Твой дневник

И Саша легла рядом. Наполненная до краёв неуверенностью и неким необъяснимым страхом опустилась в объятья Швецовой, выглядевшие довольно тревожно и нервно, будто девочка экзамен сдаёт. Горбачёва не знает, что у неё внутри — сплошные догадки и ни одной мысли, в которой она уверена. Плавает в руках девочки, как в огромном океане, а та не ощущает. Для Швец светловолосая — идеал непоколебимости и непотопляемости. Идеал. Такая вроде бы спокойная, а вроде невероятно юркая и быстрая, что за ней не угнаться Алёне никогда. Горбачёва сама была на нервах, но сейчас её цель — просто усмирить чувства Швецовой, даже не задумываясь, зачем ей это. Просто надо, ничего не поделаешь. Поэтому Саша трепетно поглаживает девочку по только высохшим волосам, убирая мешающие пряди с лица, пока Алёна смущённо смотрит куда-то вниз, стараясь избежать карих глаз. Саша что-то шепчет про то, что уроки отменят и про то, что уж слишком длинной оказалась эта ночь, просто чтобы не было тихо. Хотя, на самом деле светловолосой до ужаса нравилось, как краснеет Швецова, какой беспомощной и уязвимой та кажется. Уснули. Следующие десять дней пробежали с бешеной скоростью. Подготовка к новогодним праздникам, полугодовые работы по учёбе, медленное восстановление Алёны не давали Горбачёвой толком отдохнуть, весь день был расписан по минутам, а ночь занята подготовками к экзаменам, мысли о которых просто сводили Сашу с ума. Серьёзно, тянуть за собой убитую горем Алёну оказалось достаточно серьёзным испытанием, казалось бы даже непосильным, но в то же время Александре нравилось проводить время с человеком, к которому достаточно привязалась. Швец не скажет ничего плохого, не пошутит не так, заткнется там, где надо, слушает внимательнее, кажется, всех людей на планете. Да, определённо эта сторона девушки Горбачёвой нравилась, но каждую ночь, слыша плач на соседней кровати, она убеждалась, что соседке просто необходим врач. Алёна вроде не хочет себя убить, но в глазах все ещё виднеется страх при любом выключении света. Швецова даже любила поговорить в те вечера, когда становилось уж слишком тоскливо от одной поедающей темноты за окном и кружащего снега. Она приходила на кровать к Саше с объятиями, которые, к слову, та очень любила и не отказывала Швец в удовольствии полежать под чьим-то крылом часок-другой. Светловолосая же воспринимала любой тактильный контакт голубоглазой как дар божий. Радовалась, ведь ей доверяют. Становилось неловко, когда Горбачёва поднимала руку, чтобы поправить волосы, а девочка рядом или на коленях дергалась, боясь, что её ударят. Тогда Саше бывало настолько жалостно, что аж плакать хотелось. А плакать она не любила при Алёне. Всего за пару дней привычки изменились, и теперь Александра отправлялась к в комнату к Диме, чтоб выбросить отрицательные эмоции и не нервировать соседку лишний раз. На новый год Саша планировала провести всю ночь в кругу друзей, которые в холле устроили всеобщее празднование среди одиннадцатиклассников. Скинулась на алкоголь. Все бы ничего, семь вечера, можно выходить, но что-то в голове перемкнуло. — Саш, ты праздновать? Когда вернёшься? — Алена только проснулась, ожидая, что Горбачёва уже уходит, ведь та рассказала все заранее. Девочка смирилась, что ей придётся праздновать в одиночестве. Было, несомненно, обидно за то, что её Сашу забирают какие-то люди, но во-первых это не просто люди, а друзья Александры, а во-вторых Саша не принадлежала Алёне и могла делать все, что ей заблагоразумится. Светловолосая позаботилась о еде для Швец, к которой та перестала относиться слишком недоверчиво. Грустно, но вкусно. Тело девочки ломило, ночные холода не проходили бесследно. — Постараюсь недолго. Может, ты хочешь со мной пойти? Там все свои, не думаю, что тебя кто-нибудь тронет. — Ты же знаешь, мне будет некомфортно. К тому же, мне не очень хорошо. Тошнит немного. Спину ломит. — Может мне стоит остаться с тобой? Не умрёшь тут, пока я бухаю? — Жизнь не настолько добра, чтобы добить меня. — Голос казался чуть более убитым чем обычно. Хрипел, был более грубым и неприветливым, но это было нормально для того состояния. — Солнце… Мама, кстати, твоя звонила, посмотри по ощущениям, если сможешь ей перезвонить, то перезвони. — Горбачёва подошла к ещё сонной девочке, присев на её кровать, обняла за плечи. Даже не спросила. Не то, чтобы Алёна была против, но обычно удостоверяюся, прежде чем проявлять тактильность. Швец перестала быть влюблённой девчонкой, что дрожит от каждого прикосновения Саши, она испытывала немного другие чувства. Ей все ещё страшно от любого знака внимания со стороны всех людей, и светловолосая не была исключением. — Пока. Только проснулась, а уже тяжесть. Не сказать, что раньше было лучше, но нужно жить сегодняшним днем, а для сегодняшнего дня это не самый лучший расклад. Новый год в одиночестве — неплохая задумка, однако не то, что хотелось. Но девочка писала. Много писала. Пустеющие до этого странички дневника заполнились новыми строчками стихов и заметок. 23.12 Понедельник. Блять. Я не знаю, как мне дальше существовать, я буквально не знаю, что мне делать со своей жизнью, ведь все, что я могу — написать ебаную заметку в дневнике. Научилась от Саши много материться, хотя почти с ней не говорила. Она приятно укладывает спать, без неё мне очень сложно уснуть даже при свете. Она целовала меня в лоб, даже спрашивала перед этим. Думаю, она просто взяла на себя роль мамы и даже если любит меня, то не как девушку. Серёжа снился опять. Проснулась — руки, ноги ноют, опять в слезах. Саша не давала мне причинять себе боль, сидела, не отрывая взгляда от меня, лезвия спрятала. Она вроде заботится и вроде помогает, но это не то, чего я хотела. Создаётся ощущение, что я в тюрьме. Алёне было трудно читать это, наверное, потому что это было написано в самый долготянущийся и тяжёлый период, который ещё не до конца прошёл. 26.12 Четверг. Я хочу наконец вернуться к нормальной жизни. Мне постоянно кажется, что она хочет меня ударить, но она просто гладит меня по голове, я не знаю, что со мной. Она не полюбит меня. Она уходила плакать из-за меня сегодня. Я уверена, что из-за меня. Я не чувствую голода и хочу есть одновременно, а она старается меня накормить. Я ужасная для неё. Порезала руки сегодня кухонным ножом, а она увидела после того, как с учёбы вернулась. Саша думала, что я сплю, поэтому плакала прямо тут. Просила потом, чтоб я никогда так не делала больше, а я не могу, он не отпускает меня. Каждая вещичка напоминает мне о Сергее, даже ебаный телефон, который я не трогала последние не помню, сколько дней. Я хочу снова быть нормальной. 29.12 Воскресенье. Кошмары мучали всю ночь, Саша не спала со мной, мне очень жаль, что так вышло, но она не казалась злой или расстроенной. Она пропустила последний день учёбы из-за меня. Возилась со мной, как с малым ребёнком, опять чуть ли не с ложки кормила. Сейчас я более-менее отошла. Написала много стихов. Распахнула шкаф, стоящий рядом, в котором находился чемодан, привезенный Швецовой в качестве багажа из дома. Ищет, перебирая пальцами стопки одежды, и находит. Полупрозрачное голубоватое средней длины платье, созданное буквально для Алёны, сшитое на заказ для празднования именно этого нового года. Мама старалась, нанимала самых лучших мастеров, а её дочь ни разу не наденет его? Не дождётся. Швец избавляется от футболки, натягивает трясущимися холодными руками ткань, поглядывая на свое отражение в тот момент, когда платье полностью покрывает тело. Снимает пижамные штаны. Смотрит. Вроде бы красиво, но слишком не то. Не может понять, почему что-то пошло не так. Не может воспринимать себя ни в чем, кроме бесформенной футболки. Пару секунд, губы подрагивают, все ещё отражаясь, выступают слезы, но только немного, сил нет, чтобы расплакаться, ведь все уже выплакано. Саша же развлекалась, играя в карты, и попутно разговаривала с компанией обо всем на свете. Собралась большая компания, почти все в которой были знакомы, поэтому дискомфорта не было, можно было спокойно проводить время. Зал был наполнен шумом речи десятков школьников, но он не давил на уши, только наоборот добавлял душевного успокоения. Честно говоря, Горбачева уже забыла, как это проводить время более чем в двумя-тремя людьми, но сейчас ей было объективно приятно. Пить алкоголь до боя курантов не хотелось совершенно. Девушка даже удивилась этому, ведь лет с четырнадцати пила на праздники как не в себя, так, что на утро душа чуть не покидала тело. Болтала с кем-то, хотя особо интересных личностей в зале не находилось — многие её близкие друзья решили провести праздник дома, в окружении семьи. Почему же она сама не уехала? Наверное, главной причиной стала Алёна, все ещё не стоящая на ногах, ведь ей слишком нужна помощь и поддержка, к тому же домой приехали двоюродные тётя и дядя, с которыми Горбачёва не хотела иметь дело. Знаете, эти разговоры с дальними родственниками, когда те хотят выяснить, нашли ли вы уже себе мальчика и когда выйдете замуж? Саша максимально хотела избегать подобных контактов. Кстати, Алёна. Остаться ради неё в школе, но «бросить» её одну в новогоднюю ночь звучит глупо, поэтому, несмотря на все планы, которые светловолосая построила на ближайший час, она решила уйти. Быть ближе к девочке. Однако, все оказалось не так просто. Александра, незаметно для себя, познакомилась с девушкой годом младше и вела оживленный диалог, уже мечтая смыться. Предлог был придуман сразу же. — Марин, я пойду к себе, совсем вырубает. — Саша изобразила изнеможденное состояние, хотя всего пару минут назад чуть ли не бегала по залу. — Полчаса осталось до двенадцати, давай досидишь. Ты даже не пила. — Девушка не хотела отпускать кареглазую ни под каким предлогом. — Не могу. — Тогда давай я тебя провожу. Посидим у тебя, выпьем, наконец. А то ты совсем хило выглядишь. — Алёна бы в жизни не сказала, что ее Саша, сильная и стойкая, не могла уйти из лап какой-то шестнадцатилетки. Но так и оказалось. Горбачёва не хотела грубить от слова «совсем», поэтому придумывала отмазки очень быстро и грамотно. — Прости, соседка не позволит. Ей плохо очень. — А кто она? — Алёна… — Даже задумалась, стоило ли это все начинать, — Швецова. Ну, знаешь, да? — Общалась с ней раньше, класса до десятого нормальная была. Фу. Сереженька хороший был, мы с ним могли… Эх… — Горбачёва аж закашлялась. Думала, что с Алениной стороны все относятся к ней более-менее, но, как показывает практика, все не так сахарно. Теперь уж точно попрощалась с Мариной и отправилась к себе. Ключ поворачивается два раза, ручка дёргается, Саша толкает дверь от себя, распахивая её и мгновенно наблюдая достаточно милую, но одновременно и печальную картину. Швецова стоит напротив зеркала в невообразимом платье, обнимая себя руками, не открывает взгляд от своего отражения, при этом плача. Ладно, она слишком красивая, чтобы задавать вопросы сейчас, да и все равно не сможет ответить. Горбачёва закрывает комнату изнутри, и только к тому моменту Алёна понимает, что не одна, пугается неожиданному приходу подруги, даже багровеет ещё сильнее, чем от слез. Платье было слишком открытое, хотя руки полностью покрывала ткань, шрамы шее и плечах все ещё были видны. Швец не смущалась в обычное время, когда Саша смотрела на неё, но сейчас был не тот момент. Алёна отошла чуть назад, села на кровать в ожидании комментария, но соседка просто бегала глазами по складкам платья, по оголенным местам тела и лицу девочки. Восхищалась, слишком трудно было набрать воздух в лёгкие, живот сводило от одной мысли о том, чтобы прикоснуться к этому искусству. Не ожидала, абсолютно не ожидала увидеть такое, вернувшись раньше. Хотелось сделать её своей, как маленькую куклу подружки из детского сада. Чтобы её тела касались только сашины руки, и чтоб никакой плохой человек её больше никогда не до тронулся до неё. Но нет. Девочка сидела, как загнанный котенок, ждала реакции, но потом сдалась: — Ты же сказала, что там праздновать будешь. Нет? Я даже не ждала тебя сейчас. — Голос Швец вывел светловолосую из транса. — А ты не рада меня видеть? — Ухмыльнулась, — я могу уйти. — Ты смотрела на меня как на кусок мяса.— Швец опять сдалась и разревелась. — Просто я не понравилась себе и загналась, ничего такого. Натянула платье, чтоб почувствовать себя лучше, а получилось наоборот. — Я… — Саша опешила от таких утверждений, она даже не знала, что стоит сказать по этому поводу, её никогда не обвиняли в подобном, отчего даже не могла сообразить, виновна ли вообще. — Отвернись, пожалуйста, я переоденусь. — Плачет, испугалась, не хочет больше существовать, лучше будто и не становилось. Стянула с себя кусок ткани, пообещав никогда не надевать его больше. Не думала, что так получится, не хотела думать, не чувствовала Сашу виноватой в чем-то, просто не то настроение. Когда же та повернулась, Швец заметила слезы на глазах Горбачёвой, которая та старалась спрятать, смотря в потолок. Светловолосая старалась не сломаться, не показать, что ей больно, что буквально все её двухнедельные старания она только что обратила в прах. Алёна же слишком мягкая, Саша жестоко винила себя за то, что буквально неосознанно произошло, она не должна была это себе позволить, девочка была совершенно не готова к этому. Сдавленное грубое чувство горечи в груди не давало вдохнуть. Ещё секунда, и Александра растворится в воздухе, накрытая одеялом своих всхлипов и воев. Не должна плакать здесь. Чёткая мысль, которая не покидала голову — ни в коем случае не плакать здесь. Просто не стоит. И она тоже в секунду стала пустотой, когда чья-то тёплая рука взялась за её. Плотина порвалась. Горбачёва стоит на коленях на холодном полу в новый год, время — половина двенадцатого, а та ревёт, громко всхлипывая и пытаясь заткнуть себя рукой. Потому что вторая занята ладошкой Швецовой, которая стоит рядом и смотрит во все глаза. Она видела, как Саша плачет, но что бы так сильно — никогда. Теперь девочке стало не страшно находиться рядом. Светловолосая находилась в уязвимом состоянии, точно так же как и Алёна, вытирающая и остатки свои, и чужие тёплые слезы. Сидели так нескончаемое количество времени по ощущениям. Часы, как казалось, буквально падали в бездну, прогибаясь под силой и слабостью этих двух пар глаз. Все было, конечно, не так романтично, но минут двадцать Саша рыдала как резаная. Горбачёва, как оказалось, быстро успокоилась, несмотря на постоянное внимание Алёны. Саша смотрела на неё красными глазами, не понимая, прощена она или нет. Прощена, конечно. В глазах Швецовой читалась какая-то безграничная тоска, которую соседка вычисляла за долю секунды, но найти ответы на свои вопросы в серо-голубых глазах девочки было практически невозможно. Без слов, только при помощи зрительного контакта, девушки переместились на кровать. Сил не было, они сожрали силы друг друга одновременно и, кажется, навсегда. Лежат под одним одеялом, практически не шевелясь, Швец носом в шею соседки, а Саша взглядом в потолок. Не уснули сразу лишь потому, что нужно было обдумать. Обдумать, что вообще только что произошло. Ссора? Примирение? Неужели Швецовой станет лучше только путем высасывания энергии из подруги? Не знали обе, но точно знали, что с сегодняшней ночи все изменится, только в лучшую ли сторону? За окном еле слышно поздравление президента, счастливые выкрики счастливых людей, но две девушки уснули в одной кровати, крепко прижавшись друг к другу. Доверилась.