Твой дневник

— Тебя погреть? Можем лечь вместе. — Прозвучало уж слишком звонко со стороны Швец, даже показалось, что фраза была сказана не её голосом, будто её кто-то подменил. Поэтому Саша переспросила, наклонив голову чуть вбок. — Лечь вместе? Ты уверена? Если тебе некомфортно, то я сама согреюсь. — Напугать очень не хочется. Подорвать доверие — тем более. Лучше переспросить, чем потом разгребать содеянное. — Да. Уверена. — Швец кивнула, вселяя уверенность в глаза Саши, что светились бесчисленным количеством звёзд, с интересном наблюдающих за каждым малейшим движением тела девочки. Уже сейчас она казалась чем-то нереальным, картинкой из пинтереста, о которой вроде бы оставалось только мечтать, но вот она стоит прямо перед замявшейся темноглазой. — Эй, ну ты чего застыла, а? Я и передумать могу! — А, да, прости. Задумалась. Тогда ложись, я сейчас приду. Швец опустилась на недружелюбный матрац, придвинувшись к стенке, чтобы Саше хватило места, пока старшая выключала последний свет. И, всё-таки, в комнате было достаточно холодно, чтобы спать в одной футболке с короткими рукавами, хотя девочка даже не собиралась снимать бесформенную огромную толстовку ближайшие пару столетий, а вот Горбачёва, ещё не отогревшись, решила, что голые руки — отличный вариант, судя по всему, чтобы примерзнуть к кровати навсегда, иначе Алёна не понимала логики. Впустила в свои объятия совсем холодные руки светловолосой, обхватив тонкие плечи, сомкнула ладони за ее спиной. Саше мгновенно стало так по-домашнему хорошо, будто ей снова десять, она засыпает в деревне у бабушки, а впереди ещё целое лето, полное счастливых моментов с семьёй, а не просто убитая изнутри девочка, которой просто хочется оставить горечь её жизни не только в своей собственной душе, но и в душе кого-то. Швецова подтянулась выше, уткнувшись носом в мягкие золотые кудри, а голову Саши прижала к своей груди, после того, как та накинула сверху одеяло, чтоб согреться быстрее. Горбачёва даже удивилась, с чего эта девочка такая нежная с ней, почему перебирает между пальчиков её пряди волос, зачем целует в макушку. В груди Алёны разгорелся огонек, заставляющий вспомнить те чувства к ещё тогда будущей соседке, которые испытывала ранее. Нехватка воздуха только от одного касания звучит не очень романтично, но сердце девочки буквально билось о стенки грудной клетки туда-сюда, когда она чувствовала малейший трепет тела старшей рядом. Швец всем своим видом молила: «Обними меня в ответ, пожалуйста, Саш». Однако, та никак не ощущала этого. Боялась, что неаккуратными руками заденет те струны души, которые могут подорвать доверие. Горбачёва неоднозначно относилась к светлым чувствам Алёны к ней, но уважала её желание личного пространства, поэтому боялась коснуться её без разрешения. В тот момент, когда Швец поняла, что не дождётся тёплых рук у своей талии, глухая тоская накрыла её. Конечно, Саша не захочет её такую, такую неправильную, такую неприятную, такую, от которой блевать хочется. Не хватало только разреветься рядом с ней, да, Алёна? Вдохнула запах волос Горбачёвой. Приятно, словно какое-то цветочное поле. Тёплый аромат наполнял лёгкие девочки, которая с каждой секундой все больше ненавидела себя за свои чувства. Не могла же она, неудачница и истеричка, не влюбиться в самого неподходящего человека. Судя по температуре плечей, Александра уже начала согреваться, от чего Швецовой становилось хуже, ведь предмет её воздыхания скоро уйдёт и оставит её одну. Саша почувствовала, что-то не то, поэтому инстинктивно приблизилась к соседке, все-таки аккуратно положив руку на её талию, и подняла вопросительный взгляд. — Ты так дрожишь. Не против, если будем так лежать? Я могу уйти. Швецова помотала головой, а Саша наконец-то нормально обхватила ее крохотное тело. Такая, как казалось светловолосой, хрупкая маленькая девочка так сильно прижималась к ней, будто Горбачёва была для розововолосой каким-то близким человеком. Александра же только глубже укутывалась носом в складки толстовки Швец, просто потому что хорошо. — Ты была бы очень хорошей девушкой, если бы так не сложилось. Мне очень нравится, как ты обнимаешь. Просто чудо какое-то. — Саша прошептала это настолько тихо, что если бы Швец не прислушивалась к каждому шороху в комнате, то даже не услышала бы. — Он обнимал меня только до того момента, как мы начали встречаться. — Сглотнула. Поняла, что если сейчас скажет лишнего, то не выдержит и разревется. — Он быстро охладел, начал грубить. Когда он в первый раз заставил ему отсосать, я была сильно против, просто не готова. Сильно избил, потом всем врала, что упала, потому что угрожал. Он хотел трахать меня, а я гулять целыми днями, собирать цветы, смеяться, целоваться… Я не думала, что все так обернётся. — Алёна смогла рассказать это. Саше казалось настолько невозможным слушать дрожащий голос девочки, что сама чуть не заплакала. — Малышка, — Горбачёва назвала её так, ведь девочка казалась ей безумно незащищённой и невинной, а по спине Швецовой пробежала стая мурашек, — всё закончилось. Ты здесь, со мной, и можешь хоть тысячу часов обнимать меня. А я буду обнимать тебя в ответ. Глупо. Саша понимает, что говорит это только из жалости к брошенной Швецовой, чувств помимо этих нет. Просто несправедливо, что жизнь обошлась так грубо с невинной девчонкой, которая кроме пауков и светловолосой вредной Горбачевой ничего плохого не видела в этой жизни. Она была слишком хорошей для этого мира. Александра услышала приглашённые всхлипы, которые Швец старалась скрыть, но, судя по всему, ей это не удалось. Опять плачет. Уже обе девушки не знают, когда это закончится, и той, и той выдерживать эмоциональные скачки друг друга — огромное испытание, сравнимое с пропастью между ними. Как забавно получается, невероятная пропасть внутри, но такой тесный физический контакт снаружи. Алёну, пережившую абьюзивные отношения, это пугает, как зашуганного кота, который попадает в хорошие руки, но Сашу… Саша готова сражаться за жизнь девочки, только бы искупить ту вину, убрать боль, которую принесла ей в жизнь. Хотя по сравнению с Сережиным общением до переломного происшествия, их — просто цветочки, Горбачева просто не готова была принять, что она тоже причастна к тяжёлому состоянию Швецовой. Между тем, в комнате было очень холодно, отопление все ещё не дали, хотя был уже конец декабря. Время близилось к восьми утра, когда улица была все ещё поглащена тьмой, ведь солнце поднимало себя только часам к девяти. Швец, дрожа и всхипывая, прижимала соседку к себе, а та не оказывала сопротивления, лишь предложила немного поменять их положение. Девочка, немного поразмыслив, будет ли ей комфортно, согласилась. Теперь же Горбачёва приподнялась чуть выше Алёны, обняв ту одной рукой за спину. Швец положила ладонь Саше на талию, голову уронив на её плечо. Все так же тепло, но девушки спокойно могли видеть лица друг друга и читать эмоции с них. Даже самой ей было непонятно, почему же розововолосая заплакала, но, в самых лучших традициях, Александра попыталась (попыт) успокоить девочку, просто потому что это уже стало неотъемлемой частью их, такого недолгого, но эмоционального общения. Выводила кончиками пальцев тонкие невидимые линии на спине, прижимала к себе сильнее, но не слишком, ведь это могло напугать Швец. — Всё-всё, Алён, — Саша заметила, что девочка начала активнее всхлипывать, но подавляла выдохи, желая закончить плакать. — Мне очень жаль, что я изначально не поняла, как тебе плохо. Я просто… Просто хочу быть рядом, пока мы не поймем, что ты справилась. Я хочу сделать все, чтоб тебе было хорошо, понимаешь? Дай мне быть ближе. — Горбачёва выдавливала эти слова, будто это самое сложное, что ей приходилось говорить в жизни. Алёна же на секунду прекратила лить слезы, прислушиваясь к соседке. — М? Я понимаю, тебе тяжело. Швец тяжело кивнула, сглотнув все слезы в горле. Вдохнула полной грудью, впитала затумленный воздух лёгкими, приподняла голову, а в глазах резко всплыли яркие цветные мушки — тело подсказывало, что стоило всё-таки съесть чуть побольше, но девочка не обратила на это особого внимания. — Спасибо за то, — всхлип, — что ты со мной. — Каждое слово отозвалось дрожью по коже, даже в объятиях Горбачёвой не было так тепло, как хотелось. — Извини за то, что так вышло. Я больше никогда не буду трогать твой дневник, ничей дневник. — Саша, подумав ещё пару секунд, прошептала куда-то, будто вдаль, — Я буду рядом, когда тебе понадобится помощь. — Алёна выглядела не самым лучшим образом, но глаза светились доверием, что даже светловолосая удивилась. — Ты прекрасная. Можно тебя в носик поцеловать, а? Тебе не будет некомфортно? — У девочки все сжалось внутри, просто от того, как Горбачёва спросила об этом. Нет, с поцелуями в нос у Швецовой не было связано никаких травм, поэтому она неловко угукнула, получив лёгкое касание губ в самый кончик. На секунду неожиданно и для себя, и для Саши, улыбнулась. Нелепый вброс эндорфинов не давал алениным глазам закрыться, она ощущала, что сердце отбивает бесчисленные ритмы от счастья. Не сможет уснуть, опять влюбилась до покраснения щёк и кончиков ушей, уж слишком это приятно. Тепло. Мягкая кожа нежится о другую, не менее приятную поверхность тела девушки. Казалось, они проведут так целую вечность, что не огорчало пока ни одну, ни вторую, но прошла всего лишь неделя, до того как Горбачёва окончательно устала. На самом деле устала. От Алёны. Нет, не от Алёны. Сама Швецова оказалась на удивление приятной. Саша удивилась, насколько же родительская вражда может пустить пыль в глаза — ничего не видно. Как же можно не увидеть пылающий огонек в душе девочки? Светловолосая сама удивлялась.