Твой дневник

Твоя Саша? Для Алёны это звучало слишком близко, она даже на секунду засомневалась в том, что доверилась Горбачёвой и подпустила её к себе. Может, светловолосая просто пользуется ей, сейчас расположит к себе, а потом изнасилует? Швецова уже даже не знала, кому доверять в этом жестоком мире. Возможно, нужно остаться одной, закрыться и больше не общаться ни с кем? Хотя нет, тогда она окончательно сойдёт с ума с этими кошмарами. Вспоминая эти истории, невозможно не начать сомневаться в своей адекватности. Пара секунд, и девочка снова рыдает взахлёб, даже не вспомнив про еду. Рыдает из-за беспомощности, страха перед будущим, ведь её на самом деле сломали, оставив глубокие шрамы и в душе, и на теле. Тягучее желание почувствовать себя вновь живой все нарастало, поэтому Алёна искала в новой комнате предмет, с помощью которого можно облегчить внутреннюю боль, даже не задумываясь о том, что может подумать об этом Саша. Выбрав себе небольшой ножичек, который Горбачёва оставила в комнате для еды, девочка провела тонкой стороной по мягкой коже запястья, там, где ещё не было порезов от Сергея, сначала совсем не надавливая, так, что даже кровь не вырывалась наружу, а потом надрезала посильнее. Темно-красная жидкость показалась из царапины, понемногу наполняя её и выходя за края, а вскоре и совсем стекла с руки на пол. Сделав ещё парочку длинных ранок, девочка снова опустилась головой на подушку. Как же плохо. Создавалось ощущение, что тело будто не принадлежит ей, что-то, что лежит на кровати уже пару часов без единой попытки пошевелиться, — не Швецова. Просто тело. Просто невозможно давит изнутри несправедливость, заполняющая Алёну до краёв, и выплескивается на пол остатками еды, все-таки в небольшом количестве поглощенной розововолосой, с примесью крови, ведь желудок больше не выдерживал такой нагрузки. Солнечные лучи мягко проникали в комнату, но девочке было не до них. Ну и где ты сейчас, Алёна? Лежишь полумертвая-недоживая в чужой кровати, уже испачканной кровью, не мылась почти пять дней, рыдаешь без остановки, ходишь в туалет только при помощи соседки, заблевала весь пол в комнате. А что скажет Саша? Ей же всё это убирать. Она и так уже сорвалась вчера, только потому что ты, Алёна, не можешь держать себя в руках. Вина очень сильно захлестнула девочку, и солёные слезы потекли рекой. Горбачёва возится с ней, как с малым ребёнком, терпит все её истерики, крики по ночам. Швецова прекрасно знала, что Сашу просто заставили присматривать за ней, ничего светловолосая к ней не чувствует. Только, наверное, ненависть за то, что несёт ответственность за такую, ни на что не способную девочку. В животе неприятно тянуло — дико хотелось есть, но розововолосая не могла позволить себе такую роскошь. Умрёт и умрёт. Ничего не измениться, разве что Саша удивится. Мысли удивительным образом метались вокруг одной фигуры — Горбачёвой. А та, между прочим, в этот момент всеми силами пыталась выбить для Алёны врача у директора школы. До него, ясным образом, дошла информация о Швецовой, но он не мог или не хотел предоставить девочке хорошего психотерапевта. Злая Горбачёва вылетела из кабинета, пулей направляясь к себе в комнату. Она не понимала, почему этот странный мужчина, имеющий огромное количество денежных средств, не мог предоставить лечение для её Алёны. Заходя домой, девушке в нос ударил резкий неприятный запах, от чего та насторожилась сильнее. Её взору представилась измученная девочка, бьющаяся в какой-то непонятной истерике, живая, а выглядит будто труп. На полу валялся ножик, заляпанный в крови, а так же лужа из непереваренных остатков еды, похоже, смешанная с кровью. — Еб твою…– Прошептала Саша, не зная, что делать дальше. Розововолосая приоткрыла глаза. В комнате, как и вчера, было по-теплому светло, пол был убран, сама она лежала на своей кровати, новое постельное белье, только одежда на ней не менялась уже четыре дня. Девочка понимала, что ей могло быть даже очень противно от себя, но сейчас ни сил, ни возможности пошевелиться не было. Всё мышцы невозможно болели. Интересно, сколько прошло времени? Часа три-четыре? Неожиданно, кто-то вошёл в комнату, по звукам шагов Алёна поняла, что это Горбачёва. Та сразу заметила, что Швецова не спала, но немного засомневалась, говорить с ней или пока не стоит. — Алён, как ты себя чувствуешь? — Саша присела на кровать чуть поодаль, чтобы не напугать. Голос её звучал спокойно, не выражал никакой злости, но девочка все равно была напряжена, ведь боялась, что Горбачёва злится на неё. Швецова в ответ смогла только что-то невнятно промямлить. — Там… Сергеевна сказала, что тебе нужно сходить помыться. В твоём состоянии звучит, как бред, но не думаю, что с этой женщиной стоит шутить, ты меня слышишь, Алён? Девочка, услышав данную новость, не сильно обрадовалась, но и не разочаровалась. Такое чувство, что не ощущала вообще ничего, просто полость в месте, где должны были быть эмоции. Горбачева же все ещё пыталась найти их в глубоких голубых глазах, но, не найдя ничего, тяжело вздохнула. — Я не знаю как, но мы должны справиться. Она сказала, чтоб в половину одиннадцатого ты была готова, а пока… Не хочешь чего-нибудь? — Умереть хочу. — Алёна еле-еле шептала, явно не настроенная на диалог. — Что? — Умереть. — Но так нельзя. Ты это переживешь. Швецова хмыкнула. Ей так не казалось. Она думала, что это мучение будет длиться вечно. Бесконечные истерики, кошмары, а прошло всего три дня. Девочка не знала, что будет дальше, как она будет жить? Возможно, закроется в своей комнате и больше никогда не выйдет, пока не совершит самоубийство? Возможно, она вскроет себе вены завтра, возможно, через неделю. Розововолосая просто не знает, и мысль о будущем заставляет чувствовать её ещё хуже, чем было изначально. Саша же все время сидела напротив, размышляя о том, чем можно помочь бедной Алёне в данный момент. Честно говоря, Горбачева уже сильно устала за сегодняшний день да и за последнюю неделю, сплошные нервотрепки выматывали, а как-то расслабиться времени не находилось. Поэтому, сдерживая порывы лечь в кровать и уснуть (откинуться нахуй), девушка проклинала себя за то, что взяла на себя Алёну. Сначала эта беготня за бельём, ночные истерики, потом уборка комнаты. Саша даже не представляла, что вообще возможно довести себя до такого состояния. Просто плакать, а может лучше блевать кровью на пол, параллельно разрезая запястья? — Будешь пить? Точнее, сейчас я налью тебе воды. — Горбачёва вспомнила, что Алёне всё-таки нужна жидкость для существования. Девочка же никак не реагировала. Взяв пластиковый стаканчик из ящика, Саша плеснула туда немного воды. Попросила Швецова привстать, но та не шелохнулась. — Пожалуйста, хотя бы пару глотков. Розововолосая послушалась, чуть приподнявшись, даже взяла стакан в руки, но дальше просто смотрела внутрь, не пила. — Я не могу. — Горбачёва увидела, как на глазах девочки выступили слезы, в груди противно сжалось, ей было ужасно больно смотреть на то, как Швецова плачет. Алёна протянула воду обратно. — Нужно. — Подсела ближе, подтянув стаканчик к губам девочки. Та послушно открыла рот и даже приняла в себя два глотка, но на большее её не хватило.  — Спасибо. — А теперь нужно покушать. Кровать заскрипела, что дало понять Горбачёвой, что ее соседка забилась в угол в попытке отказаться от принятия пищи, но девушка была непреклонна. Она, правда, не знала, как чувствует себя внутри Алёна, но её организму точно требовалась еда. Уже начав сомневаться в том, что это хорошая идея, Саша протянула ложечку йогурта в сторону девочки, а та, немного засомневавшись, проглотила содержимое. Алёна не хотела есть, просто потому что не заслужила. Она не заслужила хорошего отношения Саши к себе, не заслужила ничего из того, что у неё имеется на данный момент. Не хотела, но почему-то усталый вид и взгляд соседки не оставлял ей выбора, и она послушно поглощала йогурт с ложечки. Не чувствовала вкуса, не чувствовала запаха — просто ничего. Ощущалось, будто ела не девочка, а кто-то за неё её же телом. Никакого удовольствия от принятия пищи и в помине не было, только пустота, сжимающая лёгкие в один маленький комок. Саша же понемногу кормила девочку, радуясь тому, что та наконец-то ест. Закончив с йогуртом, баночка которого была небольшой, Горбачева решила, что Алёне стоит попробовать что-то серьёзнее, попытавшись дать ей кусочек брокколи, но та быстро одернулась, даже не попробовав. Девочка легла обратно, а Саша заботливо накрыла ее пледом. — Я возьму чистую одежду из твоего рюкзака, да? — Швецова слабо кивнула, а Горбачёва начала собираться. Она совершенно не представляла, как Алёна будет мыться, если не может даже самостоятельно поесть, скорее всего даже не в силах просто встать. Последнее, что сейчас хотелось сделать светловолосой — мыть полуживую (кто тоже прочитал пожилую ставьте класс) девушку, особенно, когда их отношения не на достаточном уровне для этого. Серьёзно? Чего она добьётся этим? Швецова просто перестанет ей доверять, ведь не даёт даже трогать себя в обычное время, вообще испугается и больше не пойдёт на контакт. А потом перестанет есть, и Горбачёва даже не хотела думать о том, что может быть дальше. Девочка же опять плакала, а её соседка пыталась как можно сильнее закрыться от этих звуков. Не столько раздражали, сколько приносили душевную боль. Алёна плачет, а она не может ничего сделать с этим, понимает, что не может, но от этого легче не становится. Собравшись с мыслями, Горбачева стала ждать, когда же Татьяна Сергеевна уведомит их о том, что надо идти. Посмотрела на время, осталось совсем чуть-чуть. Швецова вроде бы успокоилась, но по лицу всё ещё стекали слезы. Девочка выглядела ещё более пугающе, чем в тот день, когда только переселилась к Саше, хотя в тот момент казалось, что хуже и быть не могло. Она, словно раненая птичка, доживавшая последние секунды своей жизни, лежала комочком из слез, но единственным отличием было то, что розововолосая не умрёт прямо сейчас. Она уже умерла. Умерла изнутри и, чтобы воскреснуть, ей придётся провести колоссальную работу, в которой Александра должна ей помочь. Птичка бы так не смогла. Да и сможет ли Алёна? Горбачёва настолько глубоко ушла в свои мысли, размышления о будущем, что даже не услышала, как её слабо по имени зовет девочка. — Мм, что случилось? — Саша пристально взглянула на Швецову, которая, кажется, даже не пошевелилась ни разу за последние полчаса. — Ты не шутила про душ? Я должна буду идти? — Придётся, наше с тобой мнение здесь никто не спрашивает. — Швец разочарованно выдохнула, а Саша продолжила. — Была бы моя воля, я бы, — девушка призадумалась, сама не зная, как бы поступила в этой ситуации, — Сразу отправила тебя домой. Как бы ты к этому отнеслась? — Я не смогла бы объяснить всё, что произошло родителям, а они не смогли бы меня понять. Я не знаю, как они отнесутся к этому. — Ты не уверена в них? — Вообще нет. У Горбачёвой образовался противный ком в горле, будто кто-то очень сильно её обидел, девушка не могла произнести ни слова в ответ. Не могла выразить свои ощущения словами, не могла сказать Алёне, как сочувствует ей. Не могла передать, как ей жаль. Тишина будто давила на черепные коробки обеих, обе хотели сказать что-то, чтобы разрядить ситуацию, но как-то не получалось. Саша смотрела на девочку, та лишь в потолок, ожидая, пока разорвётся глухая пустота. Неприятное ощущение тревоги нарастало где-то в животе и в горле, девушке стало невозможно некомфортно, даже трудно дышать, но она настолько хотела поговорить со Швецовой, что была готова задохнуться в своих мыслях только ради одного разговора. Алёна что-то почувствовала, поэтому через силу постаралась продолжилжить разговор. Голос был хриплым, может, из-за слез, а может она просто-напросто заболевала. — Я не знаю, почему связалась с ним, не могла вырваться из его цепей, а он знал и играл с моим телом, как хотел. — Девочка выдохнула. Больше не плакала. Её разъедало чувство ненужности, самое настоящее. Она понимала, что все совсем не так, что, возможно, где-то в будущем найдётся человек, что будет нуждаться в ней, как в кислороде, только в ней. — Я не знала, куда мне деть себя. Сейчас голос девочки звучал максимально холодно и плоско, в нем не было никаких эмоций. Сгорела? Точно. Слова будто уходили в вакуум, однако их пристально поглощали. Горбачёва, слыша Алёну, сжималась изнутри — некая защитная реакция. Она ужасно возненавидела всех, кто посмел, смеет и посмеет тронуть бедную принцессу. Хотелось стать опорой для неё, хотя не столько хотелось, сколько требовалось чем-то в глубине души, далеко спрятанным за стеной недружелюбия и усталости. Швецова впервые за четыре прошедшие дня могла говорить, и она расскажет Саше все, что сможет. Не знала, почему это говорит, не знала зачем, не знала, можно ли доверять, но внутри накопилось столько, что терпеть было невозможно. Девочка не могла найти в себе сил подняться, пошевелиться, но за неё будто говорил кто-то другой, кто-то могущественный и сильный, тот, кто поможет. — Расскажешь про дневник? — Алёне показался этот вопрос чуть неуместным, но собеседница была очень заинтересована, поэтому Швец быстро переключилась. — Он здесь? Достанешь? — Горбачёва кивнула, достав тетрадку, присела на кровать рядом с Алёной. — Я ненавидела тебя, просто до горечи во рту. Мама говорила, что ты и твоя семья — ужасные люди, которые принесут только плохое в мою жизнь. Я верила ей с детства. — Девочка сделала паузу, будто давая Саше ответить. — Знаешь, со мной было то же самое. Каждый мой взгляд на тебя сопровождался родительским «противная, да?» — Светловолосая опустила взгляд на переваривающую новую информацию Швецову, та не шевелилась, но беспокойный взгляд выдавал её. — Когда у меня появился первый парень, у тебя уже было две или три девушки. Я считала себя неполноценной, а Серёжа все успокаивал меня, мол, я такая невинная милая девочка, а ты… — Небольшая пауза. — А ты… Ты поняла, наверное? — Да-да, продолжай. — А потом, как-то ночью он зажал меня и лишил невинности. Я была против. Горбачёва изменилась в лице, уже готовая заплакать. Хотелось поддержать розововолосую именно физически, хотелось дотронуться, дать ей ощущение спокойствия, но всего пару часов назад Саше было абсолютно плевать на Швец. Она не испытывала ничего, кроме безразличия, а сейчас что… Слёзы поступили к горлу, сглотнула их в ожидании продолжения, а дальше ничего. Александра решила попробовать. Медленно приблизившись к скомканой в клубок девочке, светловолосая боялась коснуться даже краешка тела Швецовой. Вспоминая, как оно изуродовано под одеждой, Саша ужасалась. Страшно. — Трогай, пожалуйста, только руки и лицо. Хотя, ты, наверное, и их не очень хочешь. Так вот… Ты читала про нашу с ним жизнь? — Читала. — Стихи? — Тоже читала. — Теперь ты знаешь, что из этого вылилось. Какие тебе нужны ещё ответы? — Ты писала про то, что, — девушка замялась, — писала, что влюблена в меня. Это ложь? — Саша спросила об этом, хотя знала, что Швецова не будет врать в своём дневнике, но некие сомнения закрадывались. — Если бы. Я не знаю, что сейчас чувствую, точнее знаю, что ничего, но тогда я была без ума от тебя. Ты просто не представляешь, как у меня руки дрожали, каждый раз, когда ты мимо проходила. Каждый раз, когда ты ебашила мне по лицу, я хотела убить себя за то, что разозлила. Понимаешь? Горбачёва все так же не знала, что на это ответить. Ей было безумно стыдно, она не понимала, за что, но было стыдно. Как она могла быть настолько жестокой, чтобы не заметить горящие глаза Алёны, постоянно прожигающие, будто следя за ней в каждом коридоре? От слов девочки внутренности Саши будто сгорали в огне, её будто ели ложкой изнутри, стало невыносимо больно. Александра заплакала. Сначала слезы стекали по щекам, потом быстро скатились по мягкой коже, а потом упали на покрывало, на толстовку, на кисти. Швецова же не шевелилась, даже не сказав ни слова, ведь не хотела смущать всхлипывающую Горбачёву ещё сильнее. Девочка ощущала, что Саше сейчас нехорошо, слышала беспорядочные вдохи и выдохи, но сделать ничего не могла — не хватало ресурсов даже на движение, а на речь она потратила всё только что. Тишина, лишь ревущая Александра не давала ей полностью съесть это помещение. А Швец стала настолько спокойной, какой не была, наверное, уже пару месяцев, даже стала засыпать под сашин плач, но не тут-то было. В дверь постучали. Горбачёва прошептала: «Сучка, как же не вовремя. Не могла нахуй чуть-чуть попозже». Смахнула слёзы, и перед тем как открыть дверь, подошла к Алёне, обратив на себя её взгляд, сказала, смотря прямо в глаза: «Я сожалею». Татьяна Сергеевна важно прошла в комнату, оценивая состояние Швец, сначала издалека, а потом, присев на кровать рядом с девочкой, начала говорить, но вскоре осознала, что ее вообще не слушают. Сначала на лице женщины отразилось недоумение, а потом брови нахмурились, высказывая злость. Она повернулась к Горбачёвой, все ещё стоящей у двери, а та лишь пожала плечами, сказав, что Алёна не разговаривала и почти не шевелилась с того самого дня. Немного стоило Саше приврать, как Татьяна погрузилась в раздумия о том, как же Швецовой помыться. Пару секунд спустя, в её голову пришла «замечательная» идея. Огласив её, женщина с довольным видом взглянула на Горбачёву, в то время как та стояла, не в силах сказать ни слова. Саша совершенно не хотела мыть девочку собственноручно, не хотела нести её до душевой, не хотела пока трогать её в принципе. Озвучив это, светловолосая совсем не ожидала оскорблений в свой адрес да и в адрес Алёны тоже. Но шанса отказаться не было. Саша подходит к лежащей полубоком девочке, параллельно тысячи раз извиняясь. Берет на руки, розововолосая оказывается достаточно лёгкой, в принципе, возможной для поднятия Горбачёвой. Опускает её обратно на кровать, пытаясь считать эмоции. Пока ничего. Надела обувь, сунула сумку с вещами Швец женщине, а саму девочку снова подняла. Стало легче, когда Алёна схватилась за Александру, приобняв её. Значит, доверилась. Дойдя до раздевалки, девушки встретились с огромной преградой — Швецовой нужно было как-то раздеться. Она просто не могла воспринять свое тело как свое, было очень больно смотреть на изрезанные конечности, к тому же, девочка дико боялась ран и крови. Горбачёва не могла приступить, очень сильно боялась, что подорвет доверие, не хотела пугать. Розововолосая полностью одетая лежала на скамейке, ожидая чего-то страшного. — Чего сидим? Раздеваемся, моемся по-быстрому и уходим. У вас двадцать минут. — Женщина покинула раздевалку, оставляя девушек наедине. Саша глубоко выдохнула, не зная, что делать дальше. А дальше было только одно. Нужно было переступить через себя обеим, чтобы справиться. Горбачёва, спросив девочку, начала с самого лёгкого. Светло-розовые носочки, за четыре дня уже испачканные, были сняты самыми первыми и отложены на соседнюю скамейку. Дальше девушка колебалась. Толстовка или сразу штаны. Выбрала толстовку, оставив Швец в футболочке. Сразу же открылись для вида несколько рядов порезов, новых, которых сделала сама Алёна, а потом и те, оставленные Сергеем. Швецова вздрогнула, почувствовав взгляд, сжигающий травмы. Горбачёва быстро извинилась, пообещав больше не смотреть. Продолжила раздевание, вскоре оставив девочку в одном нижнем белье. Далее снова подняла розововолосую, посадила на дно душевой кабины. — Может, сама?