Тепло твоего сердца

      Кира проснулась от тонкого, наглого лучика света, что пробился сквозь щель между шторами и без стука упал ей прямо на лицо. Она морщилась, медленно приходя в себя, но двигаться не спешила — слишком уютно было в этой хрупкой тишине.       Она слушала, как дышит рядом мужчина. Медленно, размеренно, почти успокаивающе. Слушала, как под кожей гулко бьётся сердце, как поднимается и опускается широкая грудь, будто дышит сама комната.       Дэрил был рядом. Тёплый, живой, настоящий.       Особенный.       Во-первых — красивый. Невероятно красивый.       Волосы цвета жженой карамели, острые черты лица и голубые, оттенка неба в солнечный день, глаза, прикрытые ресницами. Они очаровали еще после первого удара ему прямо в нос. Тонкая полоса губы, слегка обветренных под гнетом морозного ветра, имели собственную гравитацию.       Во-вторых — он был умен, смел и чертовски расчётлив. Думал не только инстинктом, но и холодной логикой, а действовал, как зверь — быстро, точно, бесстрашно.       Он был, как она. Тот же дикий сплав раненой силы и упрямства. Поэтому они понимали друг друга с полуслова, а иногда — даже без слов.       Кира лежала на тонком матрасе, в крохотной бывшей гардеробной, где когда-то, наверное, висели дорогие пальто, а теперь пахло лишь пылью и древесиной. И впервые за долгое, очень долгое время ей казалось, что она счастлива.       На губах доктора всплыла улыбка. Она представила, какой могла бы быть их встреча в том - прошлом мире. Когда она беспробудно пила, шатаясь по барам. Познакомилась бы через его братца, который, скорее всего, мог толкнуть ей дури. Или же это было бы на работе?       В фантазии всплыло его коленное драками, в юношестве, тело. Синяки на коже. Диксон лежал бы на носилках, в ярком свете ламп, маленькой машины. Вопящий, что не будет называть персональные данные, пахнущий спиртным и дизелем от байка. Она бы вскочила с сидения, уводя помощника за свою спину, схватив его за ворот, и хорошо приложив о носилки, чтобы протрезвел. Потом вышвырнула бы из своей машины.       Искал бы он ее тогда? Спросил бы номер телефона или почтовый индекс? Смеялись бы они с Полом, находя под дверью одинокие цветы, наполненные глубоким смыслом или белку, что он подбил и уже добродушно освежевал? Гуляли бы они под ночным небом где-то в глуши, деля одну сигарету на двоих?       Возможно, тогда... До всего этого... Ее еще можно было вернуть. Раздуть огниво, чтобы оно вновь было жизнью.       Купили бы они пикап и отправились в долгое путешествие по стране? Она бы смогла его завлечь на тренировки, чтобы гасить юною спесь Дэрила?       Они бы точно не смогли жить, той обычной, жизнью пар. Красивый, но скромный домик в пригороде, собака - золотистый ретривер и светские беседы в высшем свете. Диксон никогда бы не надел деловой костюм. А если бы у них была свадьба?       Мысли зашли слишком далеко, и Кира неровно выдохнула, сгоняя их проч.       Сейчас, не тогда. А сейчас... С ней было реальным спать, но не любить.       Дэрил был первым мужчиной в её жизни. Не в смысле «первым» вообще — у неё были встречи, свидания, глупые попытки казаться нормальной. Но всё то было мимолётно, пусто.       Однажды, уже после возвращения с войны, она не сказала Полу, что вернулась. Просто исчезла. Заперлась в своей пустой квартире — с мёртвым светом лампы, с запахом старого пылящегося виски, который когда-то пил отец. Выпила прямо из горла, как воду, будто пытаясь залить в себе дыру.       А потом — морфий.       Достать было легко. Слишком легко.       Работа в медицине — проклятие и спасение одновременно. Можно было просто списать пару ампул, набрать шприц, положить в карман, и никто не спросит. Морфий, фентанил, диазепам — всё, что отключает, всё, что убивает память хоть на пару часов.              Она даже не помнила, когда стала считать дозы не в миллилитрах, а в часах, на которые хватит забыться.       Через неделю такого "лечения" она оказалась в клубе. Музыка била прямо в череп, тела мелькали, лица сливались в пятна. Помнила только, как текли слёзы — горячие, солёные, бессмысленные. Как парень, пахнущий потом и сигаретами, прижимал её к стене, целовал, будто хотел стереть с лица всё, что в ней жило. Как доставал презервативы, оставляя один — и просто исчез.       А потом — резкий удар, не то по телу, не то по сознанию.       На долю секунды мозг прояснился, и стало так отвратительно, так стыдно, что хотелось содрать с себя кожу.       Она плакала навзрыд — не от страха, не от боли, а от собственного отвращения. От того, во что превратилась.       Смерти друзей, отца, крики, запах крови и гари — всё это жило в ней, гнило, как рана, которую нельзя зашить.       И когда боль становилась невыносимой, Кира просто… выключалась.       Морфий — обезболивающее для души. Только побочный эффект у него — разложение изнутри.       Она смеялась сквозь слёзы, когда падала на пол, а потом её выворачивало наизнанку. Человеком, который залепил ей по лицу был Ровиа.       Она сразу поняла, почему он называется Иисусом. Ведь он был тем, кто спас, кто принял ее без остатка. Терпя избиения, переломы, позволяя вымещать на себе все, что было возможным. Связывал руки, когда ломки становились невыносимыми. Кормил с ложки, а после засыпал рядом, убаюкивая. Именно Пол видел эту уродливую, без романтизации, картину, когда после очередных судорог, он относил ее в ванну, чтобы снять боль с мышц, смыть блевотину.       Ровиа расчесывал спутанные волосы, напоминал, что нужно менять прокладки в месячные. И в этом никогда не было ничего отвратительно любовного. Лишь родственная связь, которая началась еще с пеленок, когда их мамы дружили. Они были, не кровными, но братом и сестрой.       Но тогда он не убежал, он остался, и прошел все круги нестерпимого ада. Вместе. Потому что сам не знал, как иначе. Потому что его "рыжая", всегда была его. Без масок и лестных дружеских иллюзий.       Он вернул ее, пусть и осколки. Упорным трудом, медитациями. Отвел на восточные единоборства, которые заперли неистового зверя в рамки дисциплины, где за каждую провинность или колкое словно, девушка бесцеремонно получала по хребту, голове или рукам, если успеет сблокировать.       Он спас её тело. Но душу спасти тогда уже не смог.       Трудность дыхания, от тяжести воспоминаний, заставила ее протрезветь. Она привстала. Движения — автоматические, словно чужие. Натянула одежду, застегнула куртку наугад, не разбирая, где пуговица, где петля.       Холод ударил в лицо, когда она вышла наружу. Снег под ногами заскрипел, воздух был свежим, прозрачным, почти болезненно чистым после тесноты комнаты. Кира шагала быстро, не давая себе времени думать.       Каждый шаг — как глоток ледяной воды, каждый вдох — как ожог.       Она шла к конюшне.       Схватила первое попавшееся седло. которое должно подходить по размеру. Провела по коже ладонью. Холодная, скрипящая от мороза.       Да, именно сейчас. Именно этот момент — лучший из возможных, чтобы наконец сделать то, что обещала в первый день. Не откладывать. Не оправдываться перед собой. Просто — исполнить.       В конюшне пахло сеном, металлом и конским навозом. Тишина дышала густо, только где-то в дальнем стойле тихо переминался Кордеро.       Кира глубоко вдохнула и, сжимая ремни седла, шагнула вперёд.       В конюшне её встретил тяжёлый, почти демонический хрип и глаза лошади — налитые кровью, тёмные, подозрительные. Кордеро стоял, как гора, вся его мощь была в каждой жиле; в его взгляде не было покорности, только вызов.       Кира сжала трензель, и слова вышли ровно и жёстко, как удар:       - Тебе ничего не остаётся — только принять свою судьбу и меня.       Впихнув железо в его рот, она почувствовала, как мир сжимается до одного момента.       Конь рванул, высоко поднял голову и завыл так, что стенки конюшни отозвались глухим эхом. Она шлепнула по шее — старая привычка, которая должна была заставить животное смолчать — и получила в ответ удар задним копытом в ляжку. Боль взорвалась, белесая и острая, но Кира не отскочила, прощупала кость, которая была целой, ухватила стек со стены, размотала верёвку и со свистом ударила по крупу. Ржание рвалось из горла лошади, как протест, как вызов.       - Не ждал? Я с тобой сюсюкаться не буду! Знай свое место!       Эта было не про контроль — она была про столкновение двух миров: человеческого и животного. Кордеро не был зверем, которого можно было сломать за минуту. Он был памятью полей и бегства, он хранил в себе свободу и силу. Каждый его удар копытом, каждый бросок головы отзывались в теле Кири старыми шрамами.       Она отвечала не только шлепками и ударами, но и голосом — низким, ровным, отрезвляющим:       - Дебил, если не подчинишься - станешь ужином.       Он снова рванул. В этот раз кулак Кири, держась за подпругу, вывернулся, и она, стиснув зубы, почувствовала, как ткань кожи врезается в ладони, как под пальцами дрожит живот животного. Кордеро пытался — и это было ясно — выбить её с равновесия, вернуть свою дикую территорию. Он пытался найти слабину.       Она больше не била из чистой ярости: удары стали точными хлопками, выверенными; голос — мягче, но непреклонней.       С детства в ней искоренили слабость. Война научила терпеть боль, пока видишь цель       Слёзы побежали сами собой — не от боли только, а от той обжигающей усталости, что копилась годами. Она вытерла их рукавом и шагнула вплотную, вскинула ногу в стремено, не дожидаясь, пока Кордеро снова дернется. Сердце скакнуло. Животное почувствовало вес, сжалось, и мир на миг застыл: дыхание лошади уперлось в её щеки; его горячее тело дышало в такт её собственному.       Слёзы текли по её лицу горячими дорожками, смешиваясь с потом и пылью. Боль в ноге и в груди сливались в один невыносимый узел — физическую и душевную, неразделимую. Кира медленно сползла вдоль холодной каменной стены, будто внутри что-то оборвалось, и она просто не смогла больше стоять. Плечи вздрагивали, дыхание рвалось на короткие всхлипы.       Она закрыла лицо ладонями, прижимая пальцы к глазам, стараясь удержать внутри всё то, что выплескивалось — злость, стыд, бессилие. Плакала молча, сдавленно, чтобы не услышал никто. Мир вокруг был тих, глух — редкие шаги, далёкие голоса рабочих, утренний звон железа.       Несколько минут — и дыхание выровнялось. Кира вытерла лицо, растерев влагу, будто пыталась стереть тени прошлого, что опять скребли. Потом глубоко вдохнула, выпрямилась. Хромая, но твёрдо, она направилась к складу.       — Доброе утро, Кира, — произнёс Эрл, выходя из кузницы и встряхивая руки от угольной пыли. — Ты как будто с дьяволом дралась. Что случилось?       Она даже не обернулась, лишь коротко бросила через плечо, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и спокойно:       — Через пять минут узнаешь.       Эрл нахмурился, но промолчал.       Кира взяла две моркови, разломала их пополам, потом ещё — на мелкие, неровные кусочки. Ладони дрожали. Распихала по карманам куртки угощение, проверила застёжки и направилась обратно к конюшне.       Кира сцепила зубы.       — Ты у меня сегодня оторвёшься! — прокричала, когда развязывала повод и тащила Кордеро на свет, в вымерзшее поле. Лошадь отвечала на её власть свирепым блеском в глазах, каждой мышцей сопротивляясь подчиниться.       Она зашла с ним в загон и, не теряя ни секунды, сунула ногу в стремя. Но едва подтянулась, как животное, будто взбеленилось электричеством, подпрыгнуло под ней и выбросило. Кира полетела, ударившись о ледяную землю. Холодный ветер врезался в лицо, поясница застонала от удара, по телу прошла цепь огненных искр. Она недовольно выругалась, сдавленно рыча и прижимая ладонь к спине, чтобы унять острую боль.       — Значит, будем иначе, — пробормотала она себе под нос и полезла на ступеньки. На возвышенность у обледенелого пятака, она снова попыталась влезть на Кордеро. Конь почувствовал её дыхание, запах решимости, и в тот же момент начал подкидывать ноги, брыкаться, мотать головой. Кира вновь оказалась на земле, пару секунд лежит не двигаясь, искры-звездочки мерцают на сером полотне неба.

«- Долго еще лежать будешь? — над девушкой нависает черная голова учителя, закрывая телом палящие лучи палящего солнца. — От того, что ты лежишь, ничего не поменяется. Лошадь слушаться лучше не станет, как и ты не научишься ездить верхом.

— Может это просто не мое… — прикрыв глаза, она не хочет показывать свои слезящиеся глаза. Боль острыми иглами пронизывает все тело, сковывая и лишая желания двигаться.

— Быстро встала и села в седло. Соберись! Ну, упала и упала, кости целы и хорошо. Это не то место, где можно давать слабину. Лошади это чувствуют. Ну… Они понимают, когда можно из тебя веревки вить. «Я буду есть траву сколько захочу.» «А! С тобой можно брыкаться? Значит ездить ты на мне не будешь.» — размышляла тренер, объясняя психологию животных. — Они делают ровно столько, сколько ты им позволяешь.

— Может не обязательно меня было сажать на самую конченную кобылу, едва я научилась рысить. — женщина смеется, протягивая руку, чтобы помочь встать, которую рыжая принимает с вырвавшимся скрипом и охом.

— Вы боретесь за лидерство в звании конченных, поэтому идеально подходите друг другу. И вообще! А как ты собралась учиться? Перинку тебе подстелить? Подушечки взбить?

— Вообще не помешало бы…»

      — Билли, можешь, пожалуйста, подержать за узду? — устало спросила Кира, всё так же раскинувшись звездой на замёрзшей земле.       — Эм… да, конечно. А с тобой всё в порядке? — мужчина, что до этого просто наблюдал, перелез через прутья загона, осторожно подошёл и протянул ей руку.       — Да. Всё просто отлично. — голос прозвучал сдержанно, но в нём звенело раздражение. Кира поднялась на ноги, стараясь не выдать хромоту, и, собрав остатки решимости, подошла к Кордеро. Тот, почуяв её приближение, прижал уши к шее и дёрнул головой, будто готовясь к новой атаке.       — Я тебя не боюсь, если тебе это интересно, — холодно сказала она, ловко ухватив коня под уздой, кривя ему рот. — Можешь злиться сколько хочешь, мне всё равно. — Подведя его ближе к Билли и деревянной платформе, она добавила, глядя на мужчину с мрачным обречением:       — Держи крепче. Мне главное — залезть. А там уже будь что будет.       - Может не надо это тебе? - с опаской тянет мужчина, но доктор ничего не отвечает.       — Ну что же… дубль третий, засранец ты мохнатый, — пробормотала Кира, и, собрав волю в кулак, в одно слитное движение, запрыгивая в седло.       Кордеро взвился на дыбы с резким, утробным ржанием, рванулся вперёд, вырвавшись из рук Билли, который едва не полетел следом. Кира вцепилась в гриву, так что казалось, цепляется за лезвие.       — Спасибо! — крикнула рыжая на автомате, но голос вышел слишком громким — так, что разнёсся на пол-общины. В следующее мгновение начался хаос.       Конь, обезумев от собственной ярости и страха, начал прыгать на месте, подбрасывая её вверх, хотел выбить из седла силой. Кира держалась обеими руками за луку, ноги вцепились в стремена так, что мышцы начали гореть. Сердце стучало в ушах, дыхание рвалось — но она не собиралась сдаваться.       — Давай! — заорала она, сдерживая слёзы, ударив его пятками в бока. — Ну же, пошёл!       Лошадь сорвалась в галоп, резкий рывок чуть не вырвал её из седла. Ветер хлестал по лицу, снег летел в глаза. Тот рванул в сторону, потом резко остановился, словно пытаясь сбросить её через голову. Кира наклонилась вперёд, ухватившись за поводья.       — Не на того напал! — прохрипела она, хлеща его стеком. - Скоро ты выдохнешься, и станешь моим.       Конь рванул влево, потом вправо, как сумасшедший, и врезался боком в ограждение. Удар пришёлся ей в бедро — резкая боль прострелила до самой поясницы, но Кира только сильнее стиснула зубы.       — Ах ты, сукин сын… — прошипела она, и снова ударила.       Кордеро поднялся на дыбы, закричал — словно зверь, выпущенный из ада, — и тут же упал на бок, придавив её ногу. Воздух вырвался из груди, перед глазами поплыли звёзды. Он поднялся вновь на ноги, словно удивленный тем, что всадница осталась на его спине и замер.       Девушка с трудом выдохнула и, не в силах больше кричать, глухо сказала:       — Ну давай же… устал? Я тоже. Может, тогда будем дружить? - рука нырнула в карман, выудив морковь. - Я просто хочу чтобы ты жил...       Лошадь развернула уши, прислушиваясь к шороху одежды, и с упоением приняла угощение.       Доктор ударила его по бокам, посылая в шаг.       Запыхавшийся конь, весь в мыле и грязи, топчет копытом о морозную землю. Опускает голову и... Идет. Шумно выдыхая пар из ноздрей, показывая что он не сдался, что он еще поборется, просто поддался на сегодня, и то лишь, потому что устал и за морковку можно простить один раз...       — Молодец… — прошептала Кира, чувствуя, как горят глаза. Слёзы снова побежали по щекам, но теперь — от облегчения.       Она достала из кармана еще один кусочек лакомства и протянула его. Конь повернул голову, понюхал — и осторожно взял угощение губами.       — Вот так… умница. — её голос дрожал. - Со мной всегда можно договорится.       Когда она чуть потянула повод, Кордеро послушно перешёл на рысь — неровную, рваную, но всё же рысь. Шаг за шагом, движение за движением, они нашли общий ритм. И где-то в этом ритме, между болью, злостью и упрямством, появилось первое настоящее доверие.

***

      Остановив лошадь, Кира тяжело выдохнула — холодный воздух вырвался облаком пара, и на мгновение всё стихло. Кордеро стоял спокойно, лишь изредка переступая копытами по рыхлой, вспаханной им же, земле. Девушка, чувствуя, как дрожит все тело от боли, от усталости, перекинула ногу через седло и спрыгнула.       Но стоило носку коснуться земли, как под подошвой предательски провернулся ком грязи. Вес тела ушёл вбок — и Кира, не успев сгруппироваться, с громким шлепком грохнулась на землю, прямо на уже многострадальную пятую точку.       — А-а-а… твою ж… мать… — сквозь зубы выдохнула она, хватаясь за колено, чувствуя, как внутри снова что-то хрустнуло.       — Опять? — закричал Иисус.       Иисус с Дэрилом рванули к ней, будто сработал один и тот же инстинкт. Диксон оказался за спиной, подставив плечо, чтобы Кира могла опереться, хоть и не понимал для чего, а Пол, действуя хладнокровно и точно профессиональный травматолог, уже присел рядом.       — Не двигайся, — коротко сказал он, осматривая ногу. — Колено опять вышло. Сейчас...       Прежде чем она успела возразить, его руки уверенно легли под пятку, плавно выпрямляя ногу, и через секунду послышался громкий, мерзкий щелчок.       — А-а-а! — воздух вырвался из её груди вместе с жалобным стоном. — Твою мать…       Кира откинулась назад, упираясь в грудь Дэрила, который держал её. Взгляд затуманенный болью.       — Сколько можно, а? — процедила она с явной обидой, переводя дыхание, — Как будто я не человек!       — Тебе надо в лазарет, — сказал Дэрил, напряжённо следя за выражением её лица.       — Ага. Прямо сейчас брошу всё и пойду в отпуск, на Мальдивы, — выдохнула Кира с сарказмом, морщась от боли.       Она с трудом поднялась, оттолкнув руки помощи, ноги дрожали, но взгляд был упрямый, не дающий шанса жалости пробиться наружу. Подошла к Кордеро, который уже не выглядел свирепым. Его карие глаза — огромные, глубокие — казались почти виноватыми. Он спокойно стоял, опустив голову, и тёплый пар из ноздрей мягко касался её руки.       Кира достала из кармана кусок моркови и протянула ему на раскрытой ладони. Конь осторожно взял лакомство, едва касаясь губами её пальцев.       — Молодец, — сказала она тихо, глядя ему в глаза. — Пошли, Кордеро.

***

      — Чёрт, — простонала Кира, стягивая куртку. Она резко втянула воздух сквозь зубы, чувствуя, как боль кольнула где-то... Везде.       — Давай, я помогу, — тихо сказал Дэрил, опускаясь рядом. Осторожно взял край её майки, будто тронуть лишний раз — значит разбить хрупкое стекло. Поднял ткань вверх, и его лицо потемнело. — Ох... — выдох вырвался сам собой. — Твою мать...       Кира усмехнулась, как человек, для которого боль стала почти привычным аксессуаром, и молча спустила штаны.       — Твою мать, — выругался Диксон, увидев тёмно-синее пятно, расползшееся по обеим ногам. Цвет переходил из густого индиго в болезненно-жёлтый, будто чьи-то грубые руки оставили на коже отпечатки недавнего ада. — Подожди. У меня где-то мазь.       — Плевать, — тихо бросила она, ложась на матрас и прикрывая глаза локтем.       Но он не послушал. Уже через секунду прохладные пальцы касались её бедра, втирая пахнущую эвкалиптом смесь. Его прикосновения были осторожны, почти робки — не любовника, а человека, который боится причинить ещё больше боли.       — Так лучше, — пробормотал он. — Должно быстрее пройти. А часто у тебя колени выскакивают?       — Не то чтобы, — попыталась она отмахнуться, но Дэрил упрямо продолжал.       — А бандажи?       — Не помогают.       — Почему у тебя так?       — Неудачно покаталась на лыжах, — сухо ответила Кира, и в её голосе сквознула натянутая усмешка.       Диксон кивнул, придвинулся ближе, так близко, что между ними осталось всего дыхание. Кира хотела отпрянуть, потому что не считала, что это лучшее время для тренировок в постели, но его взгляд был не таким, как раньше: не жадный, не жгучий. Там было что-то иное — тёплое, тихое, почти священное.       — Болит? — спросил он негромко.       — Да, — честно ответила доктор.       Дэрил наклонился и легко коснулся губами её лба. От этого прикосновения по телу Киры прошла дрожь, будто изнутри растеклась волна горячей лавы, выжигая всё, кроме этого мгновения.       — Иди ко мне, — сказал он.       Он лёг рядом и потянул девушку к себе, осторожно, будто боялся сломать. Обнял крепко, уверенно, и прижал к своей груди, где ровно и сильно билось сердце.       Кира позволила себе расслабиться. Тело стало мягким, послушным — словно таяло от тепла его рук. Она дышала прерывисто, пытаясь не расплакаться. Внутри всё гудело — боль, усталость, воспоминания. Всё смешалось в тугой, душный ком, давивший на ребра.       Но Дэрил молчал, просто гладил её по волосам, иногда чуть сжимая в объятиях. Его ладонь была горячей, тяжёлой и надёжной — последней связью с реальностью, за которую она могла уцепиться.