от этого могло измениться? Семь лет назад Кайл думал, что их дороги навсегда разминулись, и, честно сказать, дышалось ему от этой мысли гораздо свободнее, а сейчас, когда они вновь сошлись так резко и неожиданно, он не знал, как к этому относиться. Задние шумы отключились. Это чувствовалось, будто они встретились в пустом темном пространстве. Перед Кайлом — только Эрик, перед Эриком — только Кайл. Юноша не мог предположить, сколько бы простоял так, ошарашенный и испуганный этой случайной встречей, если бы не Кенни, который, кажется, в отличие от них, нисколько не изменился с детства — такой же прямолинейный, испорченный, но очаровывающий своей веселостью. — Кайл, ты где пропадаешь? — движения парня всегда казались чрезмерно быстрыми и резкими: он не любил терять время попросту. Иногда казалось, что он все делает одновременно. Одно мгновение — Кенни уже поднял упавшие пачки с мармеладом, второе — панибратски приобнял Кайла и солнечно улыбнулся, демонстрируя всему миру милые ямочки и щербинку между зубов. — Что, парни, зависаем, прохлаждаемся? Здаров, Картман. Долго тебя не было. Где носило? Ты что-т исхудал совсем. Глисты, что ли, завелись? В эту секунду, Кайлу показалось, что-то дрогнуло на лице Эрика, но оно сразу же приобрело прежний вид, серьезный и печальный. Брофловски не был уверен, но, кажется, ему было горько. Он отвернулся и быстро зашагал прочь от парней к ждущей его женщине, в которой узнавалась мать Картмана: такая же, как прежде, только слегка увядшая. Кайл думал, догадывался, что в их семье случилось какое-то несчастье. Ему хотелось подбежать к Эрику, остановить его, но Кайл понимал, что оснований сделать этого у него не было: сказать нечего. — Что это Эрик такой вялый? Что-т не так с ним. Как думаешь? Он тебе ничего не говорил? — Кенни любил говорить и делал это охотно. Пока они шли обратно к парням, он осыпал юношу кучей вопросов. Казалось, ему даже не требовалось ответов. — Кенни, ты его обидел, — озвучил свою догадку Кайл, игнорируя слова друга. Он знал, что МакКормику будет наплевать, едва ли тот вообще задумывался над значением своих слов. Кайл сделал это, потому что надеялся, что ему станет хоть капельку легче. Но легче не становилось. — Да ладно тебе, Картман с детства на жизнь обижен. Передвигай ногами быстрее, и так задержались. — Ты что-то бледный, — заметил Стэн, забирая из рук Кайла мармелад и кидая пачки в корзинку, к пиву, закускам и яблокам. Клайд без конца пересчитывал деньги и приговаривал: «Точно ли нам на все хватит, пацаны?» Видимо, он решил, что они не проживут один вечер без компании параноидальных друзей. — Все в порядке? — Мы встретили Картмана, приколите? — гордо объявил Кенни, тем самым спасая Кайла: говорить тому совсем не хотелось. — Он, по ходу, в город вернулся. На основе этого завертелся диалог, который Брофловски уже не слышал да и не хотел слышать.

***

Компания расположилась на веранде в доме Клайда. У него предки либерально относились к тому, что юноши иногда выпивают, признаваясь, что сами баловались алкоголем в детстве, только пить приходилось всякую дрянь и сидеть невесть где из-за запретов родителей. Поэтому они разрешали молодым людям раз в неделю собираться у них вместе и выпивать по баночке-другой пива. «Так мы хотя бы знаем, где вы и чем занимаетесь», — этим Доннованы и оправдывались. Разговор парней назло Кайлу шел не в то русло: они начали ностальгировать, вспоминать детские годы, когда Картман еще не свалил внезапно из города. Юноша старался их не слушать, отвлекаясь на собственные мысли. Он медленно жевал мармеладки, пялясь в одну точку, решал про себя математические примеры — это всяко лучше, чем загоняться по пустякам. — Я вообще раньше думал, что бактерии — выдумка взрослых, чтобы детишки слушались. Как русалки, там, витамины, — Кенни откинулся на спинку подвесных качелей, отпивая немного холодного пива. Крейг чуть не подавился. — Кенни, витамины вообще-то реальны. Парни засмеялись, хотя шутки как таковой не было. Просто все уже захмелели и особых причин для смеха не требовалось. Кайл давно заметил такую тенденцию за своими подвыпившими товарищами: они громко разговаривали, много смеялись и заметно тупели. — Это должна была быть реплика Кайла, — Клайд с уже раскрасневшимся от алкоголя лицом приобнял юношу за плечо и улыбнулся. — Какой-то ты сегодня невеселый. — Я просто задумался, — ответил Брофловски, хмурясь и спихивая чужую руку со своего плеча: его обнимают сегодня слишком много. — Вы и без меня успешно веселитесь. — О чем задумался? — Стэн, наверное, был самым трезвым из всей компании, кроме Кайла: тот вообще не пил. — Что-то не так? — Да просто… — юноша не хотел продолжать свою мысль, думая, что просто отмахнется, но остальные заинтересованно посмотрели на него, словно были понимающими друзьями, которые выслушают и поддержат. Кайл на секунду и впрямь поверил в это. — Я могу сказать, если вы не будете снова говорить, что я телка. Парни замотали головами, придвигаясь поближе к стулу, на котором сидел юноша. — Понимаете… Кенни не сказал, но Эрик очень изменился. Он правда сильно похудел. Он тоньше Кенни! И выглядит как-то потерянно, грустно. Это пугает. Я все думаю, что у него какие-то проблемы. На минуту на веранде повисла густая тишина, которую прервал Клайд. У него уже начал заплетаться язык. — Кайл, ты не подскажешь, какая марка тампонов лучше? Ты-то у нас все знаешь про обильные выделения. Юноша закатил глаза и не стал ничего отвечать. Он давно привык к такому отношению. Конечно, им все равно, к тому же они уже выпили по литру пива каждый. Ему нужно было промолчать и позже обсудить этот вопрос со Стэном, как он обычно и делал. — Ну правда, чувак. Бебе столько не загоняется, как ты. Все равно ведь завтра с ним увидитесь, все сам спросишь. К тому же, че переживать, если все мы знаем, что Эрик мудацкий мудак? Кайл вздохнул. Ночь обещала быть долгой.

***

Эрик ненавидел просыпаться по утрам. Осознавать, что он все еще жив, а не скончался наконец во сне, было мучительно больно. Он не любил вставать с постели, потому что знал, что будет. Весь путь от своей комнаты до ванной Эрик проходил в кромешной тьме: в глазах темнело и в ушах стоял оглушительный звон. Иногда он даже ложился на пол и ждал, пока картинка не прояснится. Это было лучше, чем падать. Ожидания насчет дома оправдались: он был холодной грязной пустой коробкой. Вся мебель в нем была занавешена белыми простынями, и отчего-то это было грустно. В себе Эрик чувствовал точно такое же опустошение, по венам у него гуляли мерзкие нечистоты. Наверное, внутри немым криком раздавалось эхо. Смотреть на себя в зеркало не было сил: каждый раз глаза невольно наполнялись слезами. Он проводит рукой вниз от плеч, где ключицы уродливо выпирают из-под кожи. Эрик видел каждую косточку: мог пересчитать ребра и позвонки, обхватить пальцами руку над локтем. Поверх костей из-под кожи выглядывали вздувшиеся вены. От вида этого противного тела тошнило, сводило зубы. Сегодня, пятого сентября, он весил сорок восемь килограмм при росте сто семьдесят три сантиметра. Это та цифра, которую он загадывал месяц назад. Сегодня он загадал: «Еще два-три килограмма, и я остановлюсь». Наверное, эта игра со смертью зашла слишком далеко. Эрик чувствовал, как проигрывает, карты выпадали из трясущихся рук. Он обошел кухню стороной. Мама еще спала. Можно уйти в школу пораньше и сказать, что он уже поел — так Картман обычно и делал. Первое утро в Южном парке приветствовало Эрика туманом, холодным и мокрым. Он и так без конца мерз, хотя надевал самые теплые свитера. Видимо, город не был ему рад. Его дороги встречали Эрика цоканьем каблуков и музыкой из чужих наушников. Он бы растворился в промозглом тумане, слился с ним, прозрачный и невесомый, стал бы самым счастливым человеком на земле, но его бренное тело продолжало нести его к острым высоким воротам школы, с которых невесело глядели встрепанные воробьи. Им от такой погоды тоже не весело. Сердце Эрика билось, легкие охотно принимали воздух мокрых подворотней, где кошки прятались от моросящего холодного дождя. В школе было сухо, но не заметно теплей. Идти на занятия было пыткой, особенно в городе, в который он вдруг вернулся после немого исчезновения. Все это навевало мысли о том, что от прошлого не сбежать. Прошлое смотрело на Эрика во всех классах и коридорах, прошлое спрашивало у него: «Где ты был? Почему ты так сильно похудел? Что случилось?» Прошлое помнило его, а Эрик его — нет. Уроки и перемены потянулись бесконечной каторгой. Он не мог даже сидеть нормально: кости впивались в жесткий деревянный стул. Все эти вопросы со стороны бывших, а теперь нынешних одноклассников, темы, в которых он ничего не понимал. Живая атмосфера школы давила на Эрика и злила его. Пыль, смех, шум, теоремы, — все это было чуждо ему. Перешептывания за спиной не давали Эрику закрыть глаза и забыться. Он слышал, понимал, знал все, что они могли сказать: плохая оценка за поведение и внешний вид была поставлена обществом в его мнимый дневник. Самая страшная пытка ждала Эрика впереди: прозвенел звонок и все дети отправились в столовую. Он сел за свое прежнее место, опустив взгляд в стол. Смотреть, как люди едят, ему не хотелось, это совсем не интересно. Вид еды, ее запах, вкус вызывали внутри непонятное сопротивление, гнев. Ему хотелось и не хотелось ее одновременно. Время тянулось медленно. Эрик то и дело поднимал взгляд на часы, но минутная стрелка, словно назло, остановилась на одном делении, застряла и не желала двигаться ни на градус. Терять время на поглощение пищи казалось ему непростительным грехом. Жизнь и так летела слишком быстро, он слышал в голове ее скорые шаги. Не успеешь оглянуться, как уже окажешься в гробу, а когда-то позволял себе часы просиживать за обеденным столом, пережевывая и глотая. — Эрик, — он слышал эти слова словно через пелену. — Ты забыл свой обед? Я не очень голодный. Вот, возьми виноград хотя бы. Баттерс протянул Картману небольшую гроздь ягод. Юноша был парализован необходимостью выбора. Он не мог ни протянуть руку, ни отказаться. Эрик во власти навязчивой идеи. Раньше он с удовольствием согласился бы и на что-то большее, чем просто ягоды, но теперь их вид, воспоминание об их сладком вкусе нагоняли тревогу и страх. Ему нужно было произвести необходимые подсчеты, перед глазами высвечивались цифры с калорийностью разных продуктов, и все они казались чересчур большими. Он представил, как съедает этот виноград и его бедра тут же облепляет липкий противный жир. Ему от этой мысли сделалось дурно, несмотря на то, что это всего лишь воображение. Эрику нельзя жир, сыр и хлеб. Всю еду нужно было делить на мелкие кусочки. В конце концов, все еще сомневаясь, он помотал головой, отказываясь. Баттерс пожал плечами, замечая, что тот побледнел, но не озвучивая этого. — Ты точно уверен? Мне совсем не хочется виноград. — Чел, не придуривайся, — встрял Кенни. — Ты ж раньше все ел. — Картман, ешь давай. Ты же не хочешь, чтобы я был самым жирным в школе, — Клайд больно пихнул Эрика локтем под ребра. Послышался смешок со стороны МакКормика. — Ты и так самый жирный, Клайд. Эти слова в сознании Эрика трансформировались, приобретая другой смысл: "Ешь, и снова станешь жирным. Возьми эти ягоды, запихни в рот, прожуй, глотай, обрасти жиром. Будь толстым, будь ненавистным". Что-то шептало ему эти отвратительные слова елейным голосом на ухо, и он не мог сопротивляться. Крейг, сидевший рядом с Эриком, обхватил руками его талию — его большие и средние пальцы соприкасались. — Ты так далеко не уедешь, Картман. Как будто не мужик. Что-то влажное почувствовалось на лице. По щекам стекали холодные слезы. Это была беззвучная истерика, все это время таившаяся где-то внутри. Затишье закончилось, началась буря. — Эрик, а мама за тебя не беспокоится? — поинтересовался Баттерс, и это стало последней каплей. Он чувствовал, что его свободу защемляют. Свободу не есть, если не хочется, свободу быть таким, как ему нравится. Виноград — это ведь чепуха. Он смотрел на него, но взять в руки так и не решился. У него не хватило сил. Выслушивать их сил тоже не осталось. — Прекратите! Прекратите! — Эрик кричал, смахивая слезы с щек. Они мешали смотреть — только и всего. — Не трогайте меня! Отстаньте! Я не хочу! Ничего не хочу! Тело его не слушалось. Он не хотел кричать, но кричал, хотел есть, но не ел. Он хотел остаться, но ноги сами унесли его прочь от школы, домой, где спокойно, где никто не смотрел в его тарелку, где никто не обращал на него внимания. В столовой воцарилась тишина. Мальчики переглянулись, не зная, как поступить дальше.