Камера обскура.

— спустя год —

            — Как ты будешь выбираться отсюда? Должен же быть выход. – подняла голову Марлин, уставившись на костёр, который брат так любезно развёл, чтобы не остыть за ночь вплоть до состояния трупа. – С другой стороны, мы все перепробовали.       Пятый пожал плечами, согнув колени. Марлин было непривычно смотреть на то, как парень ежится от холода, зрительно становясь меньше из-за грубого лоскута, названного одеялом. Отдаленно лоскут напоминал штору, но сейчас это было не важно.             — Кажется, ты здорово замёрз.             — А что, так заметно? – съехидничал Пятый, унимая дрожь по всему телу. – Хорошо тебе, не чувствуешь холода. А он звериный, между прочим.             — А вот и нет, очень даже чувствую. Просто привыкла. Здесь не бывает тепло или прохладно. – Марлин раскинула руки в стороны, обводя ими свои «владения». – Тут просто вечная мерзлота. Мой организм замедлил процессы жизнедеятельности, поэтому ощущения не такие жуткие, какими могли быть.             — И ты не можешь постареть?             — Не могу, пока нахожусь здесь. А вот тебе бы не помешало побриться. – Марлин указала на подбородок брата. К четырнадцати годам у него стала заметна легкая подростковая щетина.             — Да, ты права. – Пятый слабо улыбнулся, и на его щеке показалась ямочка. Парень склонил голову, обнимая себя за колени. Немного подумав, он приблизился к огню, а затем решил подвинуть зеркало к себе.             — Хочешь, чтобы мне было тепло? – усмехнулась Марлин, прикладывая ладони к щекам. – Какой ты заботливый.             — Не обольщайся, это я для того, чтобы ты не окоченела. Я с ума сойду один. Совсем. Один. – к горлу подступил предательский ком, и Марлин невольно отвернулась, чтобы не смущать брата. Она знала, как её тот относился к слезам и их проявлению.             — Не беспокойся, эгоист, я ещё тебя переживу.             — Очень в этом сомневаюсь. Без меня ты и дня не протянешь.       Подростки лукаво переглянулись. Во взгляде Пятого было столько недосказанной теплоты, что стало немного неловко. Марлин сконфуженно отошла от края стекла и села на колени, а парень поворошил угли и томно прикрыл глаза, укладывая голову на подушку. Его сон был беспокойным, но не настолько жутким, как в первые две недели. Тогда он просыпался от каждого шороха, и ему приходилось забиваться в углы, на случай, если кто-то все ещё жив и решит прикончить мальчика во сне.       Теперь же Пятый знал, что отправляется в царство Морфея с прикрытой спиной: сестра контролировала территорию и была готова разбудить его в случае опасности.       Правда, иногда она делала это нарочно, за что получала в лоб чем-то тяжёлым. К счастью, поверхность зеркала выдерживала гнев номера Пять, а вот его нервы, кажется, не выдерживали.

— шестой год в апокалипсисе —

            — Даа.... – протянула Марлин, окидывая взглядом восемнадцатилетнего юношу. – Зачетно выглядишь. Все девочки были бы у твоих ног. Разумеется, если бы они были.       Пятый закатил глаза, вытачивая ножом деревянный кол. Его ладони заметно погрубели от ежедневной ручной работы, а скулы стали ещё более острыми из-за неестественно скудного рациона питания. Он же не помогал набрать достаточную мышечную массу. Работать приходилось на износ, однако к концу дня силы покидали парня, и он моментально засыпал. Марлин порой не могла смотреть на то, как Пятый, безмятежно развалившись на матрасе, выглядел весьма безобидно и беззащитно. Девочка могла не спать неделю, а то и больше, но иногда ей все же приходилось дремать, чтобы восстановиться. Пятый от скуки выточил грифель, найденный в очередной заброшке, и периодически делал наброски спящей сестры. Впрочем, в детстве рисовать получалось явно лучше: утратив всякие навыки к творчеству, парень посвящал себя исключительно упорному труду и поискам пропитания, но порой ему необходима была эмоциональная разгрузка. Он бил кулаками о матрас, шумно втягивал носом воздух, рисовал.       «Быть не в себе» – нормальное для него состояние. Номер Пять от безысходности пару раз глубоко проводил напильником по внутренней стороне предплечья, но Марлин не нужно было знать об этом. В конце концов, Харгривз бросил это занятие: он остался в живых, так зачем провоцировать судьбу?

— прошло ещё двадцать лет —

      Взрослый мужчина с темной шевелюрой цинично разглядывает себя в зеркале, стараясь достать бритвой до самых трудных участков лица. Марлин заботливо указывала на те места, по которым нужно было пройтись лезвием.             — Каким взрослым ты стал... – воодушевленно, с ноткой фальшивой печали, пропела Марлин, на что Пятый раздражённо фыркнул и окинул сестру снисходительным взглядом.             — А ты не изменилась.       Девочка поджала губы и хмыкнула. Да, она ничуть не поменялась, разве что волосы слегка потемнели от нехватки солнечного света, а ещё побледнела кожа; кое-где были заметны мимические морщины. Она никогда не рассказывала о своем переживании брату: о том, что её тело никак не меняется. Марлин хотелось верить, что, будь она физически зрелым человеком, её внешность была бы интересной, если не сказать экзотичной. Она чувствовала себя неуютно в теле тринадцатилетней малышки, ведь её разум и эмоциональный интеллект давно перешёл черту подростковой необузданности. Марлин казалась Пятому невероятно остроумной и слегка чёрствой личностью, и мужчине было приятно думать, что её общество составляет исключительно он. Разумеется, сарказм и амбиции никуда не делись, но за все время, проведенное в постапокалипсисе, Марлин заметно преобразилась. Теперь её черты характера, раннее неподвластные давлению, отполированы ответственностью за жизни Пятого и её собственной; серьёзный, порой задумчивый взгляд, выбивающий из колеи реальности, впитал в себя бессонные ночи, знойные дни, прохладные вечера у костра.       Харгривз сложил бритвенный инструмент в увесистую сумку, бережно переставил зеркало в тележку, после чего, накинув на лицо повязку, отправился в путь – неизведанная пустошь гостеприимно раскинула перед ним призрачные дороги с побитым асфальтом.