Тепло твоего сердца

      Она бежала.       Бежала, будто за ней гналась сама смерть — не та, с косой и пустыми глазницами, а другая, настоящая, живая. Та, что знала моё имя и шептала его, маня пальцем.       Отвратительно бело-красная машина неотложной помощи, тошнотворно-зеленый брезент военного госпиталя, стальной хирургический стол, скальпель, белые бинты, коричневый йод, красная кровь. Слишком много крови.       Воздух рвал лёгкие, кровь стучала в висках, а под ногами мелькали образы — не пейзажи, не дороги, а воспоминания. Люди, которые навсегда оставались лишь образами, ее опытом, являясь призраками в рассказах - изуродованное тело отца в предсмертной агонии, молодой полицейский, пожилые люди... Холод утюжков в ее ладонях и крик: "Разряд!"       И Кире удалось. Она унеслась, скрылась от костлявой. Заключила новую сделку, став жнецом, лишь несущем погибель. Столько лет она пряталась и от самой себя. Избегая рыдающее отражение в зеркалах и витринах, с раздирающим криком: "Остановись! Ты не права!"       И вот впервые за долгое время, она увидела себя в искажении металлического стола со скальпелем и иглой, а не с оружием.       Момент истины настиг её внезапно, без предупреждения, выстрелом из темноты, напрямую из ее прошлого. Мгновение всегда приходит, когда меньше всего ждёшь. Не человек выбирает время. Время выбирает человека.       Кира столько лет глядела правде в лицо, стараясь отмахнуться, закрыться, притвориться, что не узнаёт её. Она отталкивала её, как надоедливую тень минувших дней, как назойливую боль, что никак не хочет стихнуть. Но правда не уходит. Она ждёт. Терпеливо, холодно, почти с любовью.       А теперь — настигла. Прижала к стене, схватила за горло, заставила встретить взгляд. Шёпот из глубины сознания был почти физическим, горячим, ледяным, реальным: «Ты знаешь, кто ты».       Эти слова разрезали её изнутри, как скальпель, отсекая всё лишнее — ложь, страх, притворство.       Она пыталась сопротивляться. Хотела вновь убежать, скрыться за привычной маской безразличия, снова стать кем-то другим — солдатом, убийцей, беглянкой. Но не смогла.       Судьба, безжалостная, словно безмолвное небо, ставшее свидетелем всего тянуло в ту самую степь, куда она идти не хотела. Туда, где начинается и кончается всё. Где остаётся только ты и твоя сущность.       Веки дрогнули, и распахнулись. Доктор резко открывает глаза и воспоминания прошедшего дня захлестывают ее, как вода на палубе корабля - холодно, отрезвляя.       Диксон лежал на кровати рядом. Без сознания, но такой теплый и дышащий. Размеренный писк монитора, отбивающий ритм его сердца, как колыбельная для воспаленного разума.       - Тихо-тихо! - подлетела Энид, хватая спасительницу за плечи, после того, как тело резко рвется проверить пульс. - Все хорошо.       Не веря, сапфировые глаза мечутся по пространству без возможности сконцентрироваться на чем-то из-за головокружения и тошноты.       - Мне надо... - на рефлексах движется рыжая.       Пальцы, трясущиеся, застылые откидывают покрывало с бедра Диксона.       - Доктор, я наложила повязки, промыла рану. Состояние стабильное, но Дэрил не приходил в себя. - Энид находит взгляд медика, и впервые ее голос дрожит, - С возвращением, Кира.       Женские теплые руки сгребают девушку в охапку, раздается тонкий всхлип прямо над ухом. Пальцы зарываются в рыжие, все еще грязные пряди, крепко стягивая их на затылке, стремительно возвращая в реальность.       - Я... Противовоспалительные, антибиотики... - шепчет она, как мантру, как то, что давно въелось куда-то в подкорку мозга, - Я наверное переборщила с дозировками вчера.       - Ты молодец. Молодец! - гладят ее руки, - Поешь, ты должна. Я заварю тебе чай!       - Нужен кофе. Очень сладкий. Пожалуйста...       - Сейчас. Сейчас-сейчас! Тэмми сварила для тебя говяжий суп...       

***

      Сумерки накрывали Хилтоп, словно мягкое покрывало из холода и сна. Воздух был неподвижен, даже ветер затаился, как будто сам поселок боялся сделать лишний вздох. Вечер сползал с крыш, смешиваясь с дымом и запахом хвои. Тишина сегодня казалась особенной — не спокойной, а густой, тревожной, как перед бурей. Застывшим безмолвием в священном трепетании.       — Нужно послать несколько человек на подмогу Королевству…       Дверь кабинета распахнулась с гулким ударом — без стука, без паузы. Иисус и начальник охраны одновременно вздрогнули, их удивленные взгляды встретились, а затем уставились на рыжий, слишком бледный силуэт, на коже которой померкло даже созвездие веснушек.       На миг ей даже стало почти весело — странное, горькое веселье, похожее на то, что испытываешь перед прыжком в пропасть. Судьба сама подала знак, совершенно случайно приведя ее в кабинет друга.       — Я выдвигаюсь сейчас, — сказала она коротко - это уже решено, словно все слова уже были произнесены внутри неё задолго до этого момента.       — Нет! — Пол поднялся резко, в его голосе звенела боль. — Ты должна быть здесь, Кира!       — Я ухожу, — отрезала она, даже не посмотрев на него.       — Постой! Так нельзя! — он шагнул вперёд, но она уже захлопнула дверь, звук дерева прокатился по коридору, как выстрел. - Стой!       Ветер бил в лицо, когда доктор неровно пересекала двор, направляясь к конюшням. Но тяжелые шаги Ровиа не отставали.       — Стой! Кира, прошу! — в голосе Иисуса не было строгости — только отчаяние и мольба.       — Пол, я поеду сейчас, — твёрдо произнесла Кира, и в её голосе зазвенел металл. — Мне плевать, что ты скажешь. Ты главный здесь, но не надо мной. Отойди… пока я тебя не заставила.       В лижущей ее фигуре темноте, девушка выглядела ужасно. Бледнее чистого снега, а впалые скулы и черные круги под глазами делали ее лицо бешено-болезненным.       В его глазах мелькнула знакомая боль — усталость, понимание, смирение. Он знал эту женщину. Знал, что когда её сердце принимает решение — его не остановить.       — Кира… — тихо сказал он, почти шепотом.       — Мне это нужно, — голос её стал мягче, но не дрожал. — Пойми, Пол. Мне нужно это сделать. Дэрил стабилен. Должен скоро прийти в себя.              В его груди больно сжалось. Это была чума тех, кто знал ответственность за лишний вдох других людей - думать о других, а не о себе. Доктору было нужно отлежаться, но он понимал, что она не сможет.       Ровиа шагнул ближе и просто заключил её в объятия. Без слов, без просьб. Как будто обнимал того, кто уже уходит — не навсегда, но навсегда меняясь.       — Бери любую лошадь, припасы… что нужно. Только… возвращайся. И будь осторожна, ладно? — его слова дрожали, будто это молитва.       Она кивнула, не встречаясь взглядом.       — Конечно. Со мной ничего не случится. — улыбка сорвалась с её губ, сухая, почти горькая.       Фигура задвигалась по конюшне, собирая экипировку - уздечку, седло, вальтрап. А затем неровно, но уверенным шагом направился к дальнему боксу, где хрипел сам апокалипсис.       Девушка свистнула, и конь поднял голову, навострив приветливо уши.       — Это же Кордеро? — тихо спросил он, глядя на серого жеребца, чья мощная грудь поднималась в предвкушении. Лошадь переминалась с ноги на ногу, стуча копытом по земле.       — Да. Думаю, он готов. — Кира провела рукой по его шее, и конь тихо фыркнул.       Они стояли в молчании, пока вечер окончательно не стянул небо фиолетовой вуалью.       — Береги пса, — наконец произнесла рыжая, уже затягивая ремни седла. Её голос стал ледяным, как сама ночь.       — Буду, — ответил он, обнимая её в последний раз. — Возвращайся, Кира. Прошу.       Она села в седло, и Кордеро тревожно переступил копытами.       — Обязательно, — коротко ответила она, стукнула пятками по бокам, и серый гигант сорвался с места.       Двери Хилтопа сомкнулись за её спиной, гулко, как крышка гроба, и всё стихло. Они выплюнули силуэт размытый ночью, и лишь рыжее пламя привычно сверкнуло в пространстве, исчезая.       Ни человеческого голоса, ни звука жизни — лишь хриплое дыхание лошади и тяжёлое биение собственного сердца.       Снег под копытами взлетал серебряными всполохами, смешиваясь с клубами пара. Ветер хлестал по лицу, будто хотел стереть всё, что ещё связывало её с тем местом. С каждым ударом сердца Хилтоп оставался всё дальше, и ее сердце вместе с ним...       А впереди начиналась неизвестность. И, может быть… искупление. Но внутри было пусто. Совершенно пусто. Не боль, не страх — вакуум.       Огромный, тянущий, беспощадный. Он расползался внутри, выедая всё живое, вытягивая остатки сил и света.       Это чувство она знала. Когда-то давно оно уже глодало её изнутри — тогда, когда умерли мать, отец, друзья. Тогда она поклялась не подпускать никого близко. Не потому что не умела любить. А потому что не выдержала бы снова потерять.       И вот снова.       Дэрил.       Его кровь на её руках, его дыхание, срывающееся в хрип… Сердце, которое почти остановилось под её ладонями.       Она видела смерть слишком много раз — но не такую.       Не его.       Сейчас, когда всё наконец улеглось, когда Хилтоп остался позади, внутри не было ни облегчения, ни победы. Только звенящая, терпкая тишина, которую не прорезать ни криком, ни выстрелом.       До самого Королевства дорога тянулась нескончаемой полосой белого и серого — снег, следы копыт, редкие деревья, туман, словно дышащий призрак. Кира останавливалась лишь тогда, когда лошадь, измученная холодом и дорогой, просила передышку. Вода, отдых, тихое слово — и снова путь.       Она сама не чувствовала ни усталости, ни голода. Только тошнотворную пустоту.       Не жила — просто существовала, двигаясь по инерции, словно тень самой себя.       Мысли не приходили. Они будто застряли где-то между Хилтопом и тем снежным лесом, где рухнул Дэрил. Доктор просто сидела в седле, сжимая поводья до белых костяшек, и позволяла ветру бить в лицо. Боль заполняла всё. Она не жгла — она замораживала изнутри, превращая сердце в лёд.       Перед глазами вновь и вновь вставал один и тот же образ. Дэрил.       Он, в чьих руках она впервые за много лет чувствовала себя не солдатом, не убийцей, не призраком, а живым человеком. Он, чья тишина говорила больше, чем сотня чужих признаний. Он стал светом в её вечной серости. И теперь этот свет мерк, тонул в крови и снегу, оставляя после себя ослепительную боль.       Дэрил был самым добрым, что осталось в этом мире. Не в смысле мягкости, а в смысле настоящего добра: чистого, тихого, неизменного. Он не просил, не требовал, просто был рядом.       А она… Она снова всё разрушила. Черный ангел, павший с небес.       Люцифер пал из-за гордыни — из-за желания быть равным Богу, дерзнув бросить вызов самому порядку мироздания. Он, первый среди светлых, стал изгнанным. Его падение было не просто наказанием — это было напоминание всем, что даже свет может обратиться во тьму, если в сердце поселится дерзость и боль.       Кира всегда чувствовала — есть нечто большее, чем просто случай, чем просто дыхание и пульс. Есть невидимая грань, за которой человек перестаёт принадлежать себе. Она видела её тысячи раз — в глазах умирающих, в судорожных вдохах, в пальцах, слабеющих на её ладонях.       Иногда она боролась до последнего — и человек всё равно уходил.       Иногда — едва прикоснувшись, возвращала к жизни того, кто, казалось, уже пересёк ту черту.       Кира знала: есть нечто незримое, что управляет жизнью и смертью. Но она стояла выше этого. Доктор знала, что есть что-то незримое, неосязаемое. Она отбирала у судьбы тех, кого та уже записала в утраченные, вытаскивала из ледяных рук, словно бросая вызов самой вечности.       И это было проклятием.       Потому что где-то, между мирами, на границе света и тени, её губ однажды коснулась не жизнь — а смерть. Холодная, вечная, терпеливая. Подобно Иуде. Она поцеловала её, оставив знак, клеймо, отпечатанной шрамами на коже, тех, кто слишком близко подходит к бездне.       С тех пор жизнь и смерть шагали рядом, переплетённые в её теле, в её дыхании. Она спасала, и за каждого спасённого кто-то другой умирал.       Мир, казалось, ее руками взыскивал равновесие, и этот обмен стал её крестом. И, возможно, поэтому клятва, данная Диксону, — та, в заброшенном городе, под ночным небом, что всегда остается безмолвным, когда их кровь смешалась на холодном бетоне, — стала для неё чем-то большим, чем просто обещанием.       Не стоило начинать. Не стоило позволять себе надеяться. Любовь — роскошь, которую она давно не могла себе позволить, зная какую цену придется платить.       Её тянуло к нему с той же силой, с какой её всегда тянуло к беде. Как будто внутри неё жил тот самый рок — разрушительный и красивый, влекущий в пропасть.       Она позволила себе слабину. Позволила поверить, что можно выжить не только телом, но и душой. Но одиночество всё равно настигло, ехидно ухмыляясь. Оно всегда настигало. Теперь оно снова звякало своими цепями, холодными, тяжёлыми, туго обвиваясь вокруг шеи.       И каждый шаг коня лишь усиливал этот звон, отдаваясь эхом в груди.              Её вечный спутник снова взял своё.       И от этого хотелось выть.       Ворота Королевства медленно раздвинулись, когда всадница подъехала к ним в пыли и снегу. Она спешилась, сняла с коня амуницию и, не оборачиваясь, провела животное в загон. В руках у неё оставалась только седельная сума и тяжесть решений, которую она давно уже привыкла нести одна.       Рыжая направилась прямиком к главному дому; её шаги звучали чётко и уверенно на пустынной тропе. Внутренний холод не мешал её походке — холоднее было одиночество.       Иезекииль стоял в своём дворе, прогуливаясь и глядя на владения. Когда он заметил всадницу, остановился, внимательный взгляд пробежал по ней, словно взвешивая.       — Кира из Хиллтопа, — её голос был сухим, как обрывок ветки под сапогом.       Король шагнул вперёд, удивление пробежало по его лицу.              — Одна? — спросил он, не скрывая заинтересованности.       Кира коротко покачала головой:       — Я жду указаний.       — А где Дэрил?       — Не знаю. — соврала девушка, не желая вдаваться в подробности.       Иезекииль задумчиво прищурился и, будто бы оценивая ситуацию, произнёс:       — Понятно… — в его тоне слышались забота и скрытая тревога, но мужчина перешел к делу. — Суть в том, что надвигается бой. Наши люди наткнулись на общину, что настроена враждебно.       Эти слова зазвучали для Киры как удар — ровно тот самый, которого она ждала и которого хотела. В её голове мелькнула мысль о том, что, возможно, это те люди, о которых вчера шептал тот парень, но она прогнала её прочь. Потому что, если это правда, она испепелит все, что там живо. А если кто-то умудриться сбежать - будет преследовать. Долго, методично, убивая медленно.       — Покажите кого — я убью, — ответила она без эмоций, но в её голосе слышалась железная решимость. — Причины не важны. Если вы видите в них угрозу — её нужно устранить. Я на стороне Королевства. На твоей стороне, Иезекииль.       Король слегка улыбнулся, как человек, которому приятно получить такую прямоту в ответ:       — Завтра наведаемся к ним, — сказал он, делая паузу. — Приятно вновь иметь с тобой дело. К сожалению, в таких обстоятельствах… Я отблагодарю тебя, когда всё закончится.       Кира резко отрезала:       — Не нужно.              — Ты хороший воин. Хороший человек. Это много значит для меня.       Она лишь приклонила голову в ответ, прикоснувшись рукой к груди — жест, что означал и уважение, и долг.       — Благодарю. Я буду рада помочь.       Король кивнул в знак признательности, а рыжая, не задерживаясь, ушла прочь. В воздухе ещё повисло его «спасибо», но для Киры важнее было не услышать благодарность. Её важнее был путь, который требовал идти вперёд, даже если впереди — лишь новая кровь.       Кира хотела уточнить, где ей можно будет остановиться до отправки — не хотелось занимать целый дом, как в прошлый раз с Дэрилом; она могла уместиться и в уголке. Направилась к женщинам, что занимались хозяйством, но не успела пройти и пары домов: в узком проулке чья-то рука схватила её за локоть, и она столкнулась с серыми глазами, холодными и внимательными.       — Что? — резковато отозвалась Кира, отрывая руку и смахивая воображаемую грязь с рукава куртки.       Женщина, от которой исходил хват, посмотрела на неё серьёзно; в её голосе не было шутки. Кира притихла — слушать стоило.       — Я хотела попросить, — тихо сказала Кэрол. — Ты сильный боец, я это вижу. В той общине мало людей. Пойдём вдвоём — попробуем поговорить. Завтра король тоже собирается наведаться, но я боюсь, что это закончится кровью наших...       Кира всмотрелась в неё, в ожидании подвоха. Не доверять сейчас было проще, но шевельнулась другая мысль — картинка, которую она видела в голове: кровь в снегу, дети, плач. Все это она видела не раз, и образ повторялся в памяти слишком явно; допустить его снова — она не могла.       — А если что-то пойдёт не так? — спросила она ровно, прищурив глаза.       — Одна сбежит и позовёт подкрепление. Тогда уже будет другая история, — ответила Кэрол спокойно.       Кира кивнула и оглянулась — где-то вдалеке ребёнок, укутанный в, немного большую по размеру, куртку и шапку, спадающую ему на глаза, бежал за отцом в форме стражей, который явно готовился к завтрашнему дню. Сердце сжалось, уязвленное вчерашним вечером — чужие семьи, чужие дети. Решение принято моментально.       — Пошли, — прошептала она, и последовала за Кэрол в тень домов.       Молча пробрались в дом, где когда-то ночевали с Дэрилом; те же стены, те же картины — только теперь память заставляла грудь сжиматься. Кира ощутила, как к горлу подкатывает камень воспоминаний, но сдержала его: сейчас не время для слёз. Доктор не хотела видеть то, что видела сотни раз. Плачь, боль потери, а в Королевстве одни семьи.       Прождав немного, когда стемнеет, они перелезли через забор и скрылись за развалинами.       — Я проверю машину, — сказала Кэрол и ушла к металлу в переулке. Кира выхватила катану из ножен, отбросив последние сомнения. Пара ходячих поползла из засады; стальной клинок прошёл по гниющей плоти так же естественно, как дыхание. За её спиной почувствовался тяжёлый, оценивающий взгляд.       — Ты прямо как Мишон, — прозвучала усмешка в вязкой тишине.       — Она неплохо владеет оружием, — сухо ответила Кира, не поворачиваясь.       — Дэрил тебя с ней познакомил? — поинтересовалась Кэрол с лёгким намёком на любопытство.       — Нет. Твоя мама, — парировала Кира едко, сама не ожидала жесткости слов, но удовольствие от того, что задела соперницу, вспыхнуло внутри, как теплое пятно.       Кэрол молча села за руль и завела машину; Кира села в рядом, положив меч между колен, и почувствовала, как в салоне сразу же повисло напряжение.       — Может, лучше я? — Кира приподняла бровь, чисто формальный вопрос, но с ноткой вызова.       — Боишься, что укачает? — Кэрол рассмеялась, но смех был холоден, как утренний иней. Её глаза искрились тем особым сарказмом, который всегда нравится тем, кто любит мерить людей по чужим меркам.       Раздражение у Киры вспыхнуло ярче, чем ей хотелось бы. Она села поудобнее, чуть ужавшись, чтобы меч не царапал бедро.       — Конечно…       Молчание между ними звенело.       Кэрол, не отводя взгляда от дороги, как будто случайно, как бы между прочим, указала на клинок.       — Где ты научилась? — голос её был ровным, но в нём слышалась издёвка, как будто она отгадывала чужую загадку по пазлам.       Кира не сразу ответила. Она взглянула на меч, затем в окно, где белел снег, и только потом повернулась к ней:       — Мы с Иисусом тренировали восточные единоборства.       Кэрол улыбнулась — та самая улыбка, что предшествует аккуратно подвязанной порции чужих биографий.       — Дай угадаю, — начала она, и слова лились так гладко, словно она проговаривала уже написанный текст. — Примерная семья: по выходным — к родственникам, оладьи, твои детские фото в рамке. Лучшая в классе, потом в колледже. Твой козырь — математика, поэтому ты «рассчитываешь ход», а на деле — просто отлично целишься. - женщина цокнула языком, будто вспомнила что-то более важное, - Спорт — чтобы папочке нравиться, отец — адвокат, мечтал о сыне, а ты стала вместо него. Сперва гимнастика — от этого гибкость, затем лет в тринадцать ты ушла. Поняв, что мальчиков там завлекать не можешь. Пошла в айкидо, чтобы не получить по лицу, но в то же время быть крутой. Менеджмент — первый курс, бросила из-за эпидемии. Характер у тебя, как у точёного ножа: аккуратно сделан, красиво отполирован.       Она говорила быстро, выверенно — каждая догадка звучала идеально вылизанной, как экспонат в музее: убедительно, но чуждо.       Кира слушала, и улыбка, что росла на её лице, была сдержанна и горька одновременно. Внутри всё шевелилось: скука, раздражение, усталость от чужой уверенности. Эти рассказы — будто налёт на зеркале: отражение есть, но оно искажено.       — Ты умеешь красиво выдумывать, — ответила доктор тихо, не подавая виду, что слова Кэрол задели глубже, чем та могла предположить. — Только вот — промахи есть.       Кэрол слегка нахмурилась, будто это только раззадорило её:       — О, ну давай попробуем ещё. Ты, наверное, была лучшей ученицей… везде. Ты улыбалась, когда нужно, закрывала рот, когда надо, покорялась правилам. Но вдруг — бах! — эпидемия, и «героическая судьба» тебя выворачивает наизнанку. Сколько у нас таких историй? — она откинулась на спинку, как критик, любящий подчеркивать клише.       Кира рассмеялась — тихо, но с лёгким хрипом, который содержал в себе и усталость, и презрение. — Всё мимо, — сухо сказала она. — Моя очередь. - воздух в машине зазвенел предвещая что-то плохое, рыжая выдохнула подперев грудь руками, - Ты была домохозяйкой или может быть воспитательницей в детском саду. Ничего сверхъестественно, просто чтобы не выделяться. Обычная жизнь, нормальной женщины. Выскочила замуж рано, потому что хотела сбежать от папаши тирана, который поколачивал тебя и мамашу в пьяном угаре. - Кира выдохнула, не смотря в сторону седовласой, но видела, как затряслись пальцы на руле, крепко сжимая его, - Муж был таким же. И ты жила, проходя круговорот бессмысленного, но родного насилия, поэтому состригала волосы. Чтобы за них нельзя было таскать. Маленький протест, слабого человека. - раздался шумный вздох, Кира понимала - попала, - А едва муж погиб в самом начале, потому что вновь надрался или его кто-то отмудохал в лагере беженцев за то, что вел себя, как свинья, и он не смог сопротивляться, потому что был таким же слабым, как и ты. Ты набралась смелости. Почувствовала в себе силу, вновь отрастила волосы, потому что теперь если кто-то схватит тебя за них…       — Ты ничего обо мне не знаешь. — перебивает она на полфразы.       Кэрол кусала губу, часто моргала — уколы попали в цель. То, что Королева пыталась завернуть в красивые шаблоны, оказалось грязной, колючей правдой — той самой, которую она так отчаянно хотела забыть.        - Нет. Кэрол. Как раз таки знаю, потому что видела таких как ты, каждый день. Внутри ты так и осталась слабой, просто маска стала более точеной. - рыжая откинулась назад, жадно вздохнув воздух, - У меня не было ничего хорошего. Никаких оладий и поездок к родственникам на выходных. Белого дома с голубыми ставнями... Мама умерла, когда я была ребенком. А отец... Ну... В этом ты немного попала. Он хотел сына, и пробил мне путь наверх, но не в тот мир, который ты можешь себе представить. Никаких белых блузок с расстегнутой пуговкой, юбок - карандаш и красной помады, чтобы босс заметил. - девушка хмыкнула. - К сожалению, он обладал достаточно хорошими связями, чтобы подделать мои документы. Итак, с двадцати - двадцати одного, я оказалась на войне, в качестве военно-полевого медика. Не так все мило, как ты представляла. Да? Кстати впервые я убила в тринадцать, так получилось. - белые зубы сверкнули бликом на свете луны, когда губы растянулись в дьявольской улыбке. - Я бы многое отдала, чтобы соответствовать твоим клише. Пожалуй слишком многое...       Кэрол, заставленная против своей воли, отступила внутрь молчания — уязвимая, но, возможно, осознающая.       - Кстати, я не так молода, как ты, наверное, думаешь. - добавила Кира.       Между двумя женщинами потянулась жесткая пауза: слово за словом острое, как лезвие. Люди вокруг могли принять их разговор за просто острый спор — но это был обмен ударами, который копал глубже, до старых ран.       Остаток пути они ехали в тягучем молчании. Машина оставалась почти пустой от разговоров, зато полна напряжения, которое уже не требовало вербальных ударов.       Когда они остановились примерно в миле от поселения и двинулись пешком, Кэрол снова взглянула на Киру с ноткой пренебрежения, но в голосе проскользнуло и то, что не выказать было труднее:       — Кто будет говорить? — спросила она, холодно.       Кира посмотрела прямо на неё, ровно и твёрдо:       — Ты. Ты — королева. А я, если что, подхвачу.       В этой короткой фразе не было согласия-подчинения и не было приглашения к дружбе. Было обещание: если Кэрол начнёт вести свой народ, Кира встанет рядом — не потому что повелась на выдержанный сценарий, а потому что выбор сделан по-своему, по правде и по необходимости, во избежание потерь.       Высокое здание бывшего завода торчало над землёй, как ржавая кость древнего зверя. Крыша, вылизанная временем, скрипела под ветром, а вдоль забора, из грубых металлических листов, медленно шагали вооружённые мужчины. Их движения были точны, привычны — охрана, не первый день живущая войной.       Снег валил крупными хлопьями, оседая на чёрных куртках Киры и Кэрол. Женщины остановились у ворот.       — Эй! — громко крикнула Кэрол.       В ту же секунду металлический звон — и десяток винтовок нацелились на них с вышек.       Кира скрипнула зубами, подняв руки вверх.       — Молодец, — прошипела она сквозь зубы. — Тихо подойти, говоришь? Дипломатия, говоришь?       — Ты могла бы лучше? — холодно отозвалась Кэрол, не отводя взгляда от ворот. — Расслабься. Нас услышали.       — Угу. Сейчас нас ещё и похоронят — тоже, считай, услышали.       Ворота, скрипя, распахнулись. Из-за них показались трое мужчин — широкоплечие, обросшие, с оружием наперевес.       — Это что, бабы? — хохотнул правый, окинув их насмешливым взглядом. — Да вы, похоже, заблудились, куклы.       Кира медленно выдохнула, пальцы на мгновение дрогнули возле рукояти катаны.       — Даже не думай, — бросила Кэрол, сдержанно, почти сквозь зубы. — Мы из Королевства, — громко сказала она, делая шаг вперёд. — Хотим поговорить с вашим лидером!       — Позови Шона, — рявкнул один из охранников.       Через пару минут на пороге появился мужчина с ухмылкой — лет сорока, высокий, с самодовольным видом. На лице — уверенность человека, привыкшего, что его боятся.       — Ну и кто тут хотел со мной говорить? — протянул он, небрежно скользнув взглядом по женщинам. — О, да у вас тут прямо подборочка. Самурайка и Эльфийка.       — Мы пришли за разговором, а не выслушивать твой тупой стёб, — произнесла Кира, чувствуя, как её терпение лопается. Рука доктора машинально потянулась к рукояти катаны.       — Клянусь, детка, ещё одно движение — и в тебе будет на одну дырку больше, — провозгласил другой, направив ствол.       — Ты типо самурайка? Серьезно? Самурайка и эльфийка. — раздался дружный гогот. Рыжая закатила глаза, переглядываясь с Пелетье, но мужчина по середине не унимался. — Кажется, отличная парочка…       Слова Кэрол попытались растянуть паузу в их пользу: «Мы пришли за разговором, а не за стычкой… Мы не хотим войны… можем сотрудничать». Мужики отмахивались шутками, стараясь уменьшить любую серьёзность. Их смешки были, как соль в ранe, бередили и раздражали.       - Ты вообще хочешь диалога или отдашь предпочтение тому, что завтра польется кровь? - нахмурилась веснушчатая, под сальные присвисты.       — Мы не хотим войны, и знаем, что всегда можно договорится. — сказала женщина, как можно громче, чтобы ее услышали все.       — Что-что? — Шон приподнял бровь, ухмыляясь. — Повтори, детка, я не расслышал.       — Мы не хотим войны, — громче сказала Кэрол. — Мы знаем, что всегда можно договориться.       — Ага, — протянул Шон. — И что же вы можете мне предложить, а?       Кэрол подняла подбородок:       — Всё зависит от того, чего вы хотите. Мы можем стать союзниками, обмениваться припасами…       — Союзниками? — усмехнулся он. — Что ты, женщина, можешь знать о цивилизованном обществе?       Улыбка Киры исчезла. Мышцы на лице напряглись.       — Больше, чем твоя тощая задница, — рыкнула она, делая шаг вперёд.       Переговоры не клеились, и до доктора доходило осознание, что надо быстро сматывать снасти и убираться, однако разгорячённый и воспаленный рассудок не отступал, делая броситься в бой. Заглушить всю боль.       Охранники захохотали. Один из них, молодой, но уже с глазами убийцы, заорал:       — Что ты там вякнула, красотка?       Шон поднял руку, останавливая смех.       — Подойди и скажи это мне, красавица.       — Ещё шаг — и ты без языка останешься, — бросила Кира, низко и хрипло.       — Стоп! — вмешалась Кэрол, голос стал резким. — Мы не за этим пришли! Вы даже не даёте нам шанс…       — Шанс? — Шон ухмыльнулся. — Милая, я даю тебе шанс. Хочешь, я выслушаю? — он сделал шаг вперёд и медленно провёл пальцем по краю своей ширинки. — Но для начала ты отсоси у меня.       Грубый смех прокатился по рядам.       Кира вздрогнула. Лицо застыло. В горле застрял металлический привкус ярости. Она не в первой говорила с такими людьми.       На войне она встречала их много, часто. И единственное, что могло с ними сработать - это перейти на их язык общения, выбивая уважение, но Кэрол не улавливала этого.       — После того, как ты поцелуешь меня в задницу, — рыкнула рыжая.       — Воу-воу! — Шон вскинул руки, притворно смеясь. — Полегче, тигрица.       Он сделал шаг вперёд — и теперь они стояли почти на расстоянии дыхания.       — Выслушай сперва, — тихо сказала Кэрол, глядя на него.       Шон окинул её долгим взглядом, прищурился и улыбнулся почти добродушно.       — Ну-ну… говори.       — Мы предлагаем сотрудничество, — пока седовласая пыталась подобрать слова, заинтересованный и хищный взгляд скользил по веснушчатому лицу, а дальше по закатанным рукавам куртки, оголяющие уродливые шрамы. — У нас ресурсы, люди, земля. Мы можем…       Словно похоронный колокол, прозвучала фраза:       — Отдай мне самурайку, — перебил Шон. — И завтра никто не пострадает.       Всё стихло. Даже ветер будто прижал крылья.       Кира моргнула, не сразу поверив, что услышала это.       — Что? — произнесла она с коротким смешком. — Повтори.       — Отдай её, — с улыбкой повторил Шон. — И мы не тронем твоё Королевство.       Она повернулась к Кэрол. И впервые в её глазах мелькнула не ярость, а… ожидание. Она ждала, что та скажет «нет». Что-то правильное. Что-то человеческое.       Кэрол молчала. Долго. Слишком долго.       А потом — коротко, без эмоций:       — Хорошо.       — Что?! — крикнула Кира, делая шаг вперёд, но в голове звучал стук по крышке гроба ее свободы. — Ты шутишь?       — Самурайка остаётся, — спокойно повторила Кэрол. — А я ухожу. Так будет лучше. Для всех.       — Да ладно, — усмехнулся Шон, протягивая ладонь. — По рукам.       Кира смотрела на женщину, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки. В груди горело не просто разочарование — это была старая, почти физическая боль. Предательство — она видела его сотни раз, но не ожидала сейчас. Не от неё. Не тогда, когда...       — Твою мать, Кэрол, — прошептала она, а потом, сорвавшись, рявкнула: — Сука!       Удар пришёлся точно. Кулак встретился с лицом, и женщина, не успев опомниться, рухнула в снег. Белые хлопья тут же окрасились алым.       — Вау! Она мне нравится! — засмеялся кто-то из охраны.       Кира вытащила меч, выставив его перед собой. Лезвие дрожало — не от страха, от ярости.       — Только двиньтесь, — сказала она. — Я прикончу каждого.       — Полегче, девочка, — Шон шагнул вперёд. — Иначе правда будет на одну дырку больше.       Кира краем глаза посмотрела на Кэрол, пытаясь понять, встанет ли та, объяснит ли… Но женщина поднялась на колени, с вытиранной кровью под носом, и тихо произнесла:       — Прости, Кира. Я хочу, чтобы у нас всё было хорошо. Ничего личного…       Мир замер.       «Ничего личного».       Как будто ее жизнь — просто лишняя деталь в расчётах.       Кира даже не успела вдохнуть, когда за спиной мелькнула тень. Удар в висок — короткий, резкий. Всё вокруг расплылось в серую массу.       Последнее, что она увидела, — ухмыляющееся лицо Шона и холодные, пустые глаза Кэрол. А потом — тьма.