Муза

      Феликс использовал каждую возможность для встречи, и ему казалось, что она стремится к тому же. Почему-то это перестало звучать так абсурдно, как было вначале. Теперь почти естественным ощущалось ее желание проводить с ним свободные от работы няней вечера. Что именно это оказалось причиной, по которой она столько времени проводила с детьми, Феликс узнал меньше чем через неделю этих встреч. Наверное, за эту неделю действительно произошло гораздо больше, чем он когда-либо представлял себе: она рассказывала истории, кажется, не собираясь давить и спрашивать и его о его жизни… она просто рассказывала. А Феликс и хотел бы рассказать (никому никогда не хотел, а ей хотел), но на ум ничего не приходило. Сначала он не жил, а потом обрел себя в рисовании и снова потерял. И вот, год назад он вновь обрел рисование, но уже в ней. Все это казалось слишком малым, что можно было сказать, и слишком многим одновременно. И почему-то Феликсу казалось, что она знает эту короткую и невеселую историю, несмотря на то, что он никогда ее не рассказывал.       А вот она говорила и говорила, и слушать ее было чем-то волшебным. То, как она иногда начинала тихо смеяться, а потом извинялась, объясняя, что просто эта история связана с другой очень забавной… и просто начинала эту смешную историю, забывая про первую; то, как она то и дело осекалась на полуслове, немного хмурилась и с неловкой улыбкой уточняла, оборвала ли она один рассказ другим; то, с каким спокойным интересом она могла просто молча разглядывать Феликса, заставляя его смущаться. И даже тогда он внимательно ее слушал, потому что у нее было свое уникальное молчание. Комфортное, приятное и абсолютно не осуждающее.       Прошла всего неделя, а Феликс уже сам собой научился читать ее эмоции. А она не очень-то и скрывала: однажды просто легла на плед и, остановив свой внимательный взгляд на облаках, мерно плывущих по оранжевому небу, с глубоким вздохом каким-то немного детским обиженным голосом произнесла: «я устала». Сначала Феликс перепугался и хотел уже осторожно уйти, чтобы ей не мешать, но тут же она, будто бы почувствовав его настроение, добавила: «можем сегодня просто помолчать?». И он остался. И они молчали. И это было самое чудесное молчание, которое только с ним происходило.       Кажется, каждое мгновение в ее компании ощущалось «самым». Однако чем легче было находиться рядом с ней, тем тяжелее было потом возвращаться домой. В квартиру, день за днем становившуюся все более чужой и далекой. Не из-за картин, которые с каждым днем казались Феликсу все более мерзкими и отвратительными, но из-за того, каким пустым было это место. В нем не было… души? Сложно было дать правильный ответ, потому что единственным был только «здесь не было ее». И нет, так не должно было быть. Она — муза, решившая удостоить почитателя своей компанией, возможно даже возжелавшая этой компании, но время с ней должно оставаться там на холме, в их небольшом чудесном мире только на двоих. — Как рисование? — спросила она в один из вечеров и, поморщившись, убрала прядь светлых (куда более светлых, чем Феликсу показалось год назад) волос с лица. — Никак, — честно признался он. Несколько секунд Феликс раздумывал, достаточно ли ей будет такого ответа, и решил продолжить, понимая, что нет, — уже неделю не могу взяться даже за карандаш, — он неуверенно посмотрел ей в глаза, боясь следующих вопросов. Но Уиннифред (ровно один раз в день Феликс позволял себе произносить ее имя) ничего не спросила. Она все еще выглядела заинтересованной и даже обеспокоенной, но спрашивать ничего не планировала. Сложный это был взгляд, с огромным количеством эмоций внутри. Такой, что хотелось его… запечатлеть. Феликс сглотнул и, сомневаясь в том, насколько нормально и не грубо звучат его слова, уточнил, — могу я… нарисовать Вас? Она немного растерянно захлопала глазами, будто бы не ожидая этого предложения. — Я… да! — ее лицо засияло смущенной радостью, — я буду рада помочь Вам! Феликс почувствовал, что на короткое мгновение уголки его губ сами собой дернулись вверх. Наваждение ушло так же быстро, как и появилось, но… оно было. — Даже… прямо сейчас? — осторожно спросил он. Она тут же с каким-то детским восторгом закивала. С таким искренним и неподдельным… другого от нее нельзя было ожидать. Мысль о том, что она — человек, уже кое-как улеглась в его голове. Однако человеком она казалась уникальным — удивительно светлым.       Даже если сейчас она смотрела иначе, без того удивительного беспокойства. Еще ни разу она не позировала дня него, но Феликс уже невольно ощущал с ней ту самую связь, какая, казалось бы, существовала только в мифах. Художник и муза. И не «его» муза, потому что никому она не принадлежит. Именно поэтому так странно Феликс ощущал себя под тем взглядом, под тем искренним волнением и сожалением. Таким… человеческим, но абсолютно внеземным. Это был прекрасный взгляд, который хотелось изобразить в мельчайших деталях, но и без него Феликс нарисует ее. Любой ее взгляд, которые с каждым вечером он ловил все смелее, были достойны отдельной картины. И… неужели нужно было просто спросить? — Если мой простоватый вид Вас устроит, — она пожала плечами. И хотелось оспорить ее слова, потому что никогда ее «простоватость» не была минусом. Она будто бы добавляла что-то новое, какой-то комфорт. Именно благодаря ее «нормальным» нарядам Феликс мог разговаривать с ней так, как он это делал: свободнее, легче, — Многим детям нравится, когда я надеваю платья. Думают, что в них я похожа на ангела, — немного погодя, добавила она.       И Феликс был полностью согласен с этими детьми — даже когда она была на другом холме, так далеко от него, казалась никем иным, но ангелом. Но сейчас… почему-то ангельский образ прекратил быть ее лучшим. Феликс смотрел на свои рисунки в альбоме, и последний, с ней в светлых немного потертых джинсах и белой простой блузке, казался самым чудесным. Наверное, тот ангельский образ был не таким настоящим, не близким ей. Хоть и очень даже подходящим. — Вы всегда выглядите чудесно, — смущенно произнес Феликс и, все еще сомневаясь, неуверенно достал из сумки альбом и карандаш. Каждое свое действие он сопровождал коротким взглядом в ее сторону, надеясь на одобрение. И она одобряла, каждый раз отвечая на этот взгляд еле заметным кивком или легкой улыбкой — чем-то, способным убедить Феликса в правильности своих действий.       Изображал он ее так же — процесс смущал его из-за внимательных глаз, с интересом наблюдавших за ним. Впервые он рисовал человека, впервые он изображал человека, который знал о том, что его рисуют. И ощущение было таким странным: с одной стороны присутствовала какая-то глупая вера, что все обязательно получится, но с другой… Феликса чуть-чуть трясло, и руки тоже дрожали, и линии становились хуже, и с каждой секундой исчезала надежда на хороший результат. И разрез глаз казался на рисунке каким-то не таким, и улыбка снова была неправильной. Про остальное лучше было просто молчать…       Закончил он и слишком рано и слишком поздно одновременно, так что пребывал в полной растерянности. Ее глаза светились искренним интересом, и вряд ли Феликс смог бы ему противостоять (да и не собирался, честно говоря), поэтому момент, когда творение придется показать просто с каждой секундой неумолимо приближался. — Вам часто не нравится результат, но это не значит, что он обязательно не понравится другим, — мягко произнесла она и положила свою руку на его собственную, до боли сжимавшую карандаш. Это… она просто чувствовала его сомнения? Так легко читала у него по глазам, что конкретно он хотел услышать… — Мне правда не нравится, — осторожно заметил Феликс и протянул ей альбом. Это было страшно, по-настоящему страшно. А что, если ей тоже не понравится? Ей ведь наверняка не понравится. Никому и никогда бы это не понравилось.       Однако вопреки худшим опасениям, она только погладила его руку, на которой все еще лежала ее ладонь, большим пальцем и, бросив на него, Феликса, короткий теплый взгляд, улыбнулась. То, как она рассматривала рисунок, такой нелепый рисунок, грело изнутри. Так не смотрят на рисунки, тем более на его рисунки. Нельзя так — слишком хорошо. — А мне нравится, — положив альбом себе на колени, спокойно сказала она и пожала плечами, — хотя это немного неловко — смотреть на себя чужими глазами. — Я вижу Вас гораздо… гораздо лучше, — сглотнув, резко ответил Феликс и от волнения невольно сжал ее ладонь. Она почему-то тут же сделала тоже самое, и теперь они держались за руки. Не так, как при знакомстве — ощущения другие. Не таким нереальным кажется. Скорее наоборот: настолько настоящим, каким только может быть прикосновение. — Не стоит, — скрывая смущение, румянцем отразившееся на ее щеках, покачала она головой. Феликс чувствовал, что ее слов была какая-то причина, но она решила ее не раскрывать. Почему — не важно. Это ее дело. Почему-то она не считала себя такой замечательной, какой он ее видел. — Я бы хотел рисовать Вас, пока Вы не поймете, какая Вы замечательная, — не подразумевая ничего двусмысленного или неправильного, с трепетом признался Феликс. Ей не стоило думать о себе плохо, он не позволит ей. Но она только хихикнула и, заглянув ему в глаза, спокойно сказала: — Я бы хотела позировать для Вас, пока Вы не поймете, что это не так.       В ее словах не было грусти, не было тоски — вообще ни одной негативной эмоции. Будто бы это совершенно нормально — так относиться к себе, так себя недооценивать. Она прекрасна и должна знать об этом, должна в это поверить. И Феликс… он обязательно нарисует ее так, что она сумеет.       Не сумев ничего ответить, Феликс только сжал ее руку покрепче в надежде поддержать. И вот опять между ними была тишина: комфортная, спокойная, почти что целебная. Они смотрели то друг на друга, то на медленно темнеющее небо. Почему-то держать ее за руку вот так, почти без причины, было так легко… Нет, конечно Феликс волновался из-за этого. Сколько бы времени не прошло, сложно было осознать одну короткую мысль. Муза — человек. Эта муза — человек. Он повторял себе это иногда, но все равно было так сложно это признать и просто поверить. Честно говоря, Феликс верил в это только когда смотрел на нее, когда слушал ее абсолютно человеческие истории. — На самом деле, я немного Вам завидую, — неожиданно начала она, продолжая смотреть в небо, — у Вас есть хобби, которое Вы любите больше всего на свете. Это хобби стало Вашей работой, но Вы все еще его любите, — она ненадолго замолчала и свободной рукой заправила прядь волос за ухо, — Я так не умею. Стольким хотела заниматься, что в итоге не нашла… ничего, — в ее голосе все еще не было грусти, но и счастливой она не звучала. Скорее просто очень сосредоточенной, — надеюсь, когда-нибудь я найду что-нибудь такое, что полюблю всем сердцем. Так же сильно, как Вы любите рисовать. — Я не лучший пример для подражания, — растерянно заметил Феликс, не зная, что и думать.       Это была не милая легкая история о ней и ее родственниках, это не было какой-то отвлеченной болтовней о мире и жизни, которую он любил слушать так же сильно, как и все остальное, что она говорила. Сейчас… она говорила о чем-то очень личном и о нем одновременно. Сравнивая, смешивая. Будто бы и он тоже был ей важен. Будто был важен настолько, что она пускала его в свои мысли дольше, чем на один вечер. Будто бы не проводила каждую секунду своей жизни, вдохновляя кого-то еще. То есть, не делала того, что делают музы. Феликс осекся — верно, она человек. Она вдохновляет его, словно Муза, но она человек. Невольно он бросил на нее короткий взгляд, вглядываясь в уже изученные черты… И… да, определенно человек. Прекрасный, удивительный, но человек. Сейчас это ощущение было не таким мимолетным, как раньше. Не промелькнувшая в голове мысль, а что-то гораздо более осязаемое. — Можно я кое-что добавлю к рисунку? — неожиданно спросила она, и в ее глазах вспыхнул какой-то огонек.       Феликс медленно кивнул, и она снова просияла. Как только раскрытый на нужной странице альбом лежал у нее на коленях, она взяла карандаш, выпавший у него из руки, когда он обхватил ее ладонь, и с каким-то даже пугающим энтузиазмом начала выводить что-то на рисунке.       Несмотря на волнение, медленно нарастающее внутри, Феликс оставался на месте. Он не станет подглядывать — она ведь не подглядывала. Он только незаметно разглядывал ее, явно увлеченную процессом. Ее рука с карандашом, совершенно неправильно зажатым в пальцах, двигалась по листу немного неуклюже — у нее явно не было привычки рисовать часто. Иногда она будто бы выводила плавные постоянные линии, а иногда наоборот, постоянно дергалась… Феликс странно чувствовал себя, наблюдая за этим процессом. Она, та самая девушка, прямо сейчас с задумчивым видом неуверенно рисовала что-то на страницах его собственного альбома. Это ощущалось почти нарушением личного пространства. Будто бы она слишком близко, и он слишком открыт и… Феликс смутился, нечаянно обратив внимание на то, что их руки все еще были переплетены. Он не хотел отпускать, но… Нет, он не хотел отпускать ее руку сейчас, и на этом все. Конечно же если она сама захочет отстранится, он не станет ее удерживать, но… Пускай это мгновение не наступит. — Готово, — улыбнулась она и протянула ему альбом.       Неуверенно Феликс взглянул на рисунок и… это было так странно. Это не было хорошим рисунком, но… она нарисовала его рядом с собой. В простейшей сидячей позе, с грустным выражением лица… Простой-простой рисунок, но такой странный и необычный. Этот Феликс сидел рядом с ней, и был таким печальным и прекрасным. Просто… прекрасным. Без объяснимой причины. Это был он сам, но ощущался абсолютно другим человеком. Кем-то хорошим, кем-то интересным, кем-то, кем он никогда не был и не будет.       Феликс раз за разом растерянно проходился взглядом по рисунку, ощущая невероятную бурю эмоций внутри. Она ведь хотела этим что-то сказать. да? Медленно он поднял на нее глаза и вопросительно нахмурился. Она что-то говорила ему этим, точно говорила, и так хотелось узнать, что именно. — Я вижу Вас таким, — она немного смущенно пожала плечами, — я не художник, но надеюсь, что мне удалось передать суть. — Я не такой, — удивительно уверенно произнес Феликс. Но она лишь снова пожала плечами, будто бы ее ответ на это высказывание был бы очевидным. И, если честно, этот рисунок просто кричал об этом.       Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, оценивая, пытаясь разгадать мысли второго. Сейчас оба скрывались слишком хорошо, хотя обычно позволяли читать себя, словно открытую книгу. Она чего-то ждала от него, но он был совершенно растерян. И, кажется, эта растерянность оказалась настолько сильной, что она решила продолжить. Кашлянув, она ткнула пальчиком чуть выше рисунка. Там витиеватым почерком было написано его имя. — Я решила, что будет здорово подписать имена друг друга на этом… совместном рисунке, — пояснила она и протянула карандаш, — Феликс, — улыбнувшись, она мягко произнесла имя. — Да, пожалуй, — кивнул он и, нервничая, написал рядом с ее изображением «Уиннифред» (ему показалось, что он услышал тяжелый вздох), — Уиннифред? — еще в начале этого вечера Феликс и не думал, что назовет ее по имени прямо так, вслух, рядом с ней. Это было немного неправильно. Но… она, Уиннифред, тут же снова улыбнулась и ободряюще кивнула. Уиннифред, да… не божественное создание, не чудесная муза, но девушка по имени Уиннифред.