Волчий клык, вороний глаз

      С того самого разговора с братьями внутренние порывы не давали парню покоя. Затишье битв с Конохой позволило отвлечься на новую проблему и временно забыть о существовании деревни. Какая деревня, когда ты с собой справиться не можешь, когда в голове и теле словно бушует дичайшая река, и её потоки бьются о стенки сосуда под именем кожа и кости, грозясь вот-вот разорвать?       Саске с этими проблемами, очевидно, никогда не был знаком, а потому не знал как с этим справляться. Однако вместе с тем он всё больше склонялся к тому, что справляться и не надо — внутренние порывы воин редко подавлял, потому что чаще всего в них сквозила ярость и ненависть, помогающие в бою. Остальное, в принципе, не мешало, и неважно что это было, потому что Лес принимал своих детей любыми, пока они не начинали ему угрожать. Но сейчас он был в замешательстве, потому что в данном случае это касалось такого непростого существа, как Итачи. Он вызывал настолько противоречивые чувства, что хотелось биться обо что-нибудь головой: взращённая годами ненависть к людям и нечто странное и до безумия тёплое, похожее и вместе с тем совершенно отличное от любви к Лесу проклёвывалось из самых глубин, оно словно узнавало этого странного человека. Узнавало и тянулось к нему, стараясь спасти от собственной злобы и ярости…       Поэтому воин ждал. Ждал, когда поймёт, что ему делать дальше.       Кружил вокруг да около, принюхивался по возможности, прижимаясь к оголённым участкам кожи и впитывая столь будоражащий запах те короткие секунды, пока настороженный Учиха не отшатывался. Он смотрел, изучал… И по мере того, что он видел, его отношение менялось. Братья лишь фыркали, смеясь по-своему, по-волчьи, а Саске не обращал внимания — он смотрел лишь на наёмника. Его уходы резко сократились, пусть это и было почти незаметно, постольку поскольку воин чаще наблюдал издалека, из тени, хмурясь. Метался время от времени на месте от непонятного чувства, от которого хотелось горы свернуть, а после снова возвращался на место наблюдения, смотря, как Итачи заново знакомится с давно покинутым Домом.       Это произошло спустя неделю.       Итачи, просыпаясь утром и привычно выходя из пещеры, дабы спуститься к жеребцу, никак не ожидал увидеть на выходе перевязанный пучок лечебных трав. Более того — это были цветы.       Конечно, Саске не был знаком с обычаями людей, он не знал о языке цветов, да и вообще о традиции дарить цветы. Он руководствовался лишь двумя критериями: то, что полезно, и то, что красиво. Как воин он часто подвергался ранениям, и Итачи различил травы, помогающие снимать боль, кровоостанавливающие и способствующие заживлению. А как иначе было выживать, если не знать их?       Итачи несколько минут растерянно смотрел на перевязанные за стебли травы. Цветочки были небольшими, поскольку для лекарственных растений редко характерны пышные убранства, и их бутончики сияли в свете солнца, источая горьковатый терпкий запах. И… наёмник не знал, как это воспринимать. Спустя пару минут он огляделся и, не найдя признаков присутствия воина, осторожно поднял подношение, не уверенный, что с ним делать.       В конце концов свёрток был унесён в пещеру, а после — наверх в тень деревьев, дабы засушить лечебное сырьё.       Однако он был не последним подарком.       Саске почти каждый день приносил что-нибудь, что посчитал симпатичным или полезным, а если повезёт, то и тем и тем. От тушек некрупных животных с разнообразными травами до соли и стрел. И если предположить, как младший догадался достать соль, Итачи ещё мог, то думать о том как он добыл последнее не хотелось. Он пытался предложить солёную пищу Саске, и тот, на удивление, даже принял её, пусть и неохотно. Осмотрел, понюхал, неприязненно морщась, попробовал и отдал обратно, явно не сочтя подобную еду вкусной. Оно и ясно, в конце концов, сколько лет он не ел приготовленной пищи…       И тем не менее продолжал таскать эту треклятую соль с прочими подарками.       Он никогда не говорил об этом. Если глубинная основа его отношения к Учихе поменялась, то внешняя — едва ли, за исключением порывов принюхаться. Саске то огрызался, пылая неприязнью и пренебрежением, то замолкал, волком глядя откуда-то издалека и поджимая упрямые губы, то подходил и приникал носом к шее или плечу.       Это не могло не пугать, не могло не настораживать.       Не сказать, чтобы Итачи был коллекционером женских сердец. Сам образ жизни подразумевал обратное — он был наёмником и имел право разве что на быстрые и нечастые связи ради разрядки, да и то этим правом особо не пользовался. У него не было привязанностей, не было любви и даже симпатии, не было ни единого мига ментальной близости, а уж что говорить об ухаживаниях — своих или за собой. Нет. Только оружие, оставляющее мозоли на пальцах, только одиночество и глубокая, глубокая горечь…       И сейчас, сейчас, когда всё, что казалось невозможным и безвозвратно потерянным, вдруг снова окружило его, окрыляя таким прекрасным и жестоким призраком надежды, он… Он не знал, как реагировать, по одной простой причине.       Саске — его младший брат, пусть и сам того не помнит.       А Итачи-то помнит. Тот маленький мальчик внутри, который плакал от тоски столько лет, погребённый под пеплом и углями, помнит любовь к младшему брату, он помнит ощущение маленьких ручек в собственных, помнит ясный и полный восхищения взгляд, тонкий голос, хрупкое пухленькое тельце… Он всё это помнит, потому что братские чувства, как оказалось, даже спустя столько лет были необычайно сильны, но подобно раскату грома этому светлому невинном образу встаёт нынешний Саске, которого тело хочет воспринимать как… язык не поворачивается.       Итачи хочет любви. Стоило лишь коснуться чего-то, связанного с любовью, с тем светлым прошлым, и естественно изголодавшееся по ласке тело и разум так возжелали этой любви, любой любви. Они хотели прикосновений, и каждый раз, когда тёплое дыхание касалось кожи, мурашки толпами бежали по спине, в то время как сам Учиха был в ужасе.       Как Саске, он столкнулся с проблемой, с которой был незнаком. Но в отличие от того же Саске, он рос среди жестокого человеческого мира, в котором свои законы и устои. И этот мир, в отличие от Леса, не готов принимать своих детей любыми. Отклонения притеснялись, связь между мужчиной и мужчиной воспринималась как грех и извращение, хотя даже несмотря на запрет многие именно её и вкушали.       Лесу плевать. И Саске тоже плевать. И Итачи было бы плевать, если бы Саске не был его младшим братом.       Внутри него боролись нежные, святые, нетронутые чувства к младшему брату, сильные и трепетные, и желание, интерес к юноше как к человеку, а он не знал, как примирить их или отбросить что-то из этого. В конце концов Саске уже не тот маленький ребёнок, которого любил Итачи — в этом Моро была права, и пусть наёмник не самообманывается.       Ками-сама, как же тяжело…       Последствия раны совсем перестали напоминать о себе. Казалось, что и не его недавно прострелили насквозь тяжёлым коноховским ружьём нового поколения — чудотворное исцеление сделало своё дело. Но Итачи помнил о словах Моро — расплата ещё придёт.       Во всяком случае он старался помнить.       Становящиеся всё настойчивее ухаживания сбивали с толку, и думать о чём-то кроме них и брата становилось всё сложнее, потому что чём чаще он находил у пещеры очередной подарок, тем больше он ощущал внутри себя странный сладостный отклик. Ему было приятно, и страх, недоумение и подозрительность по этому поводу стали уже не так сильны. Во всяком случае сейчас, пока Саске не переступал границу, ограничиваясь подношениями.       Подхватив из угла колчан со стрелами — уже не теми, которые он делал здесь сам, а добротными, воинскими, с железными наконечниками и пёстрым журавлиным оперением — и лук, который в какой-то момент был всё же снисходительно возвращён юношей, старший с лёгким сердцем и даже приподнятым настроением выскользнул из пещеры, легко спрыгнув вниз из бокового выхода. Уже не было той осторожности, присущей в первое время после исцеления — силы вернулись, и Итачи наконец мог в полной мере почувствовать себя. Небывалый прилив жизни словно вернул ему краски, и если сначала он лишь с усталым смирением и робким счастьем вкушал спокойствие и умиротворение Леса, словно зритель, вернувшийся к просмотру после длительного перерыва, то теперь он мог сам влиться в эту жизнь в полной мере.       Лес принимал его обратно, словно родитель — блудного сына.       Сложно описать, насколько Итачи был счастлив в эти мгновения, пусть ему и самому было сложно в этом признаться себе. После стольких лет жестокости и ледяной ярости, боли, наконец-то оказаться здесь… Несравнимо.       Учиха решил не седлать коня сейчас. Лишь похлопав его по шее в знак приветствия, он оставил его дальше пастись на поляне, а сам лаской скользнул в тень деревьев, переступая корни и камни, наслаждаясь ощущением мягкой травы, касающейся ступней и щиколоток, подвязанные для удобства под коленом хакама позволяли вдоволь это почувствовать.       Передвигаясь быстрым лёгким шагом, наёмник иногда переходил на рысцу, стремительно пересекая просторы Леса и наслаждаясь его уютом, его дикостью, первозданностью, свободой и жизнью. Он сам не знал, что искал — просто шёл, пропитываясь духом давно забытых мест. Если повезёт, найдёт дичь, не повезёт — и чёрт с ним. Бежать по зелёным холмам уже само по себе было наслаждением, и Итачи был рад, что у него наконец-то достаточно сил, чтобы сделать это. Распущенные волосы переливались в ажуре проклёвывающихся через кроны деревьев лучей солнца, прядки время от времени развевались, путались, стекали по спине и плечам, подобно шёлку, на щеках выступал здоровый румянец, ровное ритмичное дыхание срывалось с губ. Приятная нега работы мышц разливалась по телу, словно давала знать, что ты молод, ты силён, ты жив. Живи.       Добравшись до вершины одного из высоких холмов, Итачи полной грудью втянул свежий и чистый воздух, заворожённо оглядывая представшие просторы. Небольшая поляна открывала вид на горизонт, и сердце тронуло чувство подъёма, чувство, что это всё, всё, что лежит перед взором — его. Его Дом. Иди куда хочешь, делай что хочешь, потому что теперь ты Дома…       Учиха редко улыбался в своей жизни. Жестокий мир человека наложил на него свой отпечаток, но… Сейчас это, казалось, было неважно. Лишь пыль, лишь период жизни, один из тех, что приходят и уходят. И Итачи улыбнулся. Слабо, но как никогда искренне. Он улыбнулся жизни, которую наконец смог вкусить, как никогда не вкушал прежде, и эта улыбка была дороже всех драгоценностей мира, которые только можно представить…       Вдоволь насладившись этим ощущением, Итачи зачесал волосы, растрёпанные в пробежке, и направился дальше, оглаживая подушечками пальцев кожаную отделку лука, жмурясь от солнца, ощущая каждой клеточкой тела дуновения свежего ветерка. Наткнувшись на примятую чьими-то лапками траву, мужчина, огляделся, смотря, в какую сторону уходят следы, после чего, лёгким движением вытащив из колчана стрелу и положив её на рукоять лука, дабы быть готовым к выстрелу в любой момент. Чувствуя лёгкое предвкушение, даже некий азарт, Учиха осторожно двинулся по следу. Возникла мысль, что на этот раз и он может отплатить подарком на подарок, дар взамен дара, угощение за угощение…       Бесшумно и ловко передвигаясь по склону и в скором времени достигнув небольшого оврага, Итачи наконец нашёл свою цель.       Пригнувшись за кустами и высокой травой, он с лёгкой усмешкой в глазах рассмотрел группку маленьких японских перепелов, шастающих на небольшой мховой поляне. Насчитав тринадцать птиц, Учиха прищурился и осторожно поднял лук со стрелой, натягивая тетиву. Он был поистине рад наконец вернуть себе своё оружие — оно было сделано на славу, тетива не скрипела, рукоять была как влитая, в самый раз для него, а потому шанс на промах был минимален, и ни один лишний звук не мог вспугнуть дичь. Определившись с целью, Итачи приоткрыл губы, бесшумно выдыхая, и спустил стрелу.       Птицы с криками и хлопками крыльев разлетелись во разные стороны, и Учиха, готовый к этому, быстрым движением достал и пустил вторую стрелу. Больше пристрелить было не дано — птицы шустро скрылись из виду, в то время как две остались лежать бездыханными тушками. Наёмник выпрямился и уже без лишних осторожностей вышел из укрытия на поляну к первой убитой птице. Пташка даже понять не успела своей кончины — стрела прошла прямо сквозь голову. Второй повезло меньше, но что делать. Итачи вынул стрелы, очистил их о траву и вернул в колчан, после чего поднял тушки перепелов. Мягкие перья приятно щекотали руку, и мужчина хотел было продолжить путь, как вдруг, пройдя пару шагов, остановился.       В этот момент солнце скрылось за облаками — он чётко запомнил это.       Большая синяя тень медленно поглотила все светлые жёлтые пятна. Казалось, даже ветер затих, оставив в этом мире лишь пение птиц и стрёкот сверчков, не заглушаемые шелестом листьев. Однородный голубовато-зелёный цвет окружающих трав и листвы позволял как никогда чётко увидеть пятно белой шкуры и копну чёрный волос.       Саске наблюдал за ним. Его пристальный взгляд был направлен чётко на него, прямой и жёсткий, словно древко стрелы, что торчали из колчана. Он был словно хищник, смотрящий на жертву, разве что не было голода и жажды крови во взгляде.       Итачи замер, завороженно уставившись в ответ. Словно ждал чего-то, какого-то знака…       Но увы.       Возможно, ещё рано.       Молчаливая игра в гляделки продолжалась ещё какое-то время, пока солнце не вышло из-за облаков, почти что ослепив отразившимся от белой шкуры светом. Монотонная голубизна теней уступила сочному и яркому контрасту яркой жёлтоватой зелени с чёткими синими тенями, и Учиха, моргнув, чтобы избавиться от пелены в глазах, осознал, что Саске исчез также неожиданно и быстро, как появился.       Чувство лёгкости и душевного подъёма, что подгоняло в спину весь день, уступило некой подавленности, что осела в груди комком недосказанных и непонятых, неразобранных чувств.       Мораль проста — пока он не разберётся с ними, он не обретёт в полной мере того счастья, которого сегодня коснулся.

***

      Когда Учиха вернулся в знакомый край близ пещеры, большая часть дня уже была позади, и по-вечернему золотистое солнце уже касалось макушек деревьев, ползли по земле длинные синие тени. По пути попалось ещё несколько перепелок и один фазан, что стало особой удачей.       Добытые перепелы покачивались бездыханными тушками в хватке тонких жилистых пальцев, и наёмник, отложив лук и стрелы, привычно уселся на край скалы. Мужчина неспешно ощипывал птиц, оставляя лишь некоторые маховые перья на случай, если придётся делать ещё стрелы, после чего отложил нагие тушки. Одну — глубоко в тень пещеры, другую поближе, дабы далеко не тянуться за ней.       Кулинарные хлопоты были обыденностью для таких бродяжек как он. Возможности постоянно шататься по разного рода заведениям есть не всегда, ведь зачастую приходится ночевать где-то на границах городов, стран, на пустой и почти не протоптанной дороге. Соответственно, пришлось научиться готовить хотя бы так, чтобы еда не просилась наружу.       Несмотря на то, что Саске всячески отказывался от готовой солёной пищи, Итачи хотел бы познакомить его с этим поближе. Готовка — одна из немногих прекрасных вещей, на которые способен человек, и еда была одной из скудных радостей повседневной жизни. За период своего существования Учихе удалось познакомиться с кухнями нескольких стран, и опыт чужих технологий он всячески старался использовать, ведь зачастую это было не только вкусно, но и полезно, ведь в разных местах люди приспособились хранить еду по-разному.       И Итачи впитывал эти умения. Лишь с этой стороны огонь ему нравился: он мог как спалить дотла, так и выпечь, согреть, оформить что-то сырое в нечто прекрасное.       Ароматный запах приправленных травами перепелов и солёного зажаренного вараби приятно будоражил голодное воображение, тонким и невыносимо аппетитным шлейфом окутывая близлежащее пространство. Учиха не без самодовольства заметил сверкнувшие в тени чащи глаза хищников. Волки существа гордые, но при должном подходе и вкусном запахе подкупить можно и их. Особенно если ты уже успел с ними подружиться. Не дожидаясь, когда мясо полностью прожарится, наёмник подцепил стрелой одну дымящуюся тушку и швырнул во тьму, зная, что сами братья никогда не подойдут.       Что и требовалось доказать: волки, словно дети малые, сначала пугливо отскочили от подарка, после чего с любопытством обнюхали и, убедившись, что это именно то, что так аппетитно пахло вгрызлись с двух сторон, иногда кусая друг друга в шутливой борьбе за угощение.       Итачи едва улыбнулся уголком губ и вернул внимание костерку.       К тому моменту, когда дичь была готова, солнце окончательно село. Пламя уже угасло, оставив лишь всполохи углей, что красными бликами освещали кожу и одежду. Умиротворение — вот, что испытывал сейчас Учиха. Более спокойное, нежели днём, скорее ожидающее, нежели захватывающее… Оно приковало его, ненавязчиво заставляя кого-то ждать, и наёмник знал, кого.       Лёгкая поступь, почти неслышимая в шелесте крон, донеслась до чуткого слуха, но Итачи не повернул головы. Продолжая смотреть на редкие всполохи огонька в углях, он слушал шорох шкуры и ткани, ненавязчиво потянул носом донёсшийся запах шерсти.       Саске сел в паре метров от него, сложив руки на коленях и несколько опасливо поглядывая на огонь. Для него это было такое же гадкое и угрожающее творение людей, как и Коноха, однако за время пребывания Учихи в Лесу он успел к нему немного привыкнуть, как и к тому, что с его помощью можно не только жечь и ранить. Он втянул запах готовых перепелов и вараби — это пахнет лучше, чем просто приготовленная пища, которую делал Итачи раньше. Может, секрет в том, что Учиха наконец-то позволил себе свободу и нашёл нечто большее, чем просто морская соль? Наверное. И дело не только в приправах.       Тем не менее юноша не спешил набрасываться на чужую еду. Пахнет-то вкусно, но это не значит, что это стоит есть, к тому же эта пища — не его.       Некоторое время они провели в молчании, прежде чем Итачи, критично оглядев слегка дымящуюся аппетитную тушку на наличие обугленностей или мест соприкосновения с пеплом, протянул её воину. Тот с сомнением смерил предложенный подарок взглядом, после чего хотел было отказаться, но Учиха настойчиво потряс её, словно говорил: я не отступлю, пока ты не возьмёшь.       С кислым выражением лица Саске всё же аккуратно схватился за палочку. Прошлое творение человека, которое он попробовал на вкус, не слишком вдохновляло на повторение опыта, но сейчас запах был слишком вкусным. Юноша придирчиво обнюхал подарок целиком, после чего, обнажив клыки, вцепился ими в перепелиную ножку.       Брови удивлённо подлетели, и Саске, отстранившись, недоверчиво оглядел мясо ещё раз, словно недоумевал, отчего оно, не сырое и вообще совсем непривычное, сейчас такое необычное и в принципе в общем-то наверное довольно-таки вкусное. Облизнувшись, дабы слизать с губ сок поджарок и диких приправ, он впился уже смелее, отгрызая сочные волокна приготовленной плоти.       Итачи с лёгкой улыбкой во взгляде наблюдал за этим, в глубине души невероятно довольный, что смог-таки уломать консервативного в отношении образа жизни брата на подобный шаг и, более того, удовлетворить его придирчивый вкус. Сейчас был один из тех редких моментов, когда можно было без зазрения совести рассмотреть соседа, в который раз залезть в пучину своих чувств, чтобы попытаться расставить их по полочкам в очередной попытке примирить их между собой.       Маленький любимый мальчик из прошлого или полный сил и жестокости воин в настоящем?       Душа или плоть?       Нежная платоническая любовь или страстное желание голодного и неискушённого тела?       Брат или…?       А может, всё и сразу?       Учиха искал хоть какую-нибудь зацепку, которая поможет ему ответить на этот вопрос, которая позволит больше не бежать от самого себя и своих желаний. И брата. Блуждал взглядом по коже шеи, которую, несмотря на дикий образ жизни, едва ли тронул загар, по жилистым рукам, которым свернуть шею — вовсе не проблема, по точёным и хищным, даже несколько резковатым чертам лица, ожесточённым постоянной борьбой. Если на его собственном лице словно отпечатался холод равнодушия, то Саске являл собой горячее сердце, для которого открыто всё — и ненависть, и любовь, и всё это оно будет испытывать в полной мере, до конца, прожигая до тех пор, пока не останутся лишь угли.       И он не умеет лгать.       А сам он? Сам Итачи? Сумеет ли откровение Леса, что разбудило в нём его живую натуру, сохранить эту искренность, эту лёгкость? Не позволит человеческой маске снова скрыть всё внутри?       Когда от птицы остались лишь жалкие ошмётки на косточках, Саске вдруг повернул к Учихе голову, встретившись с его взглядом и уставившись, словно на ту же самую перепёлку. Облизнувшись и не говоря ни слова, он отложил останки пищи в сторону и подсел ближе, сократив расстояние до жалких сантиметров и не оторвав ни на секунду своего пристального взгляда. Казалось, радужки глаз были полностью чёрными во окружающей их тьме, разве что всполохи пламени в углях отражались красным, что завораживало, не позволяло отстраниться, как Итачи поступил бы в обычной ситуации.       Всё начиналось так уже много раз до этого. Вернее, похоже.       Саске ни с того ни с сего приближался с целью прижаться кончиком носа к плечу или шее, и Итачи терпел какое-то время, после чего, не позволяя сделать ничего большего, сбегал. Конечно, уже не с той паникой, что была в самый первый раз, но всё же и вовсе не с тем благородством, с которым хотелось бы. Сейчас же, казалось, мышцы стали ватными и уже не могли служить для бегства, будучи непригодными, как мокрое свалявшееся оперение для стрелы. Он не мог сбежать — лишь ждал чего-то, притаив дыхание и потерявшись в красных всполохах чужих глаз. Словно пытался понять, кто перед ним — младший брат или воин с пылающим сердцем.       Юноша, поняв, что добыча никуда сейчас убегать не собирается, коротко облизнул губы и вытянул шею, окончательно уничтожив любую дистанцию и проведя кончиком носа вверх по скуле к виску. Его дыхание опалило ухо, и Итачи прикрыл веки — мурашки густо пробежались по загривку и далее по спине, стоило воину коснуться самым кончиком языка по щеке.       Саске на несколько секунд замер, словно оценивая чужую способность к бегству. А может, он и сам испугался — испугался и одновременно с этим испытал невероятный прилив энергии от того, что появилась возможность зайти немного дальше, что всё не прекратилось, как обычно, а всё ещё тянется во времени. Он быстро схватил удачу за хвост, не желая ждать, когда ей надоест ждать и она улизнёт от него: он придвинулся целиком, упершись одной рукой в землю за спиной Учихи и вторую перекинул через ноги, смяв пальцами траву у чужого бедра, словно окончательно пресекал побег, взяв его оцепление. Втянув носом воздух, он чуть наклонил голову и прикусил кожу на линии челюсти, будто действительно решил исполнить совет братьев — съесть проклятого непонятного и больно уж притягательного человечишку.       Итачи чуть вздрогнул от неожиданности и шумно выдохнул, выпрямив спину и тем самым вырвавшись из хватки зубов.       Очевидно, Саске никогда не был знаком с тем, что делают люди при таких вот игрищах. Он понятия не имел про поцелуи, про разного рода прелюдии. А если и имел — то лишь исключительно в каком-то своём представлении.       Поняв это, наёмник чуть дёрнул уголками губ в подобии снисходительной улыбки. Сердце заныло от этой невинности, наконец сумев объединить два образа, хотя Итачи и сам не понял, как именно оно это сделало. Просто… Раз — и всё. Если до этого он ещё как-то пытался воспротивиться, то сейчас всё в груди словно успокоилось, перестав мучить его постоянным напряжением, непрерывным перетягиванием каната.       Да, Саске перед ним — его младший брат. Но он вырос. Расцвёл из нежного и хрупкого бутончика в прекрасный пылающий цветок, который ещё никто не сумел сорвать и который, тем не менее, всё ещё хранит в себе целомудренность. Кто как не он, забытый старший брат, обязан научить его…?       Итачи поднял руки и обхватил чужое лицо, не без внутренней усмешки отметив, как дёрнулся от неожиданности Саске — его сие действие явно застало врасплох. Учиха чуть повернул его голову, так, что кончики носа почти что касались друг друга. Расстояние между ними было совсем ничтожным, осталась лишь какая-то капля…       Усмешка тронула лицо.       — У людей это делается так…       Почти что шёпотом произнёс он и осторожно приник к мягкой плоти чужих губ, не напирая, на знакомя с новым ощущением. Несколько секунд Саске никак не отвечал и не шевелился, и Итачи явно чувствовал его напряжение. Юноша словно смотрел, нравится ему или нет, думал, как отреагировать…       По истечению этих нескольких секунд он выдохнул через нос и чуть отстранился, спросив:       — Вы всегда пытаетесь съесть друг друга изнутри или делаете так только когда голодные?       Учиха вскинул брови в недоумении от подобного вопроса. И ведь едва ли скажешь, что Саске это несерьёзно.       Впрочем, на смену недоумению пришёл смешок. Наёмник покачал головой и снова приник к губам на пару секунд, прежде чем прошептать:       — Нет, это делается из удовольствия. Нежности.       Саске нахмурился, но искренне попытался повторить, чуть обхватив чужую нижнюю губу, словно бы учился технике боя, а после снова отстранился.       — Какие же вы всё-таки странные…       Протянул он, но вопреки словам потянулся вновь, вернув своим действиям знакомую порывистость и первобытность. Его нежность граничила с жестокостью, угадывались повадки хищника — на сей раз он не просто обхватывал мягкую плоть губами, он нетерпеливо прикусывал их и изредка касался языком, словно действительно хотел съесть.       Руки прошлись по земле, словно зубчики гребня, и накрыли чужие спину и бедро, притягивая ближе, подминая под себя.       Итачи, потеряв равновесие, рухнул на спину, откинув голову на мягкую траву и шелестящую листву. Дыхание сделалось шумным от длительного поцелуя, наёмник хватал ртом воздух, пока тем временем нависший над ним Саске спустился обратно к шее и сжал пальцами изгиб талии. Он явно учился — теперь вместо невесомых прикосновений кончика носа он уверенно и голодно целовал и прикусывал изгиб плеча и шеи, время от времени переходя к дёргающемуся кадыку. В паху становилось жарко, слишком жарко — плоть непривычно пекло изнутри. Одновременно и похоже на мандраж от битвы, возбуждение от боя, но вместе с тем оно совершенно иное — хочется прижаться к чужому телу, притереться, вкусить и взять что-то, что, чёрт подери, принадлежит ему. Принадлежит по праву сильного!       Саске с рыком обхватил зубами чужую плоть над ключицей и, поняв, что лишняя одежда на чужом теле его сейчас неимоверно раздражает, растянул края хаори и запустил под него руки, царапая бледную кожу полностью оцепляя её, оглаживая, словно желанную и пойманную добычу. Итачи шикнул, поморщившись и оттянув одной рукой корни чужих волос. Уж с этим человеком он мог не церемониться.       Юноша не поддался и лишь сильнее впился зубами в кожу, заодно крепче стиснув талию. Это заставило хватку в волосах ослабнуть, как когда-то ослабло сопротивление самого Саске, стоило до хруста сжать его запястье. Но в этот раз он не поддастся, хоть пинай его — он нашёл желанную дичь и ни за что не отпустит, пока не насытится.       Итачи отвернул голову и зажмурил глаза с непривычки. Язык судорожно прошёлся по пересохшим губам, и он неожиданно даже для себя слабо простонал, когда Саске навалился на него всем весом и случайно прошёлся коленом между ног.       Оба шарахнулись друг от друга: Саске с изумлением уставился на Учиху, а тот с оттенком некоторого испуга прижал ко рту ладонь. Его напугал собственный звук, чёрт подери, господи, да разве ж он вообще умеет нечто подобное издавать?!       Как оказалось, да.       Саске, стоило удивлению пройти, облизнулся — ему понравилось. Как хищнику нравится писк жертвы, так и ему неожиданно понравился этот беспомощный и сладкий голос, да так, что к щекам прилила кровь. Он, внимательно впившись взглядом в чужое почти что белое во мраке сумерек лицо, сделал то же движение, проведя коленом по паху. Итачи в его руках напрягся, как струнка, чуть выгнулся, но не проронил ни звука. Юношу это не устроило.       Недовольно рыкнув, он прошёлся коленом сильнее и вновь приник к чужой шее, жадно и зло укусив кожу у бьющейся жилки. Старший оскалился, промычав от вспышки боли, и вдруг взбрыкнул, будто и в нём пробудился давно спящий терпеливый зверь. Он не соглашался быть чьим-то ужином во время секса, уж простите, и покорной женщиной он тоже не был.       Вскинувшись, Итачи одним неожиданным рывком поменялся с братом местами, прибив его к земле за плечи. Он возвышался над сбитым с толку воином и через пару секунд надавил ладонью на пах, причём ощутимо так, платя той же монетой и с плотно сомкнутыми губами смотря на чужое шипение и извивание. Саске явно не этого хотел: беспомощного положения на лопатках и с удавкой контроля между ног.       Он зло сверкнул глазами, и красный огонёк в глазах, казалось, стал ещё ярче, словно вспыхнул, подогретый эмоциями. Итачи не мог оторвать взгляда, очарованный подобной искренностью, подобной живостью. Как всё противоположное тянется друг к другу, так и его, сдержанного и покрытого сотней масок, манила эта полная живых чувств и порывов душа. Учиха крепко сжал его плечо и нагнулся, вновь целуя, но на сей раз не так ласково, как до этого. Саске моментально ответил: укусил за нижнюю губу, зарылся пальцами в волосы на затылке, до боли сжимая их и не позволяя отстраниться, проявляя неслыханную жадность.       Чувствуя чужой пыл, Итачи тяжело выдохнул в мягкие покрасневшие губы, ощущая прилив жара, и одним слитным движением оседлал бёдра юноши для большего удобства. А ещё так было проще дразнить: себя и Саске.       Тот утробно прорычал и положил свободную руку на чужую талию, стиснув и чуть царапнув через одежду. Чёртово хаори не позволяло в полной мере прикоснуться к чужому телу, как и прежде, и на сей раз Саске просто сдёрнул его к чёрту, обнажив чужие плечи и оставив тряпку болтаться на локтях, вытащив полы из-за пояса хакама. Разорвав поцелуй, он тут же потянулся к освобождённой территории, проведя кончиком носа по острому плечу и впившись в него зубами, так и не усвоив урок о чужом нежелании становиться закуской. Итачи шумно процедил воздух сквозь зубы и чуть выгнулся от жгучей боли, хотя она и не шла ни в какое сравнение с металлическим плевком коноховского ружья. О, нет, это было другое жжение, до одури сладкое и незнакомое, и наёмник прикрыл глаза, с нажимом проведя до этого занятой чужим плечом рукой вниз. Прохладные пальцы ловко и стремительно скользили вниз между тел, и Учиха не без усмешки заметил, как напрягались чужие мышцы по мере продвижения ладони.       Не дав дойти ей до паха, Саске вновь проявил чудеса строптивости и вернул себе доминирующую позицию, перевернувшись и поменяв их местами вновь и на сей раз не собираясь упускать роль. Он действовал так, как велит ему нутро, и сейчас оно требовательно говорило стянуть всё, что мешает, оно требовало тепла чужой плоти, но не как еду, а как…       Чёрт, это всё ещё странно произносить даже в мыслях.       И чёрт с ним! Он будет просто делать.       Пальцы шустро подцепили пояс хакама и стянули его, откинув в сторону. Ладони тут же легли на чужие бёдра, огладили их, поразившись, насколько горячей и нежной может быть кожа вопреки мозолям от оружия на умелых руках. Итачи поджал губы и откинул голову, не имея сил смотреть на то, как устроился между ног младший брат. Дико, странно, желанно. Дезориентирующе, маняще, шокирующе. Никогда ещё комок жара так не хлестал внутренности, заставляя тлеть изнутри, подобно уголькам, и никогда ещё чужой вид не вызывал столько противоречивых эмоций, как опасно замерший над ним Саске, чью фигуру со спины очерчивает остаточный свет от костра. Шкура всё ещё на его плечах, волосы растрёпаны потасовкой, что придаёт ему ещё более дикий вид, черты лица хищные, но венцом этого интимно-опасной картины является просто бесподобный острый взгляд, чёрный, пылающий, как огонь из легенд об Аматерасу, и неожиданно преданный, искренний, жаждущий. Он уже не смотрит на Итачи, как на дрянного жалкого человечка, он смотрит на него, как стихию, которая восхищает и будоражит сердце.       Саске заворожённо оглаживает распростёртое тело под собой. Тёплые ладони проходятся от бёдер к паху, от паха по поджавшемуся животу, бокам, груди, пока не останавливаются на плечах, крепко обхватив их пальцами. Казалось, будто он сам себе показывал, что это всё — не сон, навеянный советами мохнатых братьев, а реальность, и самый странный, самый необычный, желанный человек действительно в его руках. И эти тихие вздохи, неприметные жесты рук, направленные, чтобы хоть немного сдержать непривычный наплыв эмоций со стороны наёмника — они существуют, привлекают внимание и вынуждают действовать быстрее, настойчивее, пусть он и толком не знает, что делать. Глубинные естественные порывы позволяют не думать над тем, куда шагать дальше.       Одна из рук отрывается от чужого плеча и спускается к поясу собственных штанов, сдёргивая их до середины бедра, обнажая твёрдую вставшую плоть.       Итачи напряжённо сжимает в пальцах траву. Нет, он конечно знал, на что шёл, но… Как оказалось, быть морально готовым было несколько сложнее. Для него это было абсолютно неизведанно, тем более с подобной стороны. Но ты же уже решился, давай, не бойся, Итачи. Столько людей говорят об удовольствии, которое это сулит, так что не бойся, ты такой же человек, тебе нечего страшиться, ведь это — естественно.       Саске чувствовал руками чужое напряжение. Из всего этого он пока точно понял одно — поцелуи это приятно, значит, по идее, оно может и успокоить. Он нахмурил брови, не слишком уверенный, и прижался к чужим губам. Удивительно, но в этом жесте даже мелькнула некая нежность.       Наёмник закрыл глаза и чуть раскрыл губы, выдохнув и поймав чужой выдох в ответ. Одновременно с этим Саске подхватил чужие ноги, чуть притянув Учиху к себе и тем самым не оставив никакого расстояния между ними, прижавшись плотью. Мурашки густо пробежались от загривка по спине от нового необычного ощущения. Ладони скользнули вверх по ногам и огладили промежность, словно изучая, заставив Итачи нахмуриться и таки не удержать краску, мазнувшую по лицу от подобного отсутствия стеснительности. А что Саске? Саске не думал и не ощущал, что делает что-то порочное или неправильное, ему просто было интересно, любопытно, приятно, волнительно.       Подушечки пальцев огладили анус, и старший Учиха сглотнул, затихнув.       Вообще, от братьев Саске слышал, что у самок немного по-другому. Но за неимением других вариантов…       Юноша внезапно крепче перехватил наёмника, словно тот мог куда-то убежать, навалился всем весом, прижав к земле, и, обхватив плоть рукой, толкнулся вперёд. Итачи прогнулся в пояснице и болезненно зажмурился, издавая глухое мычание, далёкое от стонов наслаждения. Разноцветные мушки замерцали перед глазами — проникновение было неожиданно и неслыханно болезненным, он был к этому не готов.       Неприятным оно было и для воина. Оказавшись внутри не более, чем на треть, Саске замер, стараясь отдышаться и тычась носом куда-то в щёку Учихе, втягивая его запах и переплетая неровное дыхание. Откуда им было про растяжку знать… Пальцы младшего с силой стискивали чужие бёдра, и Итачи морщился. Травинки, вырванные из земли, так и остались в пальцах, когда Учиха обхватил руками чужую спину.       Юноша немного подождал, прежде чем продолжать.       Второй толчок также отдался малоприятными ощущениями, но, по крайней мере, столь ошеломительными они больше не были. Мышцы постепенно привыкали к растяжению, и старший лишь морщился, адаптируясь к новому ощущению. Саске уткнулся ему в шею, и Итачи повернул голову, зарывшись кончиком носа в пушистые взъерошенные волосы, пока была такая возможность и юноша позволял ответные прикосновения.       Темп постепенно ускорялся, движения становились размашистее и глубже, так что волей-неволей, но вскоре выдохи стали перерастать в постанывания, и в какой-то момент с губ сорвался настоящий, чистый, ничем не омраченный стон, который так желал услышать Саске. Воин на секунду замер, а после, уловив, как стоит двигаться отныне, чуть приподнялся и упёрся руками в землю по бокам от чужой головы, впиваясь туманным и жадным взглядом в на редкость богатое на эмоции лицо мужчины: жгучий румянец, изломанные домиком брови и слезящиеся глаза, мутнеющие с каждым сильным движением, направленным глубоко внутрь. Как необычно, как жарко — во всех смыслах, ведь эту чёртову шкуру он так и не снял с себя…       Саске широко провёл языком по чужим губам, спустился к шее, словно слизывая удовольствие с судорожно движущегося кадыка, после чего раскрыл рот и с небывалой до сего момента силой сомкнул челюсти на изгибе шеи и плеча.       Учиху под братом выгнуло, и он изумлённо уставился в пустоту, поперхнувшись собственным стоном то ли боли, то ли удовольствия. Одиночные слезинки бесконтрольно скатились с уголков глаз, пока Саске, не прекращая остервенело, истинно по-животному двигаться, вгрызался в плоть, раздирая клыками кожу до мяса, пачкая губы и подбородок в чужой упоительно солоноватой крови, которую пил, как воду, пока собственные пальцы оттягивали длинные шёлковые волосы. Удовольствие, жгучее, как острые специи, жалило плоть, мозг, руки, заставляя чуть ли не мычать от него с каждым глотком. Он пил, вылизывал укушенный участок, тёрся кончиком носа о чужую линию челюсти, мешая эту пронзительную ласку с болью, пока в какой-то момент наслаждение не ослепило настолько, что он зажмурился, содрогнувшись от ощущения сладкой судороги, охватившей их обоих почти одновременно.       Юноша сделал по инерции ещё несколько толчков, загоняя плоть, после чего остановился, наконец оторвавшись от чужого надплечья и стараясь отдышаться. Над ухом шумело чужое такое же сбитое дыхание, ставшие горячими руки мяли ставшую мокрой от пота одежду и шкуру на спине. Грудная клетка сдувалась и раздувалась, и через какое-то время Саске, облизнувшись, осторожно приник языком к травмированной коже, словно пытаясь зализать нанесённую рану. Не сказать, чтобы это было извинение, но…       После ослепительного напряжения настало всепоглощающее расслабление. Тела были подобны тетиве лука — до этого напряжённая и натянутая, она расслабилась после выстрела, и тлеющая похоть остыла, оставив чувство глубокого удовлетворения и необычайного, необычного, непривычного умиротворения…       Саске прикрыл глаза и почувствовал, как чужие руки переместились со спины на затылок. У него не было ни сил, ни желания препятствовать, огрызаться или убегать, злиться, расставлять границы. Он даже не задумался. В полумраке ночи, в окружении тёплого знакомого запаха, разбавленного ноткой приправ, пота и Леса, он на секунду почувствовал себя уютно, спокойно и тепло. Как в первый раз, украдкой ощутив запах Учихи, только теперь во много раз сильнее, стабильнее. Так, как не было уже очень давно…       Юноша сам не знал, почему глаза внезапно заслезились. Он будто нашёл нечто родное, чего так долго не доставало, и что он додумался обнаружить только сейчас.       Он обвил пальцами чужое локти и сильнее прижал чужие руки, словно заставляя продолжать гладить его по голове. Итачи не стал спорить. Для него всё уже встало на свои места, и он мог лишь с невидимой в темноте улыбкой ласкать чужую макушку, перебирая мягкие пряди, всё ещё чувствуя физическое единение. Ничего. Это не страшно, хах. Ещё немного времени, и они расцепятся… Как-нибудь.       Но уж точно не сейчас.

***

      Первое, что тронуло разум — прелый запах разогретой солнцем травы и кожи.       Саске потянул его носом и блаженно зажмурился, откидывая голову и подставляя лицо тёплому дневному воздуху. Тело было так приятно расслаблено, так разнежено, что не хотелось ничего, лишь застыть в вечности в подобном необычном состоянии… Однако через какое-то время он всё же открыл глаза. Лениво, неспешно, уже полностью чистым и лишённым сна взглядом уставившись куда-то наверх. Пёстрый ажур древесных листьев заслонял небо над головой, пролетали мимо бабочки, стрекозы и мотыльки. Юноша любил эту красоту.       Пару минут разглядывая чуть покачивающиеся от слабого, почти незаметного ветерка ветви, юноша всё же повернул голову, тут же уставившись на профиль Учихи. Это не вызвало удивления, и тем не менее воин чуть вскинул брови — было непривычно видеть мужчину так близко. Хотя, после вчерашнего это казалось не таким уж и невероятным.       Итачи спал, и Саске лишь через какое-то время понял, что заворожённо разглядывает его, наконец-то имея возможность не прятаться где-то за деревьями и не всматриваться в полумраке ночи. Солнце не касалось их напрямую благодаря листве, и поэтому Учиха ещё не проснулся — свет не бил в глаза, но хорошо освещал черты лица. Юноша, потянувшись, приподнялся на руках, принимая положение полусидя. Шкура, которой они укрылись в полусонном состоянии, сползла вниз, но это не беспокоило воина.       Саске вернул взгляд к Итачи, глядя на него с чуть большего расстояния. Было удивительным явлением то, насколько мирно тот выглядел во сне. Не безэмоционально, не холодно, не мило — мирно, спокойно, словно всё, что отягощало его жизнь прежде, более не имело смысла. Губы были чуть приоткрыты, и воздух с тихим шелестом опалял кожу руки младшего Учихи. Волосы совсем растрепались, и Саске, всё с тем же мягким умиротворением осторожно убрал тёмную прядку с чужой щеки, после чего убрал руку, но смотреть не перестал.       Без всяких сомнений, он не жалел о том, что произошло. Он жаждал этого, он получил это, и испытал немыслимое удовольствие.       Более того, ему бы хотелось повторения.       Взгляд мазнул по окровавленной коже, и юноша отстранёно подумал, что стоит приложить травы. Тут он погорячился конечно.       Он касается пальцами собственного подбородка и понимает, что сухая кровавая корочка осталась и на нём. Пустяки. Смыть ничего не стоит, а вот воспоминания будут греть голодное и ненасытное нутро ещё долго.       Опустив руку, Саске вновь скользит взглядом по чужому лицу и внезапно ловит порыв, который не в силах побороть. Наклонившись, он не спешит. Приглядывается, рассматривая россыпь мелких лучиков солнца на бледной гладкой коже, длинные и нехарактерные мужчине ресницы, морщинки под глазами, тонкую линию губ, после чего коротко вздыхает и прижимается к ним своими. Мягко и ненавязчиво — наконец-то он понял, как это делать, пусть и делал это, как любопытный щенок, а не взрослый человек.       Не прошло и нескольких минут, разбавляемых такими вот поцелуями, как зашевелился Учиха. Между бровей залегла привычная морщинка, и спустя пару мгновений воин встретился с сонным спокойным взглядом.       Итачи несколько секунд смотрел на него, а после, прикрыв глаза, чуть раскрыл губы и накрыл ладонью чужую макушку в трепетном жесте, продиктованном проснувшимися чувствами старшего брата. Саске вскинул брови, но тем не менее позволил это, обнаружив не притупленным страстью восприятием, что это было до одури нежно и непривычно, словно бы впервые вкушенная воздушная сладость. Он прикрыл глаза, несколько секунд терпя это, но после всё же выпрямился, тем самым стряхнув тёплую ладонь. За одну ночь послушным прирученными волчонком он становиться не собирался.       Учиха не стал спорить, опустив руку на живот и вздохнув. Несмотря на удовлетворение, внизу тело немного ломило, и мужчина с неким затруднением сел, чувствуя, как тут же отозвалась поясница. Пожалуй, всем тем людям, которые так самозабвенно отзывались о подобного рода времяпрепровождении, стоило предупреждать и о последствиях.       Однако терпеть дискомфорт было для него привычно, тем более, что скорее всего оно быстро пройдёт. Да и это более приемлемо, чем слабость и бессилие после пулевого ранения.       Саске следил за ним спокойным взглядом, а после зафиксировал на волосах. Прищурился. Вынул из копны листик.       Итачи обернулся, почувствовав это, а увидев, в чём дело, лишь как-то неопределённо посмотрел. Юноша не всматривался, его больше интересовал этот дурацкий наглый листик.       Он не шевельнулся, даже когда наёмник поднялся на ноги, но взгляд оторвал, успев оценить по достоинству красоту чужого тела, пока Учиха поднимал и надевал откинутые ранее в сторону хакама и поправлял хаори. Довольство тронуло взгляд, и Саске отбросил листочек в сторону, поднимаясь следом.       Первым делом они двинулись к реке. По пути не было сказано ни одного слова, но оно было и ненужно. Итачи приноравливался к неудобствам, отмечая, что постепенно ходить становится проще, а Саске просто шёл следом, как заворожённый. Или просто как кобель. Его братья будут ухахатываться.       Ноги скользили по ковру травы и мха. Лес покорно пропускал их, и вскоре в приятной слуху тишине, разрушаемой лишь редким карканьем откуда-то сверху, раздалось журчание воды. Это было чуть дальше того углубления, к которому они ходили в первый раз. Река здесь текла быстро, и солнце игриво сверкало в струях бежавшей по камушкам воды. Прибрежная поляна была залита светом, и Итачи чуть зажмурился, подставляя лицо тёплым солнечным лучам.       Без стеснения избавившись от одежды, он сложил её в стороне и зашёл в холодную воду, ощущая стадо мурашек от контраста температур, но тем не менее не спеша выбегать. Ладони тёрли кожу и смывали неприглядные следы ночи: кровь с раны, семя с бёдер. Учиха чуть морщился, когда потревоженный укус начинал припекать и болеть, но дальше этого не заходило. Зато без кровавых разводов тот выглядел гораздо менее страшно, чем когда он с ними походил на жертву волчьей охоты, которой перегрызли горло.       Обернувшись, он оглядел Саске и подозвал его ладонью.       Тот нахмурился, и во взгляд даже просочилось нечто сродни тому самому недоверию и презрению, что были в первое время, но тем не менее подошёл, присев у кромки воды на корточки. Резкое углубление русла позволило Учихе подойти вплотную, не покидая воды, после чего он зачерпнул немного воды и обхватил чужой подбородок, фиксируя его пальцами и принимаясь оттирать второй рукой от засохшей крови. Он явно не держал зла за укус, хоть это и было неожиданно, получить такой подарочек.       Саске сначала дёрнулся от холода воды и пальцев, но Итачи держал крепко, так что вскоре он смирился и даже расслабился, прикрыв глаза. Он даже не сразу поменял положение после того, как мужчины отпустил его.       Юноша сам себя не узнавал. Он словно погрузился в нектар умиротворения. Принятия.       Он принял Учиху.       Он принял человека.       Одного конкретного, но тем не менее…       Они вдвоём сейчас напоминали уединившуюся в горах пару, нашедшую себе логово и живущую в умиротворении и тепле друг с другом. Это было странно и непривычно, неестественно, но оттого не менее спокойно, не менее затягивающе. Саске и сам не понимал, как устал от вечной злобы, от вечной борьбы, и эта размеренная забота стала отдыхом для него.       Пока Итачи заканчивал омовение, юноша огляделся.       Птицы перекликались причудливой трелью с разных берегов то тут, то там, прохлада воды привлекала зверей — хищников и травоядных — и даже кадама, что появлялись и исчезали, бродили совсем близко в тенях крон. Они не боялись человека. Они не боялись Итачи. Лес тоже принял его, и Саске понял это.       Глупо бороться с тем, что прижилось даже к такой самостоятельной и ревнивой до собственной целостности системе. Что прижилось к тебе самому, прицепившись к твоей душе…       Саске смотрел куда-то в воду, взвешивая доводы сердца, чтобы принять решение. К тому моменту, как Итачи вышел из воды, выбор был сделан.             Юноша легко поднялся на ноги, выпрямившись, потянувшись и немного размявшись. Он посмотрел на горы, и взгляд его поддёрнулся некой мягкостью. Он отошёл в сторону, взобравшись на прибрежный камень — один из многих, из которых состоял весь берег, за исключением полян на подобие этой — и повернулся к одевающемуся Учихе. Тот, затянув пояс, поймал на себе этот взгляд и уставился в ответ, не совсем понимая той перемены, которая отчётливо заискрила между ними. Саске несколько мгновений пристально вглядывался, а после вдруг сорвался с места, ускальзывая и направляясь вверх по берегу. Итачи вскинул брови, но понял: зовёт.       Втянув носом свежий запах прохладной воды и пряный — нагретых камней, он, помедлив пару мгновений, лёгкой рысцой двинулся следом, позабыв обо всём на свете, даже о боли в пояснице, которую заглушило купание в морозной реке. Он повиновался этому странному порыву, безмолвному зову, и сердце заходилось в волнении.       Ступни то касались тёплого камня, то утопали в мягкой короткой траве, но он не сбавлял ритма. Белая шкура впереди была сроду маяку, она то появлялась среди камней и зелени, то исчезала, пусть и ненадолго. Саске не собирался давать догнать себя, но Итачи и не думал этого делать — он лишь следовал за ним, заворожённый этим неожиданным порывом. Юноша не оглядывался, обходя любые препятствия, щурясь от солнца и постепенно ускоряясь, рассекая яркие зелёные полянки, прибрежные впадины, овражки, ответвления ручьёв, но даже не глядя назад, он знал, что Итачи бежит за ним. Странная игра, в которой никто даже не успел придумать правила. Без единого слова, оклика или объяснения. Они просто бежали.       Они постепенно покинули прибрежную полосу, и лес, по кромке которого они бежали, также поредел. Саске увёл его в сторону горного хребта, ловко взбираясь наверх, время от времени словно со снисходительной насмешкой скашивая взгляд на человечишку. Мол, заберёшься ли, сумеешь ли?       И Итачи забирался, Итачи мог.       Чем выше они поднимались, тем больше энергии он получал, и тем трепетнее было чувство в груди — он догонял, догонял!       Пространства становилось всё меньше — тропы сужались, но они не сбавляли темпа. Итачи слышал, как внизу шелестело течение реки, её свежесть касалась оголённой кожи, и он прикрыл на мгновение глаза, втянув воздух и улыбнувшись, после чего ускорился, всё же вознамерившись догнать строптивого заигравшегося брата.       Саске понял это и, несмотря на дикую горную тропу, не располагающую к пробежкам, тоже принялся бежать быстрее. Непривычная улыбка-оскал очертила губы — он давно так не веселился, давно не стремился так от кого-то убежать, утереть нос, выиграть… Пусть это и лишь человечишка, которого он принял.       С разбегу он вскарабкался на высокий почти что отвесной выступ, в мгновение ока подтянувшись и оказавшись на верху, тем самым ускользнув из поля зрения Учихи. Нечестный ход по отношению к недавно пассивному партнёру.       Тот со смешком приостановился, но всё же взобрался следом, пусть и с задержкой на пару секунд, однако воина не оказалось на выступе. Две скалы здесь резко сужались, и оставался лишь узкий проход в теневой части горы. Через щель лился солнечный свет. Итачи, облизнув губы, на всякий случай огляделся, отдышался. Саске здесь точно не было, и мужчина, закатав рукава, осторожно протиснулся в щель, неспешно двигаясь между скал к свету. Камень тёрся о щёку, отдаваясь холодом, в нос ударил запах сырой свежести и мха. Сердце стучало в ожидании чего-то, и он сам даже не мог понять чего.       Как только узкий проход был преодолён, Итачи на секунду зажмурился от яркого света, ударившего в глаза. Накрыв глаза ладонью, подобно козырьку, он открыл их лишь когда под веками перестало жечь, и в тот же миг дыхание в зобу спёрло, и столь быстро стучащее сердце пропустило удар…       Перед ним предстала обратная, солнечная сторона горы — пологий высокий склон, что был целиком и полностью усеян ярчайшими цветами. Травы доходили до колен, ветер шелестел и игрался с ними, раскачивая головки ярких бутонов и колосьев, свободный как птица, он то усиливался, то ослабевал, взмывая ввысь и разгоняя облака, по габаритам сравнимые лишь с горами. Их тени полупрозрачным шлейфом падали на землю, небо пестрело от переливов белого света воздушной ваты и её тяжелой тени, чарующего глубокого синего оттенка… Это место… Оно казалось прекраснее всего, что видел здесь Итачи до этого. И то самое чувство необъятности, что тронуло его раньше, сейчас, казалось, полностью поглотило душу, тело, наполнив его таким несравнимым трепетом и восторгом, что он некоторое время и шевельнуться не смел. Именно здесь и сейчас Жизнь, дарованная Лесом земле, казалась невероятно великой и несравненно могущественной, здесь, среди моря цветов, когда отсюда даже вековые деревья кажутся спичками, когда ещё немного, и ты словно можешь коснуться облаков…       Саске стоял по колено в пёстрых красках метрах в тридцати от него, словно часть этой картины величия, этой картины жизни. Та самая искренность, которая горела в нём и его сердце.       Итачи перевёл на него взгляд лишь в самом конце, и в груди неожиданно тоскливо заныло, словно… Словно чешуя огрубевшей души отпала, поддавшись чувствам, поддавшись ощущению, будто не было стольких лет, и сейчас они лишь два брата, что были невероятно близки, что необъятно любили друг друга…       Он и Саске, который стал частью Леса, и в котором плещется и цветёт та же Жизнь, что и во всём, что он видит сейчас. Саске — часть того огромного и единого организма, той великой силы, её дитя… и он — отречённый, погубленный жизнью скитальца и наёмника, потерявший возможность заполучить тот же дар, что и младший брат…       Слёзы зажгли глаза — Итачи впервые почувствовал нечто нестерпимо острое, болезненное, но вместе с тем невероятно прекрасное… Он почувствовал единство. Он почувствовал, что его родной и давно забытый дом принял его окончательно, ведь даже Саске, истинное дитя Леса, его горячая жила преданности, любви и чистоты, что была предназначена лишь этому самому Лесу, наконец принял его… Иначе не привёл бы сюда.       Втянув свежий запах поля, прикрыв глаза от ласкающего лицо и шею ветра, Итачи шагнул навстречу, через цветочное убранство горного склона. Свежие и живые бутончики словно с любопытством касались его ног, и он не удержался от того, чтобы огладить лепестки нежно-розовой космеи. Однако он не стал задерживаться, остановившись лишь тогда, когда между ним и Саске оказалось не более пяти шагов.       Тот смотрел ему в глаза, и Учиха понял, что ненависть, постоянно тлеющая там раньше, даже в тех красных всполохах вчера вечером, исчезла окончательно. Саске молчал, однако через какое-то время он отвёл взгляд и повернулся полубоком, тоже смотря вперёд, на прекрасный ветреный склон, на раскачивающиеся цветы, на горизонт…       — Все считают озеро Лесного Бога священным. Я тоже…- начал он и втянул полной грудью прохладный воздух. — но если озеро — сердце Леса, то я считаю это место его душой.       Итачи какое-то время не сводил взгляда с непривычно спокойного профиля брата, а после вернул свой взор на просторы, смотря туда же, куда и он. Слабая и отчасти грустная улыбка коснулась его губ.       — Думаю, только здесь и можно осознать, насколько существо крохотное по сравнению с природой… — Печаль в улыбке стала ярче. — Странно, что ты показал мне его.       Саске фыркнул.       — Я сам не знаю, зачем это сделал. Ты пусть и человек, но отличаешься от остальных, и…- было видно, насколько ему с трудом давались последующие слова. -…Лес принял тебя. Словно семью. Я не могу этого понять, потому что ты человек, а люди всегда враждовали с этим местом, но… Раз за разом всё здесь проявляло к тебе снисходительность. Тебя защитил я, тебя исцелил Лесной Бог, тебя оставила здесь мать… Не верится, что я говорю это, но… — Саске повернулся обратно к Учихе, взирая на него с упрямством и некоторым внутренним смятением. — ты действительно не такой уж и выродок, раз уж…       Он внезапно осёкся, и Итачи заметил, как мазнула по его щекам краска. Сам он даже не знал, дышит ли — всё было как через толщу ваты, нереально, невообразимо, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Словно приятный сон, настолько приятный, что больно, ведь ты понимаешь, что в реальности так никогда не будет.       Саске отвёл глаза, хмурясь в смятении.       Будь честен.       Будь честен.       Будь честен.       Будь честен, чёрт подери! Не пристало воину бояться самого себя, своих желаний, тем более уже исполненных!       Глубоко втянув воздух, словно набираясь решимости, он вернул взгляд на чужое лицо, но неожиданно забыл обо всём, что хотел сделать.       Саске уже видел это. Нечто подобное. Ещё в первые дни знакомства, когда наёмник только-только сошёл с порога смерти в священном озере… Нечто в незнакомых угольно чёрных глазах, от чего язык словно немел, оно теперь было ярче, пронзительнее.       Кто бы что ни говорил, но живых существ объединяет нечто больше, чем просто схожее жизненное строение, функции. Живые существа на то и живые, чтобы уметь испытывать радость, печаль, злобу, обиду, и эту тоску в чужих глазах смог ощутить даже тот, кто никогда не умел читать людей. Она резала глаза до слёз, и Учиха отступил на несколько шагов, опустив голову и проморгавшись, чтобы согнать пелену, а когда понял, что не получилось, попытался стереть рукой.       Он не смел мечтать о подобном даже в самом прекрасном сне…       И пусть даже Саске явно испытывал к нему не любовь, пусть не помнил в нём брата… он не ненавидел его, он принял его…       Внезапно запястье обхватили чужие пальцы, сухие и горячие, что особенно чувствовалось на контрасте с обволакивающим свежим ветром.       Саске потянул его руку на себя, и спустя мгновение Итачи ощутил прикосновение чужих губ. Не то, любознательное, не то, изучающее, не то, грубое или даже просто ласковое — это было нечто иное. Оно было полно той искренности. Оно было чистым, и Итачи ощутил, что сейчас он прикоснулся к чему-то большему, чем просто телу, губам, как ночью. Он прикоснулся к чужой душе.       Широкие горячие ладони накрыли его щёки, влажные и солёные, и Итачи прикрыл глаза. Он сам не понял, что улыбнулся. Его руки медленно обвили чужое подтянутое тело, и мужчина, чуть отстранившись от губ и тем самым вынудив убрать ладони с щёк, опустил голову на чужое плечо, впервые обнимая брата. Это не та физическая близость, которую они испытали.       — Это люди называют объятиями…       Шепнул он и слабо рассмеялся, всё ещё чувствуя, как соль горчит на губах.       Чужие руки дрогнули…       И обняли его в ответ.