Твоя жизнь на моих устах

***

      Я хожу по залу, общаясь с людьми, пока краем глаза не замечаю движение изящной фигуры. Лёгкая походка, мягкие черты лица, красота — эстетичность, утончённость во всём… так по-детски жмётся к какому-то альфе, но это меня не волнует. Волна тёплой истомы заколола по моему телу, и я сокрушённо осознаю, что у моего друга прибавится работы.       Хищная улыбка скользит на моём лице.       Нет предела искусства. Нет предела красоты. Нет предела изяществу и эстетике. Нет предела краскам и насыщенности. Нет предела чувствам и их силе, возможностям, направлению. Нет предела личности. Нет предела возможностям.       Нет предела бесконечности.       Но как же забавляет меня рядом стоящий альфа. Его ядовитый взгляд янтарных глаз распаляет во мне азарт игры. Он не дурак, сразу понимает мой интерес к его омеге, но не думаю, что он понимает, кто я такой.       Зал наполняется быстро, намного быстрее, чем я предполагал, и Аоф подскакивает ко мне со стороны: — Ли, пора начинать.       Не знаю, сколько раз я просил этого человека называть меня Господин Ли, ну или Ли Дон Ук, но этот омега упрямо игнорирует мои просьбы. Мне захотелось ему сломать руку. Прямо сейчас, и ему повезло, что здесь столько людей.       Я даже взглядом его не удостаиваю, хватаясь за бокал шампанского. Делаю пару шагов в сторону и, натянув улыбку, начинаю представление. — Добрый день. Я рад приветствовать вас всех сегодня здесь — на одной из моих выставок, совсем не первой, но, пожалуй, самой важной.       Улыбаться лживо этим людям нетрудно. Но мне так горестно от того, что я не чувствую приятного покалывания и наполненности, как раньше. Всё после переезда из Кореи изменилось. Всё изменилось, и я изменился.       Но мой взгляд игриво останавливается на незнакомом омеге, и я вижу, как он вздрагивает. Какие красивые глаза… какие губы… Я не сдерживаю искренней улыбки, но только для него. — «Под покровом льда» была написана мной под чувством приятной детской ностальгии. Бывает, проснёшься спозаранку, подбежишь к окошку, а там светлым-светло: тонкое покрывало белоснежного снега устилает землю, а с неба падают большие свежие хлопья, грозясь вот-вот и уплотнить естественное покрывало. До сих пор вспоминаю с дрожью это чувство. Как бежал на улицу, кое-как одевшись, и полной грудью вдыхал глубокий запах мороза, что холодом согревал мою душу, а глаза щипали от чистоты естественного цвета. Хруст при каждом шаге, словно божественная симфония для ушей, успокаивали и вдохновляли. Порой казалось, что этот простой и естественный звук способен даровать истинное счастье. Я сам не знаю, от чего я только сейчас решился написать картины по самым важным воспоминаниям, но вот они здесь — перед вами. Совсем обычные, однако, надеюсь, что именно в этой простоте вы найдёте покой.       Они найдут, а я, кажется, окончательно потеряю. Картины написал в ночи, когда бессонница пытала меня. Вспоминал снова и снова самый лучший месяц — декабрь, вспоминал былые времена. Я захлёбывался в слезах, пока рисовал эти незамысловатые рисунки, ведь для них — радость, а для меня — осознание катастрофы, что случилась со мной. — Однако, это не всё. Сегодня, в этот день, я представлю вам ещё одну коллекцию, что я писал долгие одиннадцать лет.       Да. Неожиданно было даже для меня. Когда я выезжал со своего поместья, в последнюю секунду велел упаковать и погрузить картины, которые никогда не должен был увидеть мир. Это была моя личная блажь, и я не был уверен, что хочу показывать эти картины кому-то. Но вот, я стою по середине элитной галереи, показывая сразу две свои работы: и одно из главных моих творений этажом выше. — Вижу по вашим лицам, что вы приятно удивлены. Но скажу честно, что не предполагал её когда-либо выставлять. Я смущён. Ведь вдохновился я, пытаясь понять истинную суть красоты. Мне хотелось передать первое впечатление на холст, но увы, — я печально улыбаюсь, — это невозможно. — даже сам не думал, что вдруг так разоткровенничаюсь. Но порочить эти работы я не могу даже глупой ложью. — Почему Вы так преуменьшаете свои заслуги? — раздаётся голос из толпы. — Ох, — я не сдерживаю смеха. — Ни в коем. Я с превеликим удовольствием говорю о том, что я превосходный художник. Просто то, к чему я стремлюсь — невозможно. Всех нас порой в жизни что-то поражает настолько сильно, что всё трепещет: будь то закат или рассвет, цветок или человек. Итак, — и снова мой взгляд направлен на невероятной красоты омегу. — На втором этаже, буквально через полчаса, вступает в силу новая эпоха. Одиннадцать долгих лет я создавал эти картины, которые уложат путь в новый мир. Побудьте здесь ещё немного, расслабьтесь. Считайте это нирваной, прежде чем вы попадёте в бесконечность эстетики, грации и утопии душ. Я — Ли Дон Ук, официально заявляю, что эпоха «Голос твоей жизни» объявляется открытой!       Зал наполняется бурными овациями, и хлопают все, кроме того альфы. Он лишь поражённо и с горечью смотрит на моего омегу, что одаривает меня аплодисментами.       Я внимательно смотрю, как он тащит альфу за собой на второй этаж, явно сгорая от желания увидеть мои картины. И я следую за ними, словно тень неизбежности судьбы. — Здравствуй, — мягко произношу я, подходя к этой парочке. — Здравствуйте. — Мы можем Вам помочь? — альфа, как я успел услышать от людей, Суппасит, за секунду оказывается возле омеги, собственнически обнимая того за талию. Я его явно раздражаю, как же это весело. — Вы — нет, — я нарочито безэмоционально отвечаю ему, — а вот Вы, — и лицо снова приобретает мягкое выражение, с щепоткой игривости, — могли бы. — Я? — молодой человек удивляется, ведь его явно смущает поведение его альфы. — Вы очень красивы и сразу привлекли моё внимание, — я как можно мягче смотрю на омегу, принципиально делая вид, что Суппасита не существует. Как же меня подстрекает это озорство. Глупый альфа. — С-спасибо, — шипит сквозь улыбку омега, а мой взгляд падает на жилистую руку на его талии. Мне это не нравится. — Кажется, — я бросаю серьёзный взгляд на Суппасита, — Вы делаете больно молодому человеку. Зачем? — и с ожиданием смотрю на него, глаза которого темнеют от злости. Ну давай же. Разозлись. — Нет-нет, — сразу же между нами выскакивает омега, — всё хорошо, честно. Вы что-то хотели? Здесь столько людей, известных, а Вы решили подойти ко мне?.. — Я хотел предложить Вам кое-что, но для начала, могу я узнать Ваше имя? — Галф, — неуверенно произносит омега, чуть отходя в сторону, ведь рука Суппасита снова опускается на своё место, призывая сменить положение. — А это… — Не интересно, — ухмыляюсь я. — Я хотел бы, чтобы Вы, Галф, стали моим натурщиком. Я участвую в международном конкурсе, и я хотел бы… — Спасибо, неинтересно, — грубо прерывает меня Суппасит и, схватив под локоть Галфа, дёргает на себя, намереваясь покинуть моё общество. — Подожди! — на повышенном тоне прикрикивает Галф.       А мне так интересно наблюдать за ними. Реакция альфы не нравится Галфу слишком очевидно, и слишком очевидным является то, что Суппасит этого не понимает. — Что же Вы его как игрушку таскаете? — усмехаюсь я, снова подходя к ним. — Пи’Мью, но я хочу, — мягко капризничает Галф, смотря на своего альфу, а меня эта нежность задевает. Как красиво и глубоко. — Нет. — Но я хочу, Пи. — Послушайте, — я решаю сменить тон, чтобы Галф сильнее расположился ко мне, — я понимаю, что Вы переживаете за своего друга, — я специально употребляю это слово, — но я уверяю Вас, что ничего плохого не подразумеваю. Он всего лишь будет сидеть на стуле. В хорошей студии, если его смущает квартира. — Да ты издеваешься? — грубо усмехается Суппасит. — За идиота меня держишь? Думаешь, я не понимаю, кто ты?       Я вздрагиваю. Он знает, кто я? Нет. Нет, это невозможно. Он просто… Это просто фраза! — Кажется, я пропустил момент, когда мы перешли на «ты», — я кривлю расстроенное выражение лица, от чего кулаки Суппасита сжимаются, — но я не буду выказывать Вам того же неуважения. А кто я? Простой художник, что нашёл своё вдохновение в толпе людей, — и пожимаю плечами, мол, это же итак очевидно. — Ты… — только начинает Суппасит, но его перебивает Галф. — Господи, Пи’Мью, хватит. Почему ты так себя ведёшь? — Мы идём домой. Сейчас. — Нет!       Суппасит явно оказывается поражён этим. Он не ожидал такой реакции от своего омеги, но мне нравится видеть его сокрушение, нравится чувство превосходства над ним. Поджав хвост, он покидает нас, а мне стоит больших трудов, чтобы самодовольно не засмеяться. — Простите его, — улыбается Канавут, — я не знаю, что с ним, — и крепко сжимает себя за руку, стыдливо опуская глаза.       Такой очаровательный. — Ревнует, кажется, — очевидно же. — Это же глупо! — восклицает омега, округляя глаза. — Причин ревновать нет ведь, — и кристальным взглядом смотрит на меня, ожидая поддержки этих слов. — Согласен. Давай я возьму твой номер, — я протягиваю Галфу смартфон, — и позже напишу тебе. Спишемся, всё обсудим. А потом объясни своему другу, — я снова специально выделяю последнее слово, — что натурщик не подразумевает под собой голое тело в глазах художника, — и принимаю свой телефон обратно, — натурщик этот тот, кто позирует. — Да я знаю, — выдыхает омега. — Очень красиво, — и поворачивается к картине. Невероятно просто. — Так нравится? — улыбаюсь я, поворачиваясь тоже. — Было сложно рисовать складки вуали, — и тихо смеётся, — чёрный цвет опасен.       Как и Тэмин. Он был не слабым омегой, но именно это в нём было прекрасно. За мягкостью и нежностью лица скрывается строптивый характер. — Хочу такой портрет… — У тебя он будет, — уверенно произношу я, — ты обязательно станешь частью этой коллекции, — и провожу рукой, охватывая все висящие картины. Как же меня радует то, что этот омега находится рядом со мной. — Серьёзно? Правда-правда?! — глаза Галфа светятся счастьем.       <А на моё лицо выползает умильная улыбка. Само воплощение эстетики! И сам хочет стать частью моей коллекции. Ну разве это не мило? — Правда. Я обещаю Вам, Галф, что Вы, станете частью моей коллекции, — и снова беру Канавута за руку, оставляя воздушный поцелуй на тыльной стороне ладони.       Безупречная кожа.       Я провожаю омегу, а затем отправляюсь в туалет. Мне нужно умыться.       Виски пульсируют, а улыбка тянет лицо. Меня так забавляет этот, как его, ах, кажется, Суппасит. Он так упрямо сверлит меня взглядом, всем своим видом показывая, что я ему неприятен. Хах. И от чего же интересно?       Галф так прекрасен, что моё настроение достигло константы. И я готов благодарить весь мир за то, что я мог эту красоту видеть. Да и признаюсь вам, что Галф напомнил мне тех самых бабочек, что в детстве поразили меня своим сказочным очарованием. Конечно, это чувство не было стопроцентно тем же, но сладкий привкус мне вскружил голову. А запах феромона Боуна всё утихал…       Я вдруг ощутил дикое желание просто получить его. И знаете, повторюсь, считайте меня психом, ха, но это был первый раз. У меня не было желания узнавать человека, выстраивать красивую историю отношений, проникаться и любить. Гонка за красотой, моё стремление увековечить её… а для чего? Для чего я всё это делал? Кажется, мой друг всё-таки смог посеять зёрна сомнения в мою голову, ведь годы жизни в восхищении красоты и коллекционировании её не были так пусты. Я любил этих омег, я был поражён их естественной красотой, их грацией, я сохранил их для мира, для себя, я… нуждался в этой жизни! Почему теперь это всё не успокаивает меня? Я не знаю, почему я так нервничаю и ставлю под сомнения свои же деяния, но знаю, чего я хочу.       Галф Канавут.

Я. Просто. Его. Хочу.

      Щекотливое раздражение снова пробирается в грудину откуда-то извне. Это чувство начинает сводить меня с ума, вызывая сильные приступы агрессии. Особенно на контрасте после встречи с Боуном. Я хотел выть, и я истошно кричал, забившись в угол снятой квартиры, стоило вернуться с презентации своей коллекции картин. Моё лицо искажала гримаса жуткой душевной боли — я был отравлен, а яд — …. Я не знаю, что было ядом.       Я задыхался, а на грудь словно накидали кучу камней. Паническое давление, а я совсем один. Я один.       В поместье рядом со мной были мои омеги, а мне не было так плохо, ведь они успокаивали меня. Там был другой воздух, другая атмосфера, там… всё иначе. И слова моего друга звонким эхом начали отзываться в ушах.       «Любовь одна».       «Тебе страшно».       «Ты не знаешь, что с тобой происходит».       «Смирение».       »… уже на грани».       Я уже на грани.       Пожалуйста, останься со мной.       Когда я смотрю на часы, оказывается уже три часа ночи. А меня трясёт всё сильнее, а голова кружится. Я хватаюсь за телефон, совершенно не думая ни о каких нормах приличия, да и мне ли он них думать? Всё ничего не значит теперь, не значит сейчас, ведь я погибаю. Держась за стену, я вяло дохожу до комнаты, хватая свой смартфон. Только раза с четвёртого я смог набрать необходимый мне номер, ведь, не считая ходуном ходивших рук, мои глаза застилают слёзы. — Алло? — сонный голос Боуна раздаётся на другом конце, а для меня это щелчок: знаете, бывает, когда видишь, чувствуешь, то, что так тебе необходимо, и вот маячит шанс за это ухватиться. — Можешь приехать? Это важно. — да, я бесцеремонная сволочь. Наверное, не худшее моё качество. — Сейчас?.. — Да, Боун. Сейчас! — я грубо говорю со своим новым знакомым, совсем не опасаясь того, что он может послать меня далеко и надолго. И он должен был сделать это, должен, но… — Хорошо. — и этот ответ вызывал бы удивление, не будь я так подавлен сейчас. — Я скину адрес.       Я сбрасываю звонок, набирая несколько раз подряд один и тот же адрес. Ничего не выходит и, записав голосовое сообщение, я нервно задышал. Глубоко и неровно, а мои внутренности пульсировали. Я не знал, что это, но это меня изводило из меня же! Как ещё я мог объяснить своё состояние?!       Мне так страшно. И я совсем один.       Глаза начинают чесаться, и я, не останавливаясь, тёр их кулаками. Иду на кухню, навести чай для Боуна, а заодно, для вкуса, добавляю пару таблеток, которые помогут мне оставить этого ангелочка рядом со мной.       Когда в домофон звонят, я дёргаюсь к двери как псих. Даже споткнуться умудряюсь. Но это неважно. Главное, что когда я открываю дверь и вижу пепельноволосое чудо, уголки моих губ устремляются вверх. — Проходи, Боун, — я нервно улыбаюсь, пропуская зажатого омегу вперёд. — Прости, что дёрнул тебя среди ночи… — я видел, что ему не по себе от происходящего, и всё же он здесь. — Ты в порядке, Пи? — Ноппанат взволнованно смотрит на меня. — Твои феромоны… — Нет, Боун, — истерически хохотнул я. — Не в порядке. Чая? Я навёл тебе чай, — и резко двигаюсь на кухню, хватая за руку омегу. Зачем мне слушать его ответ? Он просто должен выпить чай. — Чай было бы неплохо, — тяжело выдохнув, шепчет Боун, а я расслабляюсь. Всё хорошо.       Я усаживаю его на стул, двигая омеге кружку. Он цепко хватается за меня взглядом, а я просто сажусь рядом, двигая ему пирожное. Он мешкает, но всё-таки делает глоток. А потом ещё один. И ещё. А во мне пульсирует экстаз от осознания факта, что я получил такой подарок.       Боун нужен мне. — Так, — неуверенно начинает Ноппанат, — что случилось, Пи? Тебя что-то волнует? — Мне очень плохо Боун, — я улыбаюсь, хватая омегу за свободную руку, — мне так плохо. — Почему, Пи? Что Вас… — Боун запинается хватаясь за голову. — Что-то странно… — омега пытается сфокусировать свой взгляд, резко поднимаясь из-за стола. — Тебе лучше присесть, — я хватаю шатающегося омегу за талию, помогая ему присесть обратно. Я вижу панику и страх, потухающие в его глазах вместе с сознанием.       Я осторожно переношу Боуна на кровать, улыбаясь ему. Не хотел я, чтобы он неправильно меня понял, но без его феромона мне… не продержаться. Я сожалею, и с тем же нет.       Я аккуратно связываю его и ложусь рядом. Наверное, когда он проснётся, то будет кричать. Умолять. Просить. Мне не хочется этого слушать, и я даю себе слово, что любыми способами заставлю его себя выслушать.       Ночь оказывается длинной, ведь ожидание возможности написать Галфу меня тянет. Уже от усталости и измотанности я проваливаюсь в сон, и просыпаюсь я в восьмом часу утра от ворочающегося рядом Боуна. — Проснулся?! — гневно шипит он, а я спросонья даже не сразу понимаю, что омега злится на меня, а не кричит о помощи. — Мм, — я морщусь. Глаза горят так, словно в них литрами лили уксус, а голова на тысячи мелких осколков сыпется и сыпется, и сыпется. — Плохо тебе? — усмехается Ноппанат. — Отпусти меня. — Не-е-е-е-е-ет, — болезненно улыбаюсь я, всё никак не раскрывая глаза. Так больно, даже не описать словами. — Моя жалость всегда боком мне выходила, — шепчет Боун, успокаиваясь. — Глупо, наверное, предполагать, что я живым уйду. — Я не собираюсь убивать тебя, — спокойно произношу я, щурясь. Лицо омеги очень спокойное, хоть цвет лица бледнее прежнего. Как всё-таки удивительны и многогранны люди! — Что же, — утрированно бормочет Боун, медленно поворачиваясь ко мне, — я не достоин стать частью твоей коллекции?       Я замираю. Тяжесть с век проходит, и мой взгляд направлен на Ноппаната. Мне кажется, что я ослышался, ведь совершенно точно уверен, что не признавался ему в том, что я тот самый ценитель. Дебильное, кстати, прозвище. Меня оно всегда бесило. — Ну и чего молчишь? — голос Боуна выдёргивает меня из размышлений. — Я не достоин? Не так красив? — И откуда ты знаешь, что это я? — мой голос остаётся спокойным и мягким, в любом случае, терять нечего. Он всё равно не уйдёт. — Так я угадал? — довольно уточняет Боун. — Супер. Пойду в битву экстрасенсов. — Как ты понял? — я снова начинаю закипать. Реакция Боуна на происходящее меня совсем не устраивает, и я не могу понять его. — Смотрел за тобой. Читал статьи про тебя. Твои работы. Ты сам. Твои слова мне, — он выдыхает, — всё косвенно орало, что это ты. Но фактических фактов у меня нет. — То есть всё так просто? — я расслабленно выдыхаю. И правда подумал, что где-то допустил серьёзную ошибку. — Наверное. Время совпало идеально. Тебя искали в Корее, и тут вдруг Ли Дон Ук приобретает огромное поместье, отстраивает его, переезжает, — Боун перечисляет эти недофакты, а я просто поражаюсь очевидности, которую нельзя не понять, — одно не понимаю: что ты делал с ними? С омегами. — А сам как думаешь? — Да то, что я думаю… это из ряда вон, — усмехается Ноппанат. — Не слишком ли спокойная реакция на происходящее? — всё-таки решаю уточнить я. — А что изменит паника? Не стану тебе такого удовольствия доставлять. — Ха-ха-ха, — я громко смеюсь, — обожаю людей! Кстати, тебе какой-то Пи’Зи пишет. Просит о встрече… парень? — я сверкаю глазами в сторону Боуна, а он в свою очередь свои закатывает. — Нет. Хороший приятель. — Тогда, — лукаво улыбаюсь, — ты не будешь против, если я отвечу. — Чего? Не смей! — прикрикивает Ноппанат. — Но если ты долго не будешь отвечать, то могут что-то подумать… — я наигранно расстраиваюсь, хотя на деле меня жутко забавляяет вся эта ситуация. Мне весело. Просто весело. — Или ты на это и рассчитывал? — Ли Дон Ук, — с широкой улыбкой произносит Боун. — Делай, что хочешь.       Азарт воспылал во мне с новой силой. — Уверен? — и я откидываю телефон Боуна в сторону, перекатываясь на омегу. — Подумай получше, Боун, — я провожу пальцами по прекрасному лицу омеги, не сдерживая вдоха восхищения. Кожа такая гладкая и мягкая. — То есть ты всё это устроил, — дерзко шепчет Ноппанат, — чтобы переспать со мной? — и усмехается. — Серьёзно? — Нет, — тихо отвечаю я, — мне нужен твой феромон. — и снова мне становится грустно. — Дай мне его, Боун. — Значит, — он прикрывает глаза, — я буду жив, пока тебе нужен мой феромон? — и кристально-чистый взгляд касается моей души. И я пошатнулся. — Да, — убого вырывается из моих уст, а мой нос зарывается в шею омеги. — Дай мне его, — моё дыхание становится тяжелее. — Дай.       Запах чистого озона врывается в мой нос, мои лёгкие, в каждую клеточку тела, в мою суть. Я начинаю дрожать от сокрушительной волны тёплой неги, что расщепила меня на атомы сладостного покоя.       Полноценность.       Я ощущаю себя полноценным. Всё становится на свои места, хотя источника своего поведения я так и не понял. Да и не хочу я понимать ничего, я хочу Боуна — я его получил — он сможет держать меня в тонусе; я хочу Галфа — и я сделаю всё, чтобы получить его. В конце концов, я же пообещал ему, что он станет частью моей коллекции.       Ах, как жаль, что нельзя увековечить вот такую чистую наивность. — Ты тяжёлый, — ворчит Боун. — Слезь. — И когда мы перешли на «ты»? — тепло спрашиваю я, лаская омегу взглядом. — А я ещё должен на «Вы» обращаться? — удивлённо вскрикивает Ноппанат. — Треснет! — Ха-а-а-а-а.       Так прекрасно. Я очень люблю людей. — Мы пробудем здесь ещё дня два… три, — говорю я омеге, усаживаясь на него. — Мне нужно кое-что закончить, а затем я привезу тебя в твой новый дом. — Я хочу в туалет, — вдруг выдаёт Боун, а я просто смотрю на него.       Кажется, держать его связанным будет не так удобно, как я планировал.       И я развязываю. И отвожу его в ванну, но он даже не пытается сбежать. Не думаю, что он добровольно останется со мной, но с ним точно нужно быть осторожнее. Пока Ноппанат вызывается приготовить завтрак, а я продолжаю пронзительно смотреть за ним, то вспомнил о важном: Галф. Вы 9:10 Здравствуй, Галф. Это Ли Дон Ук. Я брал твой номер на выставке.       Я пишу Галфу, но честно, не думал, что он ответит мне. Не знаю, чем был занят его альфа, но раз это чудо мне отвечало, значит Суппасита не особо волновала его безопасность. Сравните моё чувство с жаждой: когда долго находишься на изнуряющей жаре, и пищевод сжимается, а в горле пустыня, и каждый вздох равен боли. Я просто хотел его. Вы 9:10 Прости, если разбудил. Галф 9:11 Не разбудили! Вы 9:12 Замечательно. Я хотел бы узнать, удобно ли тебе будет приехать ко мне в понедельник? И не против, что я на ты? Галф 9:13 Не против :). Во сколько? Вы 9:13 Можно с утра. Как тебе удобно. Галф 9:13 Тогда к обеду?.. Вы 9:14 Хорошо, Галф. Я буду ждать тебя к обеду. Убедительная просьба не краситься. Хочу увидеть твою естественную красоту! :) Галф 9:14 Хорошо, Пи.       Боун ставит передо мной тарелку с жареным беконом и яичницей, присаживаясь рядом. — Приятного аппетита, — вполголоса произносит омега, не поднимая глаз.       Я облизываюсь, пока внутри меня взрывается целый вулкан из возбуждения и осознания скорого получения желаемого. — Боун, — я не могу сейчас напугать его, как бы не хотел, — имей ввиду. Не знаю, что ты задумал, но ты не сбежишь. — Я ничего не сделал, — резковато отрезает он. — Я сразу тебя предупреждаю, — всё-таки мой голос слишком мягкий, — возле дома стоят мои люди. Нанял у одного мафиози местного себе, так сказать, охрану. Им всё равно кто я, им плевать кто ты, им важны — деньги. А сделают они всё, что я скажу. — Да понял я, понял.       Я смеряю недоверчивым взглядом Ноппаната, который так и не поднимает на меня глаз. Но отмахиваюсь от этого: предупреждён — вооружён. А вот то, что Галф отвечает мне, что согласился на встречи со мной… да я счастью своему поверить не могу. Сижу и улыбаюсь телефону, словно сумасшедший.       Первый мой взгляд на Галфа был направлен случайно. Я просто осматривал гостей, что почтили честью посетить мою скромную выставку, и случайно я зацепился за безупречный силуэт. Юный омега, что был одет в весьма тёмных тонах для его естественной красоты внешности, буквально плавал по комнате, с открытым ртом смотря на мои картины — МОИ.       Он восхищался мной и был так наивен и добр, что было даже смешно. Но по-доброму смешно.       Ему следовало больше доверять своему альфе, так что я не виноват. Ха.       Выходные прошли так быстро. Было так хорошо. Мне с Боуном было хорошо. Он вёл себя спокойно, не пытался предпринять чего-то необдуманного. Мы почти всё время молчали, но я не отходил от него ни на шаг. Когда он смотрел телевизор — я лежал на его коленях, когда он готовил — я обнимал его со спины, когда он читал — моя голова покоилась на его плече. И не было тишины уютнее, и не было молчания приятнее.       Утром понедельника меня разбудил Ноппанат, а вернее его ошибка. Добрался-таки до своего телефона, что я спрятал, а вот выключить звук на нём не додумался. — Ну вот, — мой голос грохотом проносится по комнате, а он испуганно дёргается, — а то я уже испугался, что ты сумасшедший, — и тяну его за плечо, опрокидывая на пол.       Боун молчит, закусив нижнюю губу. Кажется, он ждал большей реакции на это. Но чего именно? Ударить его что ли? А смысл? Портить такое лицо… — На кровать, — рычу я, кидая в стену телефон Ноппанат. — Ты уйдёшь? — шёпотом спрашивает он. — Да, — недовольно отвечаю я. — Ты не выйдешь. Имей ввиду. Одна попытка — одна кость твоей матери. — Чего? — Боун испуганно дёргается. — Причём мама? — Я подумал, что это лучший способ контроля. Так что, имей ввиду, Боун, — и я улыбаюсь, — попытка — кость. — Я понял.       Теперь я спокойнее передвигаюсь. Запугать омегу не так трудно, хотя… забавно, что я так и не решаюсь применить на нём свой феромон, правда? Легче было бы подавить его волю, но и маленькая ложь смогла дать мне нужный контроль над ним.       Я звоню Галфу, предложив приехать к нему. Придумывать причину не стал, ведь глупый омега ничего спрашивает. Его так восхищаю я и моя работа, что он совсем ни о чём не думает. А я и рад. Рад, что Суппасита нет рядом.       Я аккуратно постучал в дверь квартиры, крепко сжимая рюкзак в руке. — О, привет, Пи! — радостно встречает меня Галф, пропуская внутрь. — Привет, — тихо отвечаю я. — Вкусно пахнет. — А, — Галф чешет нос. — Пёк булочки, гости должны прийти. — Сейчас? — я не на шутку перепугался, ведь увидь меня кто, то о Галфе можно было бы забыть. — Нет, — отмахивается омега, — вечером. Вы хотите что-то? — Нет, — я расслабленно выдыхаю. — Я купил холст, как Вы и просили. — Хорошо… — Что мне одеть, Пи? — энергии этому парню не занимать. — Какую-нибудь рубашку посвободнее, чтобы можно было оголить плечо, — проговариваю я, доставая кисти и краски. — Оголённое плечо? — тянет задумчиво Галф, открывая шкаф. — У тебя очень красивые ключицы, — мягко отвечаю я, — хочу запечатлеть их.       И пока Галф переодевается, я осматриваюсь. Мне понравилась квартира Галфа. Она очень просторная, высокие потолки, мягкие оттенки бежевого, голубого, сиреневого и розовых цветов. Очень нежный омега. Он бегает передо мной, стараясь всем угодить. Мне даже стало неловко, честно. Я уже не мог дождаться, когда начну рисовать. — Готово, Пи.       Я смотрю на омегу и замираю. Мне вдруг захотелось всё бросить и просто забрать его с собой. Такая идеальная фарфоровая кожа, густые ресницы, большие глаза, пухлые губы. Он так красив. Галф — эстетика во плоти. — Без косметики ты намного красивее, — шепчу я необдуманно. — Спасибо… так что, как сесть? — его заведённость и воодушевление происходящего меня поражают. — Присаживайся, как тебе удобнее.       Но мне и правда всё равно, ведь то, что происходит на данный момент, всего лишь вынужденная прелюдия.       Я никогда ещё не делал наброска так долго: два часа. Я два часа карандашом орудую на холсте, пытаясь не потерять важных деталей. В отличие от Перта, Галф спокойно сидит, ни видом, ни взглядом не показывая своего недовольства. — Тебе необязательно так смирно сидеть, — усмехаюсь я по-доброму, — можешь чуть расслабиться. — Ох, — выдыхает омега, а я не сдержал громкого и искреннего смеха. — Что смешного?! — Ты и правда пытался не дышать, ха-ха-ха… — Ну, — Галф дуется, — я, вообще-то, серьёзно к этому отношусь. — Прости, — довольно мямлю я, открывая тюбик с краской. — Кстати, насчёт Суппасита… — Вы знаете его? — перебивает меня Галф. — Так его на моей выставке все знают, — я покачиваю головой, вспомнив, как часто его фамилия звучала в тот день. — Сложно не знать. — А-а… — Он не против, что я рисую тебя? — мне нужно было уточнить, знает ли Суппасит обо мне. О том, что я всё же здесь. — А, — омега нервно мнётся, поджимая губы, — ну я… я не сказал… ещё…       И снова мне становится легче. — Не переживай, — я оживляюсь. — Можешь и не говорить ему. Он потом будет очень гордиться тобой, когда увидит тебя в моей коллекции, — и я тепло смотрю на омегу, что расплывается в очаровании моих чудных речей.       Я сижу у него больше семи часов, мешая густую и ароматную краску. Густыми мазками я накладываю масло на холст, пытаясь передать всю насыщенность Галфа на холст: встречать омег, подобные этому — большое везение. Он такой стройный, изящный, хрупкий. Вот что значит настоящий омега.       Мне уходить совсем не хотелось, ведь я был уже на грани. Но не хотел нарушать ритуал, который сопровождал меня многие годы.       Но я ухожу.       Ушёл и снова завыл. — Боун! — громко рычу я, возвращаясь в свою квартиру. — Да? — омега неуверенно выныривает из комнаты, смотря на меня испуганными глазами.       Да надо же? Он всё-таки испугался? — Дай мне их, — я кидаюсь к Ноппанату, что резко зашагал в сторону от меня.       Меня это чертовски выбесило. Ярость буквально кипит во мне, душит, а я не могу с этим жить. Ни секунды не могу! И, чёрт возьми, никто не в силах меня понять! — Боун, — моя рука жёстко хватает Боуна за шею, прижимая его к стене. — Дай мне их… — я шиплю, словно змея, а мои феромоны разъедают воздух.       Чистая ярость. Паника. Боль.       Боун закашливается, морща нос. Ему становится тяжело дышать, а под давлением моих феромонов его сила воли сжимается в комок. Природа так жестока, ха-ха. Она заведомо создала людей, способных уничтожать тех, кто слабее. Разве это не очередной знак, что всё предрешено? И в моих деяниях сплошь благородство и героизм?.. — Зачем ты усложняешь, Боун? — я нервно смеюсь. — Зачем?! — и тряхнул Ноппаната, прожигая его взглядом. — Ты не понимаешь, что мне плохо, да? Не понимаешь? — я язвлю, а взгляд Боуна плывёт, и я отпускаю омегу.       Ноппанат сползает вниз по стене, жадно хватая воздух ртом. Он цепляется за жизнь, борется за неё. Он хочет её. Живой Боун так отчаянно хватается за жизнь.       Как же я ему завидую!       Ядовитая зависть связывает меня, а мои кулаки встречаются со стеной. Снова. Снова. И снова. — Как ты не поймёшь! — реву я. — Мне плохо, Боун. Я так не могу жить! не могу! Всё идёт не так! Я не чувствую того же! Я, блять, не понимаю! Что со мной не так?! Почему я вдруг стал сомневаться в своих чувствах к ним?! Больше не получаю удовольствия от отношений с ними?! Всё поменялось с того момента, как я переехал сюда! Всё изменилось! Блять! В день, когда Чимин умер, я изменился! — большие капли слёз стекают по моим щеках, падая на пол. Я задыхаюсь яростью и отчаянием.       Я жалок.       Я ненавижу себя.       Я отравлен собой. — Всё теперь ничего не значит. Я не чувствую себя человеком. Постоянное раздражение и злость, внутри меня буквально живёт это и раздирает! Как ты сейчас хватался за жизнь, — я падаю на колени перед перепуганным омегой, — так же и я пытаюсь за неё схватиться, — я с надеждой и горечью смотрю на него, — я просто хочу жить.       Я плачу. Беззвучно плачу, но легче мне не становится. Я одинок. Я так одинок.       И я поражённо смотрю на Ноппаната.       Запах чистого озона снова касается моей души, скрывая её в своих надёжных объятиях.       Боун смотрит на меня с жалостью. И он плачет. Его худые руки тянутся ко мне, обнимая. Я растерялся на секунду, ведь он жалеет меня, несмотря на то, что я сделал с ним, несмотря на то, кем я являюсь.       Я просто плакал на его груди, а он жалел меня, гладил по волосам, позволяя своему природному аромату балансировать мою природную нестабильность.

***

— Пи Дон Ук? — приоткрыв дверь, Галф хмурится, сонно щурясь. Даже в полусонном состоянии он остаётся таким очаровательным, что воздух кажется мне наполнен счастьем. — Прости меня, Галф, — я виновато улыбаюсь, смотря на него с нежностью, а на его лице читается искреннее непонимание. — Ты о чём, Пи? Почему пришёл так поздно?       Мой маленький омега. Мой маленький и глупый омега.       Я шагаю вперёд, а Галф испуганно дёргается, пытаясь закрыть дверь. Моя ладонь упирается в неё и, несмотря на сопротивление омеги, я всё-таки попадаю внутрь. — Что ты делаешь? Уходи! — Галф ошарашенно смотрит на меня, а я продолжал виновато улыбаться.       Я ничего не могу поделать. Я не виноват. — Прости меня, — снова повторил я, делая к нему шаг, — прости…       Галф испуганно вытаращился на меня, а затем рванул в свою комнату. Я двигаюсь за ним. Он спотыкается на входе в комнату, и я успеваю ухватиться за его талию. — Отпусти! — верещит он, активно вырываясь. — Пусти, я сказал! — Успокойся, — шепчу я. — Успокойся.       Не знаю, откуда столько прыти в этом настоящем шедевре, но его когти впиваются в мою руку, а я болезненно мычу, но не отпускаю его, а лишь прижимаю сильнее. Чувство эйфории накатывает меня от осознания и боли, что я чувствую, из-за стремления этого омеги выжить. — Отпусти меня, псих! — он барахтается в моих руках, пытаясь схватиться хоть за что-то. Кровавая рука цепляется за стену, пока я несу его в постель, но я спокоен. Я так спокоен. — Я не псих, Галф, — я укладываю омегу, сразу нависая сверху. — Я — Ли Дон Ук — человек, которым ты восхищаешься, — и с пониманием смотрю на перепуганного Галфа, из глаз которого текут горькие слёзы. — Что с тобой, Галф? Что? — Пи, — отчаянно шепчет Галф, с огромной надеждой смотря мне в глаза, — пожалуйста, — и пищит, — отпусти меня.       Я дрожу от волны томной неги, что заколола удовольствием по моему телу. Он даровал мне эту надежду! Мне! И как кружит мне это голову! Как сильно кружит!       Я зажимаю его руки над головой, доставая из кармана толстовки шприц. И омега замирает, с ужасом смотря на шприц. — Прошу тебя… — шепчу он, мотая головой, — я умоляю тебя!       А я зубами оголяю иголку, нажимая на поршень, и часть жидкости выплеснулась наружу.       Я хотел бы, чтобы всё было иначе. Правда хотел, но всё так, как оно есть. И я такой, какой есть.       Мне жаль, что мне не жаль.       И боль мелькает в моих глазах.       Я наклоняюсь к Галфу, смотря в его прекрасные, большие глаза. Он тяжело дышит, хлюпает носом, а слёзы затмевают ему зрение. Но он всё ещё прекрасен. — Пи, я умоляю тебя, — снова отчаянный шёпот, полный надежды, — не надо, — и я кольнул в шею, вводя остаток препарата. — Ай! — и новый поток слёз с его глаз. — Не надо, — повторяет он, опаляя мои губы горячим дыханием, — остановись… — Не могу, — шепчу я в ответ, скользя по пухлым губам омеги, — я не могу, — и мои ресницы затрепетали от испытываемого экстаза. Такой сладкий. — Я не могу остановиться, Галф, — а он уже не так уверенно смотрит на меня. Видимо, препарат начал действовать. — ТЫ так красив, Галф. Ты так прекрасен. Ты — дарование природы и жизни этому миру, — с восхищением я шепчу ему прямо в губы. — Твоя жизнь на моих устах, — и я вкушаю мягкие и пухлые губы, упиваясь их вкусом. Я с огромным удовольствием целую саму жизнь, ощущая слабые подрагивания.       Бабочек я рисовал не торопясь. Каждый мой омега достоин лучшего, и Галф не исключение. Я не жалею красок, стараясь передать с крыльями всю насыщенность своих эмоций, что я испытал от встречи с Галфом.       Я смотрю на его мирное лицо, бережно вытирая от слёз. Он так спокоен. Никаких эмоций. Сплошная эстетика. У меня даже волосы дыбом поднимаются. И я сильнее вдохновляюсь, с особым рвением продолжая разрисовывать стену. И когда я заканчиваю, то аккуратно укутываю Галфа, вынося его в свою машину. Меня уже не волнуют ни камеры, ни возможные свидетели. Я просто счастлив и чувство адреналина, счастья и эйфории струятся по мне. Но я возвращаюсь обратно.       Возвращаюсь, потому что не смог удержаться от желания оставить небольшой сюрприз для Суппасита. Что же, ну невзлюбился мне этот напыщенный кусок дерьма.       Этот стих не будет посвящён Галфу. Это будет моей лёгкой насмешкой над Суппаситом.

Волшебник нам передавал, Любви ли страстной нежный шёпот, Иль корчи ревности слепой Восторг иль грусть, мольбу иль ропот — Всё заставлял делить с собой.

— Ха-ха-ха! — я громко смеюсь, оценивая своё творение. Восторг переполняет меня, как и чувство окрылённости.       Да, я совершенно спятил, но терять мне больше нечего, потому что истину своей жизни я уже понял. И всё теперь не важно. — Теперь едем, — произношу я, вернувшись в машину. — Кто он? — испуганно спрашивает связанный Боун, на которого я уложил Галфа. — Он тот, кто станет завершением моего многолетнего труда, — с широкой улыбкой отвечаю я. — Прекрасный омега для моей прекрасной коллекции. Ничего, если мир не сможет понять меня. Ничего, если не примут. Всё это не важно.       Боун больше не проронил ни слова, и до Чиангмая мы ехали молча. Но и говорить не хочется? Знаете чувство, когда понадарят кучу подарков, и ты едешь домой в предвкушении их все открыть и узнать. Вот я и сейчас пылал озорством предвкушения. Мы домчались за семь часов. Удивительно, что Боун умудрился уснуть. Ха. Но тем лучше.       Доехав, я спокойно выхожу из машины, направляясь к двери в дом.       Кажется, настало время завершить мою коллекцию. — Чонгук, я дома.