Твоя жизнь на моих устах

— Чонгук я дома! — громко произношу я, открывая массивную дубовую дверь в дом. — Мне помощь нужна! — Мы поможем, — высовываются из коридора две омеги, которых с собой привёз Гук. — Пошлите, — машу я головой, снова выходя на улицу. — Ведите седоволосого в комнату с витражными окнами. — Он без сознания? — уточняет одни омега, открывая дверь автомобиля. — Нет, — чуть улыбается я. — Просто спит. Можете разбудить его. — Просыпайтесь, — омега аккуратно трепет Боуна за плечо, послушно ожидая, когда тот продерёт глаза. — Мх-к, кто Вы? — Вы должны пройти с нами, — вставляет второй омега, хватая Ноппаната за плечо. — Поднимайтесь, пожалуйста, — и пальцы сильно впивается в руку, от чего Боун болезненно шипит, выходя из машины.       Я лишь усмехаюсь. Несмотря на внешность этих омег, им палец в рот не клади — оторвут всю руку.       Я приоткрываю дверцу, доставая Галфа. Аккуратно поправляю его волосы, умильно улыбаясь его спящему лицу. — Такой красивый… — М? — удивлённо оборачивается на меня один из омег Чонгука. — Что? — мягко уточняю я. — Он ведь такой красивый. — У Вас есть омеги, которые намного красивее, — слегка пренебрежительно бросает он мне, с какой-то неприязнью смотря на Канавута в моих руках. И этот взгляд вынуждает меня прижать омегу к себе ближе.       «Иногда даже я их боюсь». — Мой друг вернулся! — озорно кричит Гук, спускаясь со второго этажа. — Я так скучал, хён! Я так ску… — широкая улыбка застывает, а глаза стекленют. — Это что такое? — поражённо спрашивает он. — Простите, хён, — извиняются перед ним его омеги, а Боун даже взгляда не поднимает на Чона, проходя мимо, глаза притупив в пол. О чём-то он думает, но и его можно понять. Я его силой сюда привёз, и будущее его неизвестно. — Не кричи, пожалуйста, — строго говорю я Гуку, обходя его, начиная подниматься по лестнице. — Он же может проснуться. — Ты спятил, чёрт возьми?! — бьёт мне в нос феромон Гука, что плетётся за мной. — Я альфа, Гук, — мягко произношу я, — на меня не подействует. — Ты чего наделал?! — не унимается Чонгук, злобно шипя в мою сторону. — Ты должен был сказать мне! Я ничего не исправил! Ты, блять, не понимаешь?! За тобой придут! Вопрос времени!       Я лишь закатываю глаза, открывая дверь в одну из свободных комнат. — Распорядись, — спокойно произношу я, — чтобы они повесили сюда его портрет, — и аккуратно кладу Галфа на кровать, улыбаясь его спящему лицу. — Слушай меня! — ревёт Чонгук, сжимая меня за плечо. Я шиплю. Силы этому парню не занимать. — Хорошо-хорошо, пошли выйдем, — я улыбаюсь ему, подталкивая к двери. И когда я запираю её на ключ, то сталкиваюсь с разъярённым Чонгуком, что сжирает меня глазами. — О чём ты думал? Объясни мне, — Чон в отчаянии разводит руки, — ты привёл их сюда! Ты дал им свою визитную карточку! — Да ладно, — с лёгкостью отмахиваюсь я, прижимаясь затылком к стене. — Всё уже ничего не значит, Гук. — Что ты мелешь?! Совсем спятил?! — ноздри друга раздуваются, а в глазах горит пламя чистой ярости. И в этом виноват я. Снова. — Прости меня, — я с виноватой улыбкой смотрю на друга. — Но ты обещал мне, что будешь рядом. Ты обещал, что поможешь мне.       Гук вздрагивает, слегка растерянно смотря на меня. Я лишь пожимаю плечами, не скрывая своей боли в глазах. Рядом с ним я могу оставаться собой. Рядом с ним я могу не скрывать свои истинные чувства. — Да что случилось? — тревожно спрашивает он, подходя ко мне ближе. — Ничего, Гук, ничего, — я прикрываю ладонью глаза, пряча скапливающуюся влагу. — Просто вся моя жизнь была ничем. Я никак не мог понять, что со мной не так. Я всё стремился стать полноценным человеком, хватаясь за примитивные человеческие чувства — любовь, но я… — слёзы начинают течь с моих глаз. — Вся моя жизнь поменялась с его приходом, с его уходом и изменилась. И отнял эту жизнь я, Гук, — Чон резко прижимает меня к себе, пока мои слёзы стекали на его футболку, оставляя пятна. — Хён, всё нормально. Ты прожил жизнь не зря! Ты оставил после себя легендарную коллекцию! Он прекрасна! — он пытается приободрить меня, но моих ран, увы, не залечат такие сладкие и льстивые слова, болезнь моей души они не вылечат… — Я родился уродом, и, может, пойми раньше я это, то всё было бы иначе, — сокрушённо произношу я. — Хён, — с возмущением бубнит Гук. — Ты есть ты! Прекрасный человек, талантливый художник и личность, которой я восхищаюсь! Ты не был бы собой, не проживи свою жизнь так, как прожил её. — Я подставил тебя, — меня изводиит чувство глубокой вины перед Гуком. Вот что бывает, когда действуешь на поводу эмоций. — Всё нормально, хён. Себя-то я спасу, — осторожно говорит Чон, — но как помочь тебе — не знаю. — Мне уже не помочь, Гук. Мне не помочь, — я широко улыбаюсь, смотря в глаза друга, наполненные искренней печалью. — Я не могу так больше… воздух так ядовит. Люди так злы, а я… просто урод. — Это не так, хён! Всё это не так! Ты… — Чонгук, послушай, — я беру его за плечи, цепко хватаясь взглядом за опечаленное лицо. — Погрузи мои книги сейчас в свою машину. Все мои книги, записи, некоторые мои картины. Это всё твоё, Гук. Я переводил на твой счёт всё это время большую сумму, так что считай это моим подарком тебе… — Ты свою жизнь загубил, а мне про деньги говоришь! — яростно кричит Гук, толкая меня в грудь. — Ты бросаешь меня одного! — Пойми меня, — взмаливаюсь я, — я больше не могу… Я думал о твоих словах, думал о себе, своей жизни, мотивах. Возможно, я не так понял свои желания изначально, возможно, не смог правильно истолковать самого себя, но теперь уже ничего нельзя исправить… — Да всё можно исправить! — вполголоса басит Чон. — Он мёртв, Гук, — хладнокровно произношу я. — И это я его убил. Ха, но знаешь, что вызывает дрожь по телу, а душу ходуном ходить? Мысль о том, что его жизнь осталась на моих устах! — Хён, — мягко тянет Гук, — я понимаю, поверь… — Нет. Я думал, что любил их все. Чувства, что испытывал к ним, окрыляли меня. Я был так влюблён! А всё оказалось ложью, я был ложью для самого себя! — Хён! — Чонгук снова прижимает меня к себе. — Ничего не было ложью. То, что ты чувствовал к ним, было реальностью. Это твои чувства, и они реальны. Просто влюблённость не вечна, она проходит. А любовь… — Да что это меняет теперь? — глухо усмехаюсь я. — Меняет то, что твоя жизнь была настоящей, хён. И ты был настоящим.       Я молчу. У меня больше нет сил на разговоры, и мне хочется одного — конца. Я чуть отстраняюсь от Гука, виновато посмотрев на него. — Сделай то, что я тебе сказал. Не дай моей жизни пройти впустую…       Я вижу, как сильно прикусывает свою губу изнутри Чон. Вижу, какая боль плещется в его глазах, вижу его удаляющуюся спину, а сам сгораю изнутри, рушусь. Я чувствую, что всё, что я выстраивал долгие годы в себе — разрушается, с сокрушительном грохотом и силой сотрясая меня всего. И простая, но смешная истина касается чертогов моего разума — люди вечно из себя что-то строят, вместо того, чтобы просто оставаться собой. Не может быть никаких «построек» в душе и сути, есть лишь великолепная душа, что по всем параметрам сродни нашей вселенной. Погубила ли меня это глупость? Я не знаю. Я не хочу думать об этом сейчас. Но вряд ли у меня найдётся время, чтобы поразмыслить об этом когда-то ещё. Ха.       Я представлял свою жизнь иначе. Думал состариться рядом со своими омегами, переполненный счастьем и гордостью, любовью и уютом — огромный дом, в котором царит покой и счастье. Но если я всего за пару лет дошёл до такого состояния, то о какой беспечной старости я мог мечтать?!       Всё с самого начала было несбыточной мечтой. Не проблемой были пути её достижения, проблема заключалась в самом мне, в моей способности принимать себя и испытывать простые чувства. Я — эмоциональный урод. Я — психический инвалид. Я — ошибка. Я осторожно поворачиваю ручку двери, чуть зачёсывая пятернёй волосы назад. — Чимин-а, я дома.       Я прикрываю дверь, поджимая губы, двигаясь к сидящему возле окна омеге. Запах в комнате насыщенный, прохладный, тонкий и тёплый — аромат лаванды, который так ласкает мою душу. Он проникает в каждую частичку моего тела безмятежностью и спокойствием, давая самое важное ощущение для человека — дом. Я дома. Рядом с ним я дома.       Я беру небольшой стул и ставлю его напротив Пака, усаживаясь на него. Я смотрю на стеклянные глаза Чимина, насыщенно-голубые глаза, с фиолетовыми проблесками. Когда-то меня пленил этот цвет своей живостью. А сейчас этой жизни в его глазах нет. Они сверкают, горят, но не являются живыми, потому что и Чимин не жив. Это я забрал его жизнь.       Его белые волосы остаются всё такой же прекрасной шевелюрой. Я очень бережно заботился о здоровье своих омег, особенно о здоровье Чимина.       Кожа его всё так же гладка и белоснежна, как и в последний момент нашей встречи. Но душу болезненно тянет воспоминание, когда при встрече пухлые щёки Пака были залиты морозным румянцем. Теперь я сам румяню их, а пухлые губы, эти сладкие, мягкие, пухлые уста, я бережно крашу бальзамом для губ.       Я встаю, склоняясь к лицу моего любимого. Не мог я удержаться от своего желания и касаюсь его губ своими устами. — Когда-то, — шепчу я между лёгкими поцелуями, — я забрал твою жизнь, — и слеза стекает по моей щеке, — я забрал её, думая, что так позволю нам быть больше, чем просто возлюбленными, — и мои губы начинают покрывать прохладную фарфоровую кожу Чимина, — но теперь, — вся боль словно выходит через слёзы, хлестая мою душу, — если бы я мог вернуть её тебе, — мои руки берут Чимина под скулы, а мой лоб сталкивается со лбом омеги, — если бы я мог вернуть тебе твою жизнь, что сохранил на своих устах, я бы отдал её тебе. Я бы отдал все их жизни тебе, если бы только это вернуло тебя, — ноги мои не могли больше держать меня. Видимо тяжесть, тяжесть моей жизни непосильна моему телу.       Моя голова покоится на коленях омеги, которого я люблю. — Я люблю тебя, Чимин, — в истерике шепчу я, сжимая его талию.       Он больше никогда не посмотрит на меня своими мягкими глазами. Больше никогда пушистые ресницы не запорхают с утра, а кулачки больше не потрут сонные глаза. Никогда больше он не надует обидчиво губки, никогда широко не улыбнётся. Никогда больше он не засмеётся, не произнесёт заливисто моё имя, никогда больше он не взлетит по комнате в очередном своём танцевальном творении, никогда больше я не почувствую его тепла. Никогда больше я не почувствую его запаха, и никакие цветы не в состоянии передать этого! Никогда больше он не прижмётся ко мне, свернувшись калачиком. Никогда больше я не услышу его, не увижу его жизнь. Никогда больше… Чимин-а… никогда больше… — Я убил тебя…       Острая боль раздирает мою душу. Агония — это то, что наполняет меня своей истомительной мукой и ужасом. Я так беспомощен перед своей болью, а виноват лишь я сам.       Сотни тысяч тончайших острых игл вонзаются в самые чувствительные места моей души, и она захлёбывается кровью, жизнью, не знаю, знаю то, что справиться с этим я не могу.       Стены сжимаются вокруг меня, воздух саднит мою кожу адским давлением. Я не могу дышать. Клянусь вам, я не могу дышать! Я ватный, другой. Всё вокруг меня кажется каким-то постановочным, и только Чимин, мой прекрасный Чимин остаётся реальным. — Хён, — жалостливый шёпот раздаётся у меня за спиной, а со спины ко мне прижимается Гук. Я чувствую, что его лицо влажное, значит он плакал. — Я всё сделал, хён. — Не плачь, Гуки, — с улыбкой шепчу я. — Всё будет хорошо. — Ничего уже не будет хорошо, — жалобно пискнул Гук, утягивая меня на пол. — Ничего не будет.       Я чувствую его слёзы. Я чувствую, как безмолвно подрагивает его тело в отчаянном крике. А кричал ли я когда-нибудь так о помощи? — Хочешь развлечься? — предлагаю я Гуку, поворачиваясь к нему лицом. — Как? — шмыгаю Чон носом. — Как ты привык, — озорно улыбаюсь я, вытирая слёзы с его лица. — Запомним эту ночь. Навсегда.       Моё сердце начинает трепетать, когда я вижу смущение на лице друга, и как он поджимает губы, скрывая счастливую улыбку. — У меня есть ещё одна просьба, хён. — неуверенно произносит Гук. — Не подумай, что я сумасшедший или что-то такое… — Да куда уж мне, — я не выдерживаю и громко смеюсь. — Пошли со мной, — Гук берёт меня за руку, помогая подняться. Мы покидаем комнату Чимина и идём молча до подвальной комнаты, где часто пропадает Чон. Этой комнаты нет в планах строительства дома, и обустроено там всё так, что никто и не догадается о наличии. Идеальное место для укрытия.       Я сюда редко приходил, мне не нравятся такие тёмные места, да и вкус у Чона отличается от моего. — Я хочу, чтобы ты навсегда остался со мной, — Гук пронзительно смотрит на меня. — Рисуй же на мне.       Я слегка опешил от услышанного. Я с глупой улыбкой смотрю на Гука, который отодвигает шторку в углу. Я вижу разложенное кресло, которое обычно используют татуировщики, вижу дезинфицирующие средства, и любопытство вяжет меня. В пару больших шагов настигаю Гука, начиная рассматривать принадлежности. Скальпель, ватные диски, спирт, иглы, специальные краски. — Ты что, — нервно усмехаюсь я, — хочешь, чтобы я тебе тату набил? — Нет, — отмахивается Гук. — Нарисовал на мне.       Я в непонимании машу головой, внимательно смотря на Гука. — Ну… я не против… — Тогда я подготовлюсь. Позову тебя, как закончу, хорошо? — Чон прыгает на месте, радуясь, словно ребёнок мешку конфет.       Я киваю ему, медленно покидая комнату. Заметив, что многих вещей уже нет в доме, понимаю, что он, скорее всего, их уже погрузил.       Я решаю подняться к Боуну. Нужно и с ним поговорить. Рад он мне особо не был, за то выслушал меня послушно, щедро награждая своим феромоном. Я показал ему каждого из своих омег, рассказал ему историю, нашу историю, объяснил, как жил всё это время. Я не знаю, зачем говорил ему всё это. Мне просто хотелось, чтобы посторонний человек, совсем не связанный с нашим творческим миром — обычный вменяемый человек, послушал мою историю. И он выслушал. Не перебивал и взглядом ненавистным не одаривал. Он просто слушал меня, порой с пониманием кивая. — Я не буду закрывать твою комнату, — уходя из комнаты Ноппаната, бросаю я. — Но помни, что уйти отсюда… — Пи, — он снова обращается ко мне с уважением, и почему-то мне становится так приятно. — Хорошо, — я громко хлопаю дверью комнаты Ноппаната, двигаясь вперёд, и теперь аккуратно захожу в комнату Галфа.       Он стоит и смотрит на портрет, который я велел сюда повесить. И, кажется, он не замечает, что я сюда пришёл. Я двигаюсь как мышка, он так и не понимает, что я здесь, пока не обращаюсь к нему. Вижу, как он сжимается, чувствую его дикий страх и панику. Но всё равно прижимаюсь к нему, всё равно шепчу ему приятные слова, пытаясь успокоить.       Нет, конечно, я понимаю Галфа. Он напуган. Скорее всего, ненавидит меня, но моё отношение к нему не меняется.       Я нежно кладу его на кровать, пытаясь быть галантным с ним. Галф, правда, хороший омега, он очень красивый, и я уверен, что его душа соизмерима с внешней красотой, но я уже не смогу полюбить его, и даже влюбиться не смогу. Я наконец-то смог разобраться в себе, в своих мыслях, в своих чувствах, поэтому…       Но мне так не нравится, что омега испуганно дёргается от меня. Я никогда не применял на омегах свою природную способность к подчинению, но… сейчас… у меня уже ни времени, ни выбора. Я хочу тепла, я хочу, чтобы во мне нуждались. И пусть эта нужда вынужденная, пусть эти эмоции лишь призывно нахлынувшие волны, пусть… мне необходим этот жизненный глоток, перед тем, как всё закончится. Мне необходимо.       Я знаю, как вы ко мне относитесь. Знаю, кто я для вас, но иначе нельзя. Понять меня не может никто, но как же я несчастен… и свою единственную возможность убил своими же руками. Знаете, водила меня как-то мама к психотерапевту, говорил он что-то про аутистические корни, поили меня таблетками… У творческих людей очень хрупкий внутренний мир, а я никогда не принимал всерьёз слова родителей про возможный аутизм. Ну а что? Аутизм ведь не слабоумие. Я чувствую эту боль, и вы не поймёте, поверьте. Это страшно. Страшно, когда болеет твоя душа, когда болеет психика. Страшно, что люди не в состоянии лечить то, от чего зависит вся наша жизнь.       Я касаюсь Галфа, я с ним нежен, но вижу в нём другого. Мне хотелось провести это время с Чимином, но быть с ним в этом плане я не могу. Ха. И у меня есть рамки, да. Я понимаю, что Галфа это ранит, ему больно, но я человек, а все люди эгоисты, и каждый из нас в итоге борется лишь за себя, прикрываясь мнимым благородством. Я не причиняю вреда, не делаю больно, максимально стараюсь обезопасить от самого себя, и стыдно мне перед ним лишь за то, что до последнего поцелуя я вижу в нём Чимина.       Я прижимаюсь к нему со спины и мирно засыпаю. Делал вид, что сплю, а сам чувствую, как он плачет. Мне тоскливо, что я опустился до такого, но это не отягощает меня, даже несмотря на то, что я понимаю, насколько безнравственный поступок совершил. Не судите меня, пожалуйста. Степень моего несчастья вы даже не представите в самых страшных кошмарах.       Когда Галф засыпает, я осторожно поднимаюсь с постели. Иду в ванну, приношу тазик тёплой воды и пару полотенец, бережно обтираю омегу, а затем открываю шкаф, достав когда-то наспех приготовленный костюм. Я переодеваю Галфа, а затем смотрю на его опухшую щиколотку. — Сколько боли я причинил тебе… — я невесомо провожу по ней пальцами, глубоко вдыхая. Хотел бы я избавить его от этого, но не могу. Я велю одному из омег позаботиться о Канавуте, и перед уходом не закрывать дверь, потому что когда Галф очнётся, он должен выйти. Чонгук был прав, это вопрос времени. Но в отличие от него, во мне присутствует человечность. То, что их ждёт — не просто, но у них будет шанс выжить, а ведь Чон обычно не даёт такие шансы. Ха.       Я отправляюсь к Гуку в подвал, намереваясь сделать то, о чём он меня попросил. Время и так уже поджимает. Нужно торопиться.       Он уже лежит на кресле, когда я вхожу. — Ты приготовил обезболивающие? — уточняю я, натягивая резиновые перчатки. — Не будет их, — легко отвечает Гук, а глаза его горят от желания. — С ума сошёл? — ужасаюсь я. — Ты хоть представляешь, как это больно? — Хён, — Гук хватает меня за запястья, сжимая его. — Я хочу помнить тебя своей сутью, хочу, чтобы ты остался во мне каждой крупицей. Будь со мной, Ли Дон Ук.       Да как этому парню вообще удаётся так сильно поражать меня словами? Я, честно, никогда не пойму его слепого восхищения мной и привязанности, но и отрицать не стану, что для меня Чонгук роднее брата, он очень важный человек, безумно важный. И, наверное, самое страшное, что я сделал, так это забрал жизнь любимого, и забираю себя из жизни Чонгука.       У меня сердце кровью обливается, пока я осторожно полосую его кожу, пока иглы аккуратно протыкают её. Я чётко следую эскизу, приготовленному для меня Гуком, но, то и дело, отвлекаюсь на его побелевшее от боли лицо, что покрывает частая испарина, но всё, что он шепчет мне с улыбкой, так это: «Ничего, хён, всё в порядке. Продолжай».       Не такой я уж и хороший хён, раз продолжаю.       Когда я заканчиваю, на улице уже темнеет. Я бережно обрабатываю свою работу, аккуратно перебинтовывая Гука. — Простите, — в комнату входит омега, — прибыл Аоф. Мы поместили его в одну из комнат. Господин Канавут тоже уже проснулся. Можно начинать. — Вот как, — довольно улыбаюсь я. — Ну что, Гук-и, поиграем? — Конечно, хён! — самой искренней улыбкой одаривает меня Чон. Такой милый. Мне правда будет не хватать этого. И помни, что всё моё — твоё.       Мы поднимаемся наверх, пока Чон отдаёт распоряжения своим омегам. Все свои вещи они уже вывезли в неизвестное мне место, оставалась малость. И я оставляю их, поднимаясь к коридорам комнат омег. Я встал в самом углу, с замиранием сердца наблюдая, как неуверенно выходит из комнаты Галф. Он очень боялся. Его глаза не привыкли к такой темени, но как же трепетало моё сердце, когда он вошёл в комнату Ыну. Он увидит его, поймёт. И я усмехаюсь. Будет весело. Ну а я для собственной забавы прикрываю дверь комнаты Галфа, которую он специально оставляет приоткрытой.       Я вижу, с каким ужасом вылетает из комнаты омега, с трудом сдерживая смех. Его душа такая нежная, такая ранимая — вот что есть искусство! Если бы было возможно сохранить людскую душу, я бы хранил их. Никакое лицо, никакие запахи не заменят самого важного — саму человеческую суть.       Я шаркаю ногой, привлекая его внимания, и он испуганно влетает в комнату к Боуну. Теперь всё идёт правильно. И я спокойно отправляюсь вниз. Меня больше интересует Аоф. Он всегда меня бесил.       Я захожу в свою комнату, переодеваясь. Надеваю парадный костюм, в которым был, когда познакомился с Чимином. Белая рубашка, чёрный галстук, смольно-чёрный костюм. Мы оба любили классику, это правда. Я прячу в брюки один нож, а из-под кровати достаю биту.       Такие методы и правда не для меня, но я не могу не порадовать напоследок своего Гука.       Когда я выхожу из комнаты, то слышу истошное мычание, и резко двигаюсь в сторону звука. Возле лестницы стоит Чонгук, одной рукой ковыряясь в животе неизвестного мне человека, а другой закрывая его рот. — Кто это? — заинтересовано спрашиваю я, подходя ближе. На меня уставились обречённые и поглощённые адской болью глаза, словно прося о помощи. Гримаса боли была на этом лице, и мне кажется это таким… смешным? — Ха-ха! — Да чёрт его знает, — усмехается Гук, вытаскивая пальцы из живота своей жертвы. — С города его притащили, чтобы веселее было. Хён, — вдруг подрывается Гук, отпуская несчастного на пол, — давай, — и с широкой улыбкой тянет мне окровавленный нож. — Сделай это. — Прошу, — всхлипывает мучительно парень, — не надо…       Я смотрю на измученную жертву, а затем на сияющего друга. Моя душа уже погублена, так что мне терять нечего. Я улыбаюсь, принимая нож, и сажусь рядом с тем парнем. — Закрой глаза, — мягко произношу я, — закрой и представь что-то хорошее, давай же, — я не знаю почему, но он закрывает, пытаясь унять бешеное дыхание. Мне становится его жалко, правда. Я знаю, как всё это звучит, но мне его жалко. Я даю ему несколько минут, а затем, со всей силы, бью его ножом в сердце. Он достаточно страдал. И вряд ли заслужено. — Ты слишком добрый, — недовольно фыркает Гук, скрещивая руки на груди. — Ну не обижайся, — улыбнулся умильно я, поднимаясь на ноги. — ну же. Улыбнись, — и оттягиваю его за надувшуюся щёку. — Давай не будем портить наш последний вечер…       Чон вздрагивает, резко обнимая меня. — Хён, — я слышу как его голос снова начинает дрожать. — Я не могу… пожалуйста, давай убежим… — Прости меня… — глухо шепчу я, прижимая к себе подрагивающее тело Гука.       Мне так больно, так ещё и боль моего Гука сражает меня. Я не хочу плакать, но плачу. Я так горько и сильно плачу, что даже ничего не могу увидеть перед собой. Огромные капли слёз падают на пол, пока мы впитываем тепло друг друга. — Слышишь? — вдруг отстраняется от меня Чон, склоняя голову. — Они уже внизу, хён. Обещай мне, — грубо хватается за меня Гук, — обещай, что кого бы ты не поймал из них, ты не дашь им такой пощады, — его глаза гореят обидой, а мучения, что он испытывает, сейчас острыми когтями раздирают мои лёгкие. Я буквально не могу дышать, но чтобы не пугать его, терплю. — Хорошо, Гук-и. Я обещаю.       Мы расходимся в стороны, пока Чонгук собирается начинать своё выступление. Я спускаюсь по другой лестнице, едва ли не обогнав Аофа. Как же прекрасно всё складывается! Мне не хочется причинять боли Боуну и Галфу, но я пообещал Гуку, поэтому я хочу поймать Аофа, и вот он, идёт впереди меня, даже не задумываясь ни о чём.       Хищная ухмылка вылезает на моё лицо. Никогда я не пойму, как можно быть таким идиотом.       Я наблюдаю за ним из темноты, смотрю на реакцию парней, когда они слышат Гука, и всё равно не могу понять Аофа. Как можно быть таким? О чём он вообще думает? Даже две зелёные омеги понимают весь пиздец происходящего, а его интересует только то, что кто-то в моём доме находится. Ему было даже плевать, что он не помнит, как попал сюда. Как можно быть таким идиотом?       Я совершенно искренне хочу сделать ему больно, поэтому, не спеша, выхожу из тени, и холодно произношу: — Да, надо разобраться, — и смотрю на шокированного Галфа, — что это за псих, — и со всей силы бью битой под коленом своего менеджера, вырывая из горла громкий крик боли.       Мой взгляд остаётся на Галфе, который оказывается сражён происходящим. Если бы не Боун, то стал бы Канавут жертвой Гука, но реакция Ноппаната меня радует. Он утаскивает за собой Канавута в темноту, а я смотрю на искажённое ужасом лицо Галфа с мягкой и тёплой улыбкой. — Будет веселее, — озорно произносит Гук, прыгая на руку Аофа, — чем я думал. — А-а-а! — истошно вопит мужчина. — Больно! Уйди! Ли! Почему, Ли? Помоги мне?!       Я поднимаю глаза вверх, пытаясь унять внезапно вспыхнувшее раздражение. — Сколько раз я тебе говорил, — сквозь зубы цежу я, — чтобы ты звал меня Ли Дон Ук, — и снова бита в моих руках соприкасается с телом Аофа. Он так кричит, громко, надрывисто, а Гук заливисто смеётся, пока я со всей яростью избиваю ненавистного мне мужчину.       Я никогда не думал, что опущусь до такого. Я знаю, что просто уничтожил себя как личность окончательно, но мне легче, потому что всё, что я держал в себе все эти годы, выходит, опустошает. Я могу стать пустым, как и было с самого начала моей жизни, чтобы окончательно стать свободным.