Безумный Барти, или Шутка для Тёмного лорда

После ухода Северуса Снейпа спокойствие продолжалось три дня, и рвануло в четверг. Накануне томилось сердце. Спал я плохо, за ночь сбились простыни, встал я мокрый и опустошенный. Кроме того, неприятно ныли мышцы, будто я запретил сам себе много двигаться и ходить, хотя я вряд ли мог бы выйти дальше собственного сада. Мокрый снег, таявший к ночи, не располагал к прогулкам, и я мог только смотреть в окно, как бушует буря. Да душе было муторно и тревожно. Я ожидал худшего развития событий. Что-то назревало, неприятное и неумолимое, как ожидание смерти. Я заболел. Вначале простуда выглядела невинно, но слишком поздно я сообразил, что это был необычный грипп, который легко можно было вылечить Бодроперцовым зельем. Ко мне стали возвращаться самые неприятные и самые страстные воспоминания — кошмары из пожирательского прошлого. Огонь, сжигавший Барти изнутри, вырвался наружу. Невозможно было вычленить что-то одно из какофонии огня, страсти и пыток. Множество лиц, испуганных и с ненавистью в глазах. Но чаще всего на них застывала непонимание: «За что?» Я ощущал упоение, вседозволенность и жажду крови. Я редко использовал Аваду Кедавру, у меня не было любимым и проклятие Круциатус. Я использовал множество других проклятий, светлых и темных, бытовых и специфических, расширяющих сознание и пределы выносливости. Их цель была одна — эксперимент. Барти был энциклопедистом и исследователем в одном флаконе. Весьма редкое качество, даже для учёного. Многие волшебники избегали трудности, связанные с терпением и настойчивостью, свойственные учёному-экспериментатору, но только не Барти. Вначале, на заре своего пути, он глотал всё без разбора, для его любознательности не было границ. Для него увлеченность была сродни наркотику. Знания были для него наркотиком. Неважно, что это было — исследование цивилизации майя, философия Сократа, или астрофизика. В той же мере он изучал Трансфигурацию, Руны и Нумерологию. Знания поражали даже меня, и какое-то время я впитывал эти знания, впав в бессознательное состояние. Слишком большой поток информации поглотил мой разум. Но в какой-то момент знаний для Барти стало недостаточно, и пытливость ума сменилась на пытливость тела. Он стал изучать пределы человеческого организма. Он стал экспериментировать с собственным телом. С огромным сожалением я обнаружил в разуме Барти пробел, более того, величайшую пустоту в потребности телесного разума. Он ничего не знал о восточных практиках. Точнее, отверг за ненадобностью. Он пережил какой-то неприятный опыт, и всё он свёл в своих опытах к боли. О, его жажда привела к тому, что боль он проверял на себе. Я даже не мог предположить, что настолько пытливый ум пытался достичь предела, где останавливался и умолкал. Но вместо того, чтобы обратиться к медитации и другим духовным практикам, Барти обратился к боли и пыткам, экспериментируя уже с другими людьми. Кошмары сменялись один за другим, Винки сбилась с ног, выпрашивая очередную порцию зелья Сна-без-сновидений, но стало только хуже. Я впал в состояние, подробное оцепенению, и вместо того, чтобы зелье действовало по назначению, оно вызывало галлюцинации. Более того, я стал их видеть и в бодрствующем состоянии. Я не знал, где я, а где Барти. Чаша весов склонилась в сторону личности Пожирателя смерти, и я мог лишь скулить от страха, ужаса и боли. Ко мне вернулась моя депрессия, которой в этом мире быть не должно. Я видел огонь, агонию умирающих от моих рук людей, и все это перемежалось ругательствами и проклятиями. Отец запер меня в комнате, чтоб я не подпалил дом, хорошо что не обездвижил. Винки таскала ведра с водой, но не для того, чтобы погасить огонь, а вылить мне на голову или, что ещё хуже, окунуть мою голову в ведро. Только так я мог ненадолго утихнуть. В результате моя комната пропахла дымом, гарью, и стены покрылись копотью. Это могло быть смешно, если б не было так грустно. Я ужасно страдал. Чужие воспоминания и галлюцинации сводили меня с ума, а речь, только-только начавшаяся возвращаться ко мне, напоминала рык медведя-убийцы. Более того, кажется, я сам становился убийцей, потому что прежде подобной ярости я не испытывал. Желание скрутить отцу шею было неугасимым, я проклинал каких-то людей, которых сам не знал, и мог лишь надеяться, что проклятия их не достигли. На это было мало надежды, потому что был волшебником, и магия, рвавшаяся из меня огнём, уничтожала все вокруг. Хуже всего, что я не испытывал ни малейшего угрызения совести. Она как бы атрофировалась, хотя я был вполне уравновешенным, спокойным и, мог бы с уверенностью сказать, добрым и великодушным человеком. У Барти Крауча-младшего не было совести, и огромным усилием воли я удерживал себя в руках. Я спорил сам с собой, отвечал на собственные вопросы, разговаривал с невидимым лордом. Волдеморт. Это было хуже всего. Барти-младший обожал своего Повелителя. Он был смыслом жизни. Я обнаружил смущающий фактор того, что Барти приобрел первый сексуальный опыт именно с Тёмным лордом. Во мне грозились прорваться реальные чувства к реальному человеку. Это было обожание, близкое к помешательству, фанатизм, близкий к непрерывному оргазму. Барти достиг своих пределов. Он насытился присутствием Волдеморта. Тёмный Повелитель стал смыслом его жизни. Я реально ощущал, как из меня уходили последние остатки разума. Больше всего, я с ужасом обнаруживал пробелы в памяти себя-Кирилла. Я́ целиком потерял себя. И в таком состоянии меня увидел Снейп. Как ни странно, его присутствие меня отрезвило, потому что я вспомнил, зачем его позвал. — Мне нужен Напиток Живой Смерти, — стараясь разборчиво писать, огласил свою просьбу. Брови Северуса взметнулись вверх, когда он прочитал обрывок пергамента. — Зачем? — спросил он. — Дай! — крикнул я и вырвал из его рук флакон, который он достал из сумки. Но Снейп слишком быстро сообразил, что я собираюсь прикончить зелье полностью, и спрятал его снова. — Ты охренел? Эта доза уложит слона. Но я был силён, хитёр и быстр. Я отступил, опуская плечи, и отвернулся. Снейп положил флакон в сумку на плече, и саму сумку поставил на стол. — Да ты плохо выглядишь, старина, — сказал Снейп, — я уже думал тебя спеленать как младенца. Ты выглядишь очень похоже, когда с Беллой и Руди кутил по пабам после рейда. — Это не я, — хотелось сказать мне, но я сдержался. — Сегодня я планировал обычный осмотр, но не вижу смысла. Ты такой же, как всегда. — Я не такой! — хотел я заорать, и снова промолчал. Откуда только я черпал выдержку! Мне очень чесались руки придушить предателя Снейпа. Он не слишком рьяно выполнял обязанности, выходя в рейд, и кроме того, я еле-еле сдерживался, чтобы не начать превозносить имя Волдеморта и Пожирателей смерти. Я не Барти! Из-за этого разделения в мозгу, в двойственности личности, моей и Барти, я чувствовал, что приступ мог пожрать меня уже сегодня ночью. Я не хотел его пережить снова. — Воды! — я выдавил из себя. Северус расслабился и отвернулся, чтобы взять стакан и наполнить водой, едва взглянув на меня. Я не был в состоянии колдовать, но реакции были отменные; обманчиво спокойно обойдя Снейпа по широкой дуге, я схватил из сумки флакон с Напитком Живой Смерти и мгновенно глотнул. Со мной ничего не случилось. Я не упал на пол полумертвым и не уснул. Зато сразу успокоился. Мозг оказался ошеломительно пуст, руки перестали нагреваться и дрожать, и сердце забилось спокойно и ровно. Снейп отчитал мне Перечного в стакан, и не видел моих махинаций. Точнее он услышал, как звякнуло стекло, и вырвал флакон из моих рук. Но дело было сделано — я улыбался, как наркоман, получивший свою дозу, хотя ни о каких наркотиках не было и речи. Мной владело сумасшедшее желание избежать состояние агонии. Ведь волшебный огонь мог сжечь меня изнутри, и я мог умереть. Гений Барти нашёл нестандартный выход из ситуации. Снейп неверяще уставился на флакон, затем на меня. В спячку я впадать и не собирался, зато успокоился. — Ты в своём уме! — прошипел он. — Ты мог сдохнуть, здесь лошадиная доза! — Я предвидел подобные последствия, — уверенно сказал я. — Конечно, это вынужденная мера. — Крауч, ты безумец, — покачал головой Снейп. В комнату заглянул отец и страшно удивился нашему разговору. — Барти вас не убил, мистер Снейп? Это выходит из рамок здравого смысла — убить собственного целителя. Но прогресс налицо — после первого же дня лечения Барти заговорил. — Более того, Барти сам себя вылечил, — с ехидцей в тоне заявил Снейп. — Правда? — поразился отец. — Я уже не знаю, Барти — безумец или гений, факт, что зелье подействовало. — Всё же надеяться на него часто нельзя, — прохрипел я. — Это как из дерева топором выгонять лукотрусов. Бесполезно. Лучше их приманить мокрицами. — Дурацкое объяснение, — заметил Снейп. — Весьма, — хрипло ответил я. Отец кивнул Снейпу и распорядился о чае для троих. Снейп же, озадаченный моей выходкой, наблюдал за мной ещё более внимательно. Он замечал наименьшее выражение моего лица, любую гримасу и жест. Я старался ему не мешать, хотя очень хотелось спрятаться в темный шкаф. Не то что я хотел бы стать боггартом, но ко мне явно вернулись тревога и страх. Эти два состояния преследовали меня в прошлой жизни постоянно, но для меня стало открытием, что Барти их тоже чувствовал. Его страх обернулся паранойей и осторожностью. Но факт оставался фактом — Барти боялся, что делало его опасней вдвойне. Я стал верить, что в эту реальность попал не случайно. Единственное, что меня не устраивало, это возможность нового Империуса. Я не боялся так встречи с Волдемортом, как пожизненного заключения в собственном доме. Да и отец не вечный, и он может умереть раньше меня. Развеется ли его Империус, неважно, главное, что мозгу может быть нанесен непоправимый ущерб, и может оказаться, что я буду лежать в Мунго, пуская слюни, рядом с Лонгботтомами. Чёрт, мучитель и жертвы в одной палате. Я даже хихикнул, а отец и Снейп переглянулись. Их взгляд был полон презрения, сочувствия и снисхождения. Таких взглядов я насмотрелся в больнице. Родственники больных смотрели на других именно таким взглядом, считая, что их больные — самые здоровые и умные. Знаю я такой контингент людей. Они сами на грани здоровья и безумия, но сам факт заключения в дурдом захлопывал ловушку. Один раз попав в дерьмо, ты становился частью большой кучи дерьма. — Я не вижу смысла в каком-либо лечении, — ответил Снейп на вопрос отца. — Я Барти знал, знаю, — исправился он, — со школы, и он всегда был с придурью. — Он не всегда был таким, — возразил отец. — Я просто не доглядел, о многом не догадывался, а когда всё выяснилось, оказалось слишком поздно. Снейп, скривившись, отставил чашку. — Не вините себя, — сказал он. — Здесь много факторов, которые привели к непоправимым последствиям. Барти — ещё тот говнюк, и его решение быть с Тёмным лордом, лишь усугубило природные наклонности. Удивительно, что… — Что? — спросил нетерпеливо спросил отец. — Договаривайте, чёрт возьми! — вскипел он, заметив, что Снейп не желает продолжать возникшую мысль. — Родители, — ответил Северус. — Я знаю о вас разное, но что насчёт матери? Какой она была? — Мать умерла при родах. Мало кто об этом знает, но женщина, вырастившая Барти, не была родной, но была чудесной женщиной. Ангелом! Я окаменел. Во мне поток эмоций, бурливший подобно огненной вулканической лавы иссяк, и стал замерзать, оставляя груды окаменелостей. Я мог бы спокойно оказаться погребённым заживо под чувством вины и смущения. Как оказалось, я не чувствовал к матери ничего. Абсолютно. Полная пустота и равнодушие. Даже какое-то пренебрежение. Что со мной происходит? Я не мог плакать, это противоречит моей мужской сущности, но где-то же есть граница, отделявшая Барти-безумца от разумного человека. И разумный человек ценит материнскую заботу и любовь. Где-то внутри Барти должно быть что-то вечное, доброе и хорошее. Детство, невинное и беспечное, оказалось погребённым под взрослой жизнью. Барти нарастил хорошую броню цинизма, язвительности и агрессии. Он мог не менее жёстко ответить на нападки Снейпа. Но я не хотел. Я не Барти. Точнее, не совсем Барти. Мне требовалось найти самого себя. Снейп ушёл через час, а я погрузился в размышления. Что-то не так в жизни Барти. Так не должно быть. Не может жестокость и равнодушие возникнуть на пустом месте. Никакие знания не заменят любовь и преданность матери. Мне предстояло открыть тайну. Тайну, которая лежала глубоко в сердце идейного и ревностного Пожирателя смерти.