Твой дневник

01.01. Среда. Очень странный день. Мы почти не говорили с Сашей, но она не обижена. Я чувствую вину перед ней, но не до конца понимаю, за что. Такое чувство, что стало хуже, я даже не вставала с кровати и, вроде бы, не ела. Вчера впервые за долгое время поспала без кошмаров, очень глубоко, часов шестнадцать. Саша даже испугалась, подумала, что я откинулась. Лучше бы откинулась, серьёзно. Поняла, что боюсь оставаться одна, хотя у неё и каникулы, мне слишком неловко просить посидеть со мной. 02.01. Четверг. Сегодня немного лучше, несмотря на то, что почти всю ночь не могла уснуть, из-за чего Саша все время сидела со мной и читала вслух. Она слишком заботится обо мне, но я недостаточно ей даю в ответ. Я стараюсь быть чуть активнее, но с моим режимом сна это практически невозможно. Впервые подумала, как я буду жить дальше, когда позвонила мама. Она приедет на днях, сколько бы я не уговаривала её явиться позже. Будет ужасно, если родители что-то заподозрят. Не хочу посвящать их в личные дела, сама справлюсь. Наверное. 03.01 Пятница. Опять кошмар. Все по одному сценарию, но страшно, как будто в первый раз. Я сижу, никого не трогаю, заходит он, злой, как собака, бьёт в живот, я захлебываюсь кровью, просыпаюсь. Ничего, только интересно, когда это закончится. Заходил завуч, тот самый, который переселил меня сюда. Я ужасно разнервничалась, пыталась сделать вид, что все хорошо. Слышала, как он спрашивал Сашу о моем самочувствии. Говорит, хочет домой меня отправить, даже, кажется, родителям рассказал о том, что произошло. Если так, то поднимут разборки, заставят меня давать показания, Сашу. Даже обидно за неё, она тут совсем не при чем. * * * Четвёртое января. Снег кружится за окнами, вскоре разбиваясь об асфальт. Счастливые ученики носятся по двору, играя в снежки и строя снеговика. Радостные эмоции, получаемые от ощущения свободы, когда нет никаких уроков, и можно заниматься всем, чем угодно, витают в воздухе. Горбачёва читает вслух, кажется, очень занудную и неинтересную сказку, успокаивая после страшного сна Алёну. Режим Швецовой совсем сбился, она вообще беспорядочно спала. В тот день её «ночь» выпала на четыре часа дня. Ничего удивительного для девушек, это настолько приелось, что даже говорить об этом не хочется. Кажется, сказка длилась целую вечность, но Швец сдалась и прервала подругу, зная, что уже не уснёт сегодня. — Саш, все, не надо. Тебе тяжело, а я все равно не усну. — Швецова перевалилась на бок, тяжело вздохнув. Спать хотелось, но как только закрывались глаза, девушка представляла себя лежащей в комнате, откуда переехала, а в себе грубыми толчками двигающегося Сергея, тугую ноющую боль внизу живота. Противный вкус рвоты во рту, ноющие перерезаные огромными полосами поперёк бедра, слезы на глазах от сильной физической боли, даже не говоря о моральной. Снова открыла глаза — Горбачёва сидит рядом, заботливо поглаживая по плечу, таким же усталым взглядом окидывает Алёну, прямо как у самой Швецовой у неё было желание уснуть, но проблема в том, что Саша уснёт, а девочка нет. Александре были важны ее ощущения, даже слишком, что даже не понимала весь вред здоровью, отдавая слишком много себя подруге. Невозможно не заметить полное отсутствие желания гулять, выходить в принципе из комнаты, однако курить все-таки так легко не бросишь. Создавалось ощущение, что светловолосая только лежит со Швецовой и курит, ничего в её жизни не происходит. Сашу пугало это и одновременно устраивало, что подкреплялось каждый раз когда розововолосая улыбалась. Девушке хотелось, ещё и ещё видеть её, наслаждаясь лучами её маленького, запертого в клетке солнца. Швецова лежала просто в неведении, не понимала, как дальше, и это даже не про будущую жизнь, а просто про завтрашний, ещё не наступивший день. Сжимает зубы — снова плачет уже от невозможности уснуть, от собственной беспомощности над сложившейся ситуацией. Волны дрожи проходят по телу, а девочка сворачивается изнутри, стараясь не издать и звука, потому что Саша устаёт и очень расстроится, если Алёна снова заплачет. А Швец трудно, от злости на саму себя опять рыдает, возможно, ещё пару часов без сна, и девочка не смогла бы даже плакать, просто существовала бы в пространстве без права что-то изменить. — Плачешь, да? Я схожу к медикам за снотворным, ты полежи. — В ответ классическое «угу». — Я так заебалась… Алёна глотает таблетку, запивает водой и ждёт. Ждет нужного результата, а Саша укладывается на бок рядом, но чуть повыше, сразу накрывая обеих одним одеялом. Тепло становится не сразу, но Швец берет сашины руки меж своих и пытается согреть дыханием холод. — Сашуль, а вот если бы я стала червяком, ты бы меня все равно любила? — Швецова спросила это слишком серьёзным тоном. Настолько, что Александра даже на секунду задумалась, правильно ли расслышала сказанное, а потом негромко рассмеялась. — Любила бы. — А сейчас? — Что, сейчас? — Ну… Любишь? — Как такую не любить? Червячок, блять. — Горбачёва в полудреме поцеловала девушку в висок, пока та ещё не засыпала в надежде найти успокоение хоть в чем-нибудь, наконец, и нашла. — И я тебя люблю. — Прижимается ближе и засыпает, кажется, уже через пару минут. *** — Саша, не трогай меня! — То, что твоя рана не заживает не моя вина. Просто кто-то не может потерпеть десять минут, пока обработаю. Нет, «давай потом», «дай мне время», «подожди», ты серьёзно? Швецова сидела на полу, в углу комнаты, где оказалась всего секунду назад, желая избавиться от сашиных рук на своём бедре, ведь так невозможно больно просто сидеть, когда одну из самых глубоких ран очищают. Сидела и дрожала, испуганными глазами смотря прямо на Сашу, которая буквально была на грани. Ещё секунда, и она бы закричала во весь голос, даже не думая о соседях, хотя все они разъехались по домам. Красное лицо, взъерошенные от постоянного взаимодействия с ними волосы, слезы от перенапряжения, сжатые кулаки, казалось, что Горбачёва просто взорвётся сейчас, она была как бомба замедленного действия, которая сейчас принесёт заметный урон. Алёне было просто страшно от вида ТАКОЙ подруги, той, которая не может держать себя в руках. Секунда, и Швецовой бы точно прилетела пощечина, но этого не произошло. Опять слишком жарко для этой, казалось бы, спокойной комнаты. Саша понимала, что это неправильно, и она должна быть более терпеливой, особенно к такой мелочи, но ситуация конкретно вывела её из себя, точнее не ситуация, а несколько, идущих просто друг за другом, не давая девушке заново восстановить силы. Маленькие моменты, мимо которых раньше Александра бы спокойно проходила, сейчас казались ей огромными препятствиями, и она не хотела их преодолевать, но в них была надобность. Нельзя кричать на Алёну, но она кричит и ничего не может с этим поделать. Перед тем, как Горбачёва осознает что-то, пройдёт ещё немало времени по меркам Швецовой. — Саш. — Глоток воздуха. Выдох. Сводит скулы. — Что? Я не могу так. Хочешь, сама обрабатывай, — швыряет свёрток бинта в сторону девочки, а та ещё сильнее сжимается, — я больше не хочу заниматься бесполезной тратой времени. Нельзя, блять, просто потерпеть и не одергивать ногу каждую секунду? — Стучит кулаком по столу, да так, что пара ложек, лежавшие там, подскачили и со звоном упали обратно. А девушки просто хотели попить чай, после того, как все обработают. Было спокойно. — Саш… — Голос к концу понижается, Алёна почти плачет. — Умрешь от заражения крови ещё здесь, мне что сделать прикажешь? — Саш, уйди. — Сдавленно, тихо, но очень внятно проговорила девочка, отгорождаясь от Горбачёвой руками. Та обомлела, но буквально секунд через десять покинула помещение, громко хлопнув дверью. Обидно? Пока нет. Курит, постепенно успокаивая мысли, выкладывает их не толстыми книжечками на полки в своей, стараясь не уронить ни одну, медленно, крохотными движениями. Втягивает дым, а щеки то и дело замерзают от низких температур. Выпускает дым — тяжело. Нельзя же прожить без ежедневных конфликтов, без них же неинтересно, да? Алёна просто ещё не отошла, ей обязательно станет легче, по крайней мере, Горбачева старалась верить в это. Любит, наверное, и может простить почти все, но глупые ссоры оскверняют совместную жизнь, так неудобно и неудачно начавшуюся. Александра не считала, что крики — это решение проблем, хотела извиниться, но пока гордость не давала ей вернуться в комнату, она гуляла вокруг жилого корпуса, стараясь настроиться на разговор. Стыдно? Возможно. Обидно? Ещё как. Опять то, что она строила немалое количество времени разбилось вдребезги, опять придётся склеивать эту вазу. А скоро же у Швецовой начнутся занятия, что тогда будет? Она не адаптируется, каждый день сопровождая слезами после уроков, какого будет Саше? Наверное, немного эгоистично думать о своём состоянии, когда человеку рядом ещё хуже. Бред. Неужели нельзя просто решить все проблемы одним взмахом кисти, одним штрихом. Не раздувать конфликты из всяких мелочей, не забывать о простейшие уважении друг к другу. Нужно извиниться. Алёне скорее всего сейчас очень плохо, ведь Александра её так напугала, наверное та не обижается, просто сильно расстроена. Прошло не менее получаса, прежде чем девушка поднималась по ступенькам на второй этаж, готовя в голове нужные слова. Ломается перед дверью, но, открыв её, наблюдает удушающее спокойствие — Алёна, кажется, уснула. На своей кровати, сама. Опять конфликты вытянули из девочки сил больше, чем требовалось. Но Сашу насторожило другое. В тот момент, когда Швец стала окончательно доверять подруге, розововолосая спала исключительно в шортах до середины бедра, просто потому что она так привыкла, ей так удобнее. Сейчас же Горбачёва отчётливо увидела на соседке длинные треники, подобные тем, что носила Алёна в первые дни восстановления после неблагополучных отношений. Стало немного не по себе, не просто же так изменяешь своим привычкам. Забыв про все недоговорённости, Александра подходит ближе и обнаруживает проявившуюся на ткани штанов кровь. Ну, конечно, чего же мы ожидали? К черту летели все рамки в голове, просто хотелось биться головой о стену, потому что по-другому никак. Они боролись, и за полчаса все старания в пыль. Саша была очень зла на себя, она не должна была допустить селфхарм, зачем же она вообще нужна, если не справляется и с нынешними задачами? Пялилась на пятно крови, но вскоре поняла, что ждать до момента, когда Швецова проснётся, конечно, резонно, но слишком не то. Утром, днем, вечером — все будет уже неважно, точнее не так важно, как сейчас, поэтому, не растягивая, будит подругу. Алёна немного дёргается, пытаясь отогнать сон, но быстро приходит в себя и уже внимательным, неотрывным взглядом смотрит на Горбачёву, которая даже не знает с чего начать. — Ты чего? — Швецова значительно сжалась, увидев испачканную штанину, но старалась сдержать твёрдый, настойчивый взгляд на себе. — Я поговорить хотела. Поняла, что если мы сейчас не обсудим с тобой наше сожительство, то мы сгорим обе. — Взгляд смягчился, но сама Саша все ещё была серьёзна, как и те слова, которые она произнесла. — Прямо сейчас ты решила меня разбудить, чтобы поговорить? — Да, мне очень жаль, я знаю, как трудно тебе даётся сон, к тому же уснуть самой — правда достижение, но я не думаю, что мы бы продержались до утра. Не думаю, что я бы продержалась. — В ответ тишина, Алёна переваривает информацию, так резко вошедшую ей в голову и решает, что поговорить им и в правду следует. Девушки думали, как же сделать так, чтоб с их характерами у них хоть что-то получилось, хотели поставить какие-то рамки, какие-то порядки, чтобы было комфортно. Алёна рассказала, что ей практически всегда комфортно с Горбачёвой, но её напрягает настолько сильная забота, что скорее она не так нуждается в постоянном присутствии соседки, как это было, например, дней десять назад. А Саша поделилась тем, что слишком сильно устаёт, а так же часто боится сделать что-то не так, где-то коснуться лишний раз, где-то сказать ненужное, этим доведя подругу до слез. Обсудили то, что не устраивало обеих друг в друге, решили, над чем нужно поработать, чтобы они смогли хоть как-то существовать вместе. — Я чувствую, что ты отдаёшь мне всю себя. Буквально отдаёшь. Ты даже ни с кем не общаешься помимо меня. Это не должно быть так. — Алёне было трудно говорить, ведь задевались достаточно тонкие струны её души. — Я… Да. Постоянно боюсь, что с тобой что-то случится. Думаю, схожу куда-нибудь на днях, продышусь. Прости, пожалуйста, что погорячилась насчёт раны. Наговорила много глупостей. Прости. — Я тоже виновата. Извини. — Ты обрабатывала порезы? — Э-э какие? — Саша посмотрела чётко в глаза Алёне, буквально улыбнулась взглядом ей в лицо. Швец сразу отреагировала коротким смешком, выдав себя с поличным. — Самой смешно, правда ведь? — Просто я не хотела, чтобы ты это видела. — Не хотела показаться слабой, хотела, чтоб её восприняли всерьёз. — Ты же расстроилась. — Но скрывать от меня что-то не было хорошей идеей, и если бы это вскрылось (ахвхах) позже, то было бы ещё более неприятно. — Швец понимающие кивнула и потянулась. Тяжело пока что, но девушка надеялась на лучшее. Саша выдохнула, немного расслабившись. Решение пойти покурить пришло сразу же, и поэтому она предложила Швецовой составить ей компанию, несмотря на то, что та собиралась спать. А Алёна согласилась, думая, что стоит выйти на улицу спустя много дней. Хотя бы на десять минут. Она готова. Для Горбачёвой обычный рутинный поход, а для розововолосой — целое событие, сопровождаемое забытыми, но заново открытыми в этот раз, впечатлениями. Немного холодно, но у входа в тёплое помещение температура в самый раз. Непонятно, сколько сейчас времени, ведь девушки забыли про телефоны, даже не интересуясь. Кажется, что светлеет, но зимой светлеет поздно, потому Швецова определила время как девять-десять часов утра. Окна в корпусе загорались — люди просыпались, но двор, помимо подруг, мог лицезреть только охранник на входе. Саша курила. Тишина. Алёна немного морщилась от дыма, но она знала, на что пошла, поэтому старалась особо не возмущаться, когда дым приходился ей прямо в лицо. Горбачёва лишь посмеивалась над милой девушкой, ничего не предпринимая. Швец говорила, что Саша как обычно против неё и показательно отвернулась, будто бы обижаясь. Светловолосая посмеялась громче и улыбнулась ярче, поворачивая подругу к себе лицом, а она, кажется, была совсем не против, все ещё не выходя из образа, а Горбачёва опять неосознанно выдохнула дым на девушку. А заметив недовольство розововолосой, Александра обхватила её талию и прижала к себе двумя руками, старательно пытаясь не задеть сигаретой одежду Швецовой, пока та обнимала Сашу за шею, уткнувшись головой ей в плечо. Горбачёва шептала на ухо о том, какая же Алена милая. У девочки внутри сердце быстро-быстро колотилось, что отдавало в уши, но даже так слова подруги все ещё были слышны, становилось труднее дышать. А в груди слишком тепло для холодной погоды, хотя не только в груди, но и на щеке, куда ловко переместилось дыхание Саши, пока младшая приходила в себя. А потом совсем непростительно близко к алениным холодным губам, протянув руки на талию Швецовой, прямо под куртку. Стоп. Охранник смотрит. Горбачёва отдаляется, продолжая сигарету, а Алёна все ещё не может понять, что случилось, немного волнуясь где-то в глубине души, но сашина нежная улыбка, которую она получила в ответ на непонятливое «что случилось?», не предвещала ничего плохого. Докурила, потушила, выкинула. Протянула девочке руку, и они вернулись в комнату. * * * Горбачёва ведёт девушку за руку, пока та восхищённо осматривает местность. Всё вокруг покрылось пеленой снега, который Швецова видела только из окна, но сегодня ей впервые удалось лицезреть прекрасный зимний парк не через стекло, а вживую, чему девочка была несказанно рада, даже несмотря на немного давящее состояние беспокойства, не отпускавшее её уже три недели. По-настоящему удивлённые глаза бегали от одной верхушке дерева к другой, не оставляя и малейшей детали. Надо же, каждый год видит снег и каждый год, как ребёнок, дивится ярко-белым покрывалом леса. Саша же смотрит за реакцией, слишком нравятся ей светящийся взгляд, наполненный чем-то возвышенным, тем, до чего обычным, простым людям не понять, определённо чем-то внеземным. А может светловолосая просто успела влюбиться и не замечает ничего, кроме своего объекта обожания, а может просто привязалась, и жизнь кажется не той без этой девочки? Хруст снега не давал Сашиным мыслям слишком углубиться, а обычно на это даже времени нет, чтоб подумать. Швец же просто наслаждалась моментом, пока от прежней тревоги осталась лишь малая часть, пока можно вдохнуть полной грудью, оставив невзгоды позади. Воздух ярко морозит щеки девушек, заставляя их покрыться характерным от холода румянцем. Пальцы тоже были не в самом лучшем состоянии, еле-еле шевелились, хотя когда руки сцеплены в замок, не так уж и плохо. Алёна что-то рассказывала про новую песню, которую написала сегодня ночью, улыбаясь, приятно вспоминая об удовлетворении, испытываемом вчера во время сочинения. Буквально светилась, говоря о своём увлечении, забывала буквально обо всем. Горбачёву даже сначала напугало такое яростное влечение девочки к чему-то, но Алёне ведь хорошо? Значит за неё надо порадоваться, наверное. Снежинки хрустели под ногами, создавая приятный для ушей звук. Казалось бы, все так идеально, только очень холодно. Пробирало прямо до самого нутра, если вдохнула слишком глубоко, а рот отрывать — не лучшая идея, но Швецову это не останавливало, пока она разговаривала о своём любимом деле. Она почувствовала себя свободной от всех стен, несмотря на изначальный страх встретить кого-нибудь, окончательно расслабилась. Но наткнуться в это время на людей в этой части парка было практически невозможно: некоторые разъехались по домам, некоторые сидят по комнатам, боясь высунуться, некоторые на курсах. Горбачёвой дико хотелось уснуть, до ужаса сковывались движения, она была уверена, что как вернётся, сразу вырубится часов на семнадцать, потому что весь прошедший день занималась домашними заданиями, пока Швецова наконец-то спокойно спала. Пока холод не давал Саше тупо упасть в снег от желания погрузиться в сон, она непоколебимо шла, стараясь поддерживать диалог. Девушка не знала, стоит ли настолько жертвовать своим здоровьем, но если Алёне лучше, то и ей тоже, получается? — Саш? Все хорошо? Ты меня слышишь? — Швецова заметила, что Горбачёва перестала реагировать на её слова. — Тебе плохо? Са-а-аш! Александра очнулась, но только когда по её щеке прошлась холодная рука подруги, мягко и легко, без нажима. Алёна обеспокоенность смотрела в карие глаза, пытаясь хоть что-то считать, но пелена, сплошная пелена. Саша резко скоро заморгала, а ведь она всего лишь задумалась. — Все хорошо, думаю, мне просто стоит немного поспать. Скажешь, когда нагуляешься, тогда и пойдём домой. — Ты же засыпаешь, пойдём, Сашуль. — Швец окинула взглядом еле виднеющийся силуэт школы. — Нет, если ты хочешь, то погуляем. — Не хочу. Хочу чтоб ты поспала. Пойдём. — Ладно-ладно, не ругайся только. Девушки развернулись, шагая направлении дома, снег все так же хрустел, проламливаясь под весом подруг. Только Алёна перестала радостно лепетать про песню, кажется, даже вообще забыла про неё. Голова была забита мыслями о том, как она доводит Сашу до грани. Швец прекрасно понимает, что не только топит её на дно, но и сама не может выплыть на поверхность. Горбачёва летала в полудреме, идя к жилому корпусу на автомате или же просто за Алёной, которая выглядела достаточно поникшей, но было слишком тяжело соображать, чтобы проводить какие-то мыслительные процессы. Зайдя в комнату, светловолосая сразу, как только сняла обувь, развалилась на, как ей казалось, самой мягкой в мире кровати и выключилась, забыв в принципе обо всем на свете. Швец же бросилась помогать девушке избавляться от верхней одежды, поочерёдно откладывая теплую парку, потом толстовку, а потом уже и тёмного цвета джинсы. Выдохлась. А Горбачёва даже не проснулась. Алёна села на кровать рядом, внимательно оглядывая светловолосую, кудри которой мило разбежались по всему лицу и подушке, лицо светилось умиротворением. Да, Саша часто уставала, но чтобы так сразу отключаться — нет. Швец погладила рукой мягкие волосы соседки, шепча под нос что-то про прощение, что-то про виновность, в общем, извинялась. Опять. Горбачёва не слышала этих слов, и девочка знала это, но хотела, чтобы когда-нибудь ей хватило смелости сказать слова благодарности уже не спящей девушке. * * * Тёплый чай разливается по горлу, спускаясь вниз, согревает все, что замерло внутри, даже самые холодные сердца. Швецова была почти готова к выходу в школу, ведь не выйти ей было просто нельзя, иначе исключат, даже несмотря на какие-то жизненные трудности. Да, о них знало все руководство, но Швец занимала чье-то место в хорошем учебном заведении, поэтому пропущенных двух недель в принципе хватало, чтобы отправиться домой. Девочка сильно переживала из-за возможного исключения, из-за будущих проблем с прохождением программы и, конечно же, из-за её горячо любимой Сашеньки. Алёна была безмерно благодарна ей за все, что она сделала, чтобы розововолосая восстановилась после глубочайшего потресения. Все практически получилось, ночи не проводятся в слезах, ну, почти, руки не получают новые порезы от убитой горем хозяйки, голова не забита постоянными мыслями о человеке, имя которого даже вслух больше не произносится в этой комнате. В этом доме. В их разговорах. Швецовой все ещё больно, когда она вспомнит о прошедших событиях, слезы подкатят к горлу, но, наверное, сейчас она сможет их сдержать, подавляя огромное желание расплыться в лужу. Уже к пятнадцатым числам января девочка сможет заговорить с кем-то, кроме соседки, так хорошо заботившейся о ней. А пока вечер. Четырнадцатое число. Алёна выводила карандашом рисунки на бумаге, параллельно поглядывая на время: Саша должна была вернуться с минуты на минуту и принести ужин. Пока с едой стало легче, Швец почти не задумывалась, сколько съела, чтобы заполнить пустоту в желудке. Когда Александра вошла в комнату, сжимая задумчиво в руке ключи, она выглядела слегка сведенной с толку, что не могла не заметить Алёна, которая за время их совместного проживания могла различать, кажется, все эмоции на лице подруги. Но розововолосой даже спрашивать ничего не пришлось, потому что Горбачёва начала говорить раньше, чем девочка сформулировала вопрос. — У меня одна новость. Хуевая. С неё и начну. Твоя мама завтра приезжает тебя навестить. Не то, чтобы я как-то плохо отношусь к твоей матери, но думаю, она не особо обрадуется нашему… хм… «соседству». — Что-нибудь придумаем.