Твой дневник

01.01. Среда. Очень странный день. Мы почти не говорили с Сашей, но она не обижена. Я чувствую вину перед ней, но не до конца понимаю, за что. Такое чувство, что стало хуже, я даже не вставала с кровати и, вроде бы, не ела. Вчера впервые за долгое время поспала без кошмаров, очень глубоко, часов шестнадцать. Саша даже испугалась, подумала, что я откинулась. Лучше бы откинулась, серьёзно. Поняла, что боюсь оставаться одна, хотя у неё и каникулы, мне слишком неловко просить посидеть со мной. 02.01. Четверг. Сегодня немного лучше, несмотря на то, что почти всю ночь не могла уснуть, из-за чего Саша все время сидела со мной и читала вслух. Она слишком заботится обо мне, но я недостаточно ей даю в ответ. Я стараюсь быть чуть активнее, но с моим режимом сна это практически невозможно. Впервые подумала, как я буду жить дальше, когда позвонила мама. Она приедет на днях, сколько бы я не уговаривала её явиться позже. Будет ужасно, если родители что-то заподозрят. Не хочу посвящать их в личные дела, сама справлюсь. Наверное. 03.01 Пятница. Опять кошмар. Все по одному сценарию, но страшно, как будто в первый раз. Я сижу, никого не трогаю, заходит он, злой, как собака, бьёт в живот, я захлебываюсь кровью, просыпаюсь. Ничего, только интересно, когда это закончится. Заходил завуч, тот самый, который переселил меня сюда. Я ужасно разнервничалась, пыталась сделать вид, что все хорошо. Слышала, как он спрашивал Сашу о моем самочувствии. Говорит, хочет домой меня отправить, даже, кажется, родителям рассказал о том, что произошло. Если так, то поднимут разборки, заставят меня давать показания, Сашу. Даже обидно за неё, она тут совсем не при чем. * * * Четвёртое января. Снег кружится за окнами, вскоре разбиваясь об асфальт. Счастливые ученики носятся по двору, играя в снежки и строя снеговика. Радостные эмоции, получаемые от ощущения свободы, когда нет никаких уроков, и можно заниматься всем, чем угодноА Горбачёва читает вслух, кажется, очень занудную и неинтересную сказку, успокаивая после страшного сна Алёну. Режим Швецовой совсем сбился, она вообще беспорядочно спала. В тот день её «ночь» выпала на четыре часа дня. Ничего удивительного для девушек, это настолько приелось, что даже говорить об этом не хочется. Кажется, сказка продлится целую вечность, но Швец сдалась и прервала подругу, зная, что уже не уснёт сегодня. — Саш, все, не надо. Тебе тяжело, а я все равно не усну. — Швецова перевалилась на бок, тяжело вздохнув. Спать хотелось, но как только закрывались глаза, девушка представляла себя лежащей в комнате, откуда переехала, а в себе грубыми толчками двигающегося Сергея, тугую ноющую боль внизу живота. Противный вкус рвоты во рту, ноющие перерезаные огромными полосами поперёк бедра, слезы на глазах от сильной физической боли, даже не говоря о моральной. Снова открыла глаза — Горбачёва сидит рядом, заботливо поглаживая по плечу, таким же усталым взглядом окидывает Алёну, прямо как у самой Швецовой у неё было желание уснуть, но проблема в том, что Саша уснёт, а девочка нет. Александре были важны ее ощущения, даже слишком, что даже не понимала весь вред здоровью, отдавая слишком много себя подруге. Невозможно не заметить полное отсутствие желания гулять, выходить в принципе из комнаты, однако курить все-таки так легко не бросишь. Создавалось ощущение, что светловолосая только лежит со Швецовой и курит, ничего в её жизни не происходит. Сашу пугало это и одновременно устраивало, что подкреплялось каждый раз когда розововолосая улыбалась. Девушке хотелось, ещё и ещё видеть её, наслаждаясь лучами её маленького, запертого в клетке солнца. Швецова лежала просто в неведении, не понимала, как дальше, и это даже не про будущую жизнь, а просто про завтрашний, ещё не наступивший день. Сжимает зубы — снова плачет уже от невозможности уснуть, от собственной беспомощности над сложившейся ситуацией. Волны дрожи проходят по телу, а девочка сворачивается изнутри, стараясь не издать и звука, потому что Саша устаёт и очень расстроится, если Алёна снова заплачет. А Швец трудно, от злости на саму себя опять рыдает, возможно, ещё пару часов без сна, и девочка не смогла бы даже плакать, просто существовала бы в пространстве без права что-то изменить. — Плачешь, да? Я схожу к медикам за снотворным, ты полежи. Я так заебалась… * * * Горбачёва держит ведёт девушку за руку, пока та восхищённо осматривает местность. Всё вокруг покрылось пеленой снега, который Швецова видела только из окна, но сегодня ей впервые удалось лицезреть прекрасный зимний парк не через стекло, а вживую, чему девочка была несказанно рада, даже несмотря на немного давящее состояние беспокойства, не отпускавшее её уже три недели. По-настоящему удивлённые глаза бегали от одной верхушке дерева к другой, не оставляя и малейшей детали. Надо же, каждый год видит снег и каждый год, как ребёнок, дивится ярко-белым покрывалом леса. Саша же смотрит за реакцией, слишком нравятся ей светящийся взгляд, наполненный чем-то возвышенным, тем, до чего обычным, простым людям не понять, определённо чем-то внеземным. А может светловолосая просто успела влюбиться и не замечает ничего, кроме своего объекта обожания, а может просто привязалась, и жизнь кажется не той без этой девочки? Хруст снега не давал Сашиным мыслям слишком углубиться, а обычно на это даже времени нет, чтоб подумать. Швец же просто наслаждалась моментом, пока от прежней тревоги осталась лишь малая часть, пока можно вдохнуть полной грудью, оставив невзгоды позади. Воздух ярко морозит щеки девушек, заставляя их покрыться характерным от холода румянцем. Пальцы тоже были не в самом лучшем состоянии, еле-еле шевелились, хотя, когда руки сцеплены в замок, не так уж и плохо. Алёна что-то рассказывала про новую песню, которую написала сегодня ночью, улыбаясь, приятно вспоминая об удовлетворении, испытываемом вчера во время сочинения. Буквально светилась, говоря о своём увлечении, забывала буквально обо всем. Горбачёву даже сначала напугало такое яростное влечение девочки к чему-то, но Алёне ведь хорошо? Значит за неё надо порадоваться, наверное. Снежинки хрустели под ногами, создавая приятный для ушей звук. Казалось бы, все так идеально, только очень холодно. Пробирало прямо до самого нутра, если вдохнула слишком глубоко, а рот отрывать — не лучшая идея, но Швецову это не останавливало, пока она разговарила о своём любимом деле. Она почувствовала себя свободной от всех стен, несмотря на изначальный страх встретить кого-нибудь, окончательно расслабилась. Но наткнуться в это время на людей в этой части парка было практически невозможно: некоторые разъехались по домам, некоторые сидят по комнатам, боясь высунуться, некоторые на курсах. Горбачёвой дико хотелось уснуть, до ужаса сковывались движения, она была уверена, что как вернётся, сразу вырубится часов на семнадцать, потому что весь прошедший день занималась домашними заданиями, пока Швецова наконец-то спокойно спала. Пока холод не давал Саше тупо упасть в снег от желания погрузиться в сон, она непоколебимо шла, страясь поддерживать диалог. Девушка не знала, стоит ли настолько жертвовать своим здоровьем, но если Алёне лучше, то и ей тоже, получается? — Саш? Все хорошо? Ты меня слышишь? — Швецова заметила, что Горбачёва перестала реагировать на её слова. — Тебе плохо? Са-а-аш! Александра очнулась, но только когда по её щеке прошлась холодная рука подруги, мягко и легко, без нажима. Алёна обеспокоенность смотрела в карие глаза, пытаясь хоть что-то считать, но пелена, сплошная пелена. Саша резко скоро заморгала, а ведь она всего лишь задумалась. — Все хорошо, думаю, мне просто стоит немного поспать. Скажешь, когда нагуляешься, тогда и пойдём домой. — Ты же засыпаешь, пойдём, Сашуль. — Швец окинула взглядом еле виднеющуюся — Нет, если ты хочешь, то погуляем. — Не хочу. Хочу чтоб ты поспала. Пойдём. — Ладно-ладно, не ругайся только. Девушки развернулись, направляясь в направлении дома, снег все так же хрустел, проламливаясь под весом подруг. Только Алёна перестала радостно лепетать про песню, кажется, даже вообще забыла про неё. Голова была забита мыслями о том, как она доводит Сашу до грани. Швец прекрасно понимает, что только топит её на дно, но и сама не может выплыть на поверхность. Горбачёва летала в полудреме, идя к жилому корпусу на автомате или же просто за Алёной, которая выглядела достаточно поникшей, но было слишком тяжело соображать, чтобы проводить какие-то мыслительные процессы. Зайдя в комнату, светловолосая сразу, как только сняла обувь, развалилась на, как ей казалось, самой мягкой в мире кровати и выключилась, забыв в принципе обо всем на свете. Швец же бросилась помогать девушке избавляться от верхней одежды, поочерёдно откладывая теплую парку, потом толстовку, а потом уже и тёмного цвета джинсы. Выдохлась. А Горбачёва даже не проснулась. Алёна села на кровать рядом, внимательно оглядывая светловолосую, кудри которой мило разбежались по всему лицу и подушке, лицо светилось умиротворением. Да, Саша часто уставала, но чтобы так сразу отключаться — нет. Швец погладила рукой мягкие волосы соседки, шепча под нос что-то про прощение, что-то про виновность, в общем, извинялась. Опять. Горбачёва не слышала этих слов, и девочка знала это, но хотела, чтобы когда-нибудь ей хватило смелости сказать слова благодарности уже не спящей девушке. * * * Тёплый чай разливается по горлу, спускаясь вниз, согревает все, что замерло внутри, даже самые холодные сердца. Швецова была почти готова к выходу в школу, ведь не выйти ей было просто нельзя, иначе исключат, даже несмотря на какие-то жизненные трудности. Да, о них знало все руководство, но Швец занимала чье-то место в хорошем учебном заведении, поэтому пропущенных двух недель в принципе хватало, чтобы отправится домой. Девочка сильно переживала из-за возможного исключения, из-за будущих проблем с прохождением программы и, конечно же, из-за её горячо любимой Сашеньки. Алёна была безмерно благодарна ей за все, что она сделала, чтобы розововолосая восстановилась после глубочайшего потресения. Все практически получилось, ночи не проводятся в слезах, ну, почти, руки не получают новые порезы от убитой горем хозяйки, голова не забита постоянными мыслями о человеке, имя которого даже вслух больше не произносится в этой комнате. В этом доме. В их разговорах. Швецовой все ещё больно, когда она вспомнит о прошедших событиях, слезы подкатят к горлу, но, наверное, сейчас она сможет их сдержать, подавляя огромное желание расплыться в лужу. Уже к пятнадцатым числам января девочка сможет заговорить с кем-то, кроме соседки, так хорошо заботившейся о ней. А пока вечер. Четырнадцатое число. Горбачёва сидит за столом, старательно решая уравнения для завтрашней самостоятельной. Вы спросите, какая самостоятельная в первый день? Но Саша была уверена, что от её учительницы можно ожидать чего ещё похуже, поэтому сидела и упорно прорешивала все номера из учебника. Тысяча третий, тысяча четвёртый, тысяча пятый — никак не заканчивались, а нервы девушки были на пределе, все выходило из стандартных рамок, а она никак не могла наработать до автоматизма нужный материал. Ручка щелкала, палец двигался туда-сюда, не давая сосредоточиться самой Саше. Треск. Пластик бьётся об пол, а на Александру поднимается пара полусонные, но не менее удивленных глаз — Алёна проснулась. — Саш? — Потянулась, выгнув спину и издав сдавленный выдох удовольствия. — Ты чего? — Да… Алгебра ебучая, ни черта не понимаю, как решать это. Уже номеров под двадцать посмотрела, и что ты думаешь? Ни-ху-я. — Казалось, девушка была уже в глубоком отчаянии, раз настолько жалобно рассказывала подруге про это. Ещё секунда, и слезы бы выступили на глаза. — У тебя ещё есть целое завтра. Поспи хорошенько. Пожалуйста, солнышко. — Швецова встала на коленки на постели и протянула руки к Саше.