Тепло твоего сердца

      Кэрол гнала машину, будто спасалась от самой себя. Старый, скрипящий кузов дребезжал, словно жаловался на каждое неровное движение. Спидометр зашкаливал — стрелка дрожала, упираясь в цифру «100». Для этой рухляди это было почти самоубийство. Но ей было всё равно.       Белые полосы снега тянулись перед ней сплошным потоком, будто время само пыталось унести её прочь — от дороги, от правды, от той рыжей женщины с глазами, в которых отражалась боль, слишком похожая на её собственную, но иная.       Слёзы мешали видеть, щипали глаза, затуманивали лобовое стекло. Она моргала, мотала головой, но поток не иссякал. И самое ужасное — она даже не понимала, почему плачет.       То ли потому, что Кира попала в точку.       Проклятая девчонка, с этой ледяной усмешкой и спокойным голосом, будто вскрыла все шрамы, которые Кэрол так долго маскировала под силой. Словно открыла книгу под названием «Кэрол Пелетье» и прочла её вслух. Каждую страницу, каждую трещину на бумаге.       А может, она плакала из-за страха.       Потому что впервые за долгое время Кэрол по-настоящему боялась. Не смерти, не ходячих, а того, что придется смотреть в глаза тем, кто спросит: где Кира?       И что она им скажет? Что прилетели инопланетяне и выбрали Киру представителем человечества? Что их «самурайка» отправилась спасать галактику?       Она фыркнула, но смех тут же перешёл в судорожный вздох.       Руки дрожали, и руль поскрипывал под пальцами. Костяшки побелели, запястья ныли, но она не ослабляла хватку — будто если отпустит, всё рухнет. Машина тряслась, завывала мотором, пока она не свернула с шоссе к знакомому повороту.       До Королевства оставалось всего ничего. Она остановилась у обочины, вдавив тормоз, и всё стихло.       Только тишина.       Густая, вязкая, как патока.       Самое страшное — это не крики и не выстрелы. Самое страшное — это тишина после. «Отдай мне самурайку — и завтра ничего не будет.»       Эти слова звенели в голове, как нож по стеклу.       Кэрол закрыла глаза, мотнула головой, будто могла вытряхнуть из себя голос Шона. Но вместо этого пришёл другой — Киры, тихий, холодный, почти презрительный: «Внутри ты так и осталась той женщиной, которая плачет, когда её избивает муж.»       — Замолчи… — прошептала Кэрол, ударив ладонью по рулю. — Замолчи, сука!       Она дышала тяжело, сбивчиво. Потом взгляд упал на бардачок — из него торчал чистый лист бумаги. Пустой, девственно белый. Она потянулась, провела пальцем по краю. Чистый лист… С него можно начать всё заново. С него можно придумать другую историю. Ту, где она — не трус, не предатель.       Она вытерла лицо, размазав слёзы по щекам, и глубоко вдохнула. Потом ещё раз.       Вдох. Выдох. Вдох.       Посмотрела в зеркало заднего вида. Отражение было усталым. Но не слабым.       — Всё хорошо, — прошептала она самой себе. — Всё под контролем.       Она поправила волосы, собрала себя по кусочкам и открыла дверь. Холодный воздух ударил в лицо, возвращая к реальности.       Через несколько минут Кэрол уже перелезала через забор Королевства, стараясь идти быстро, но не привлекать внимания. Люди приветливо кивали ей, она отвечала тем же, натянуто, по-доброму, как всегда. И растворялась среди них. Привычно пряча синяки на лице, тенью.       Шаг за шагом, пока не дошла до своей спальни.       Но едва она открыла дверь, — застыла. Иезекииль сидел за столом, уставившись на неё своими тёплыми, шоколадными глазами. Сердце ударило, и к горлу подкатил ком. Она быстро отвела взгляд.       — Привет, — сказала она слишком бодро. — Ты… давно здесь?       — Недолго, — мягко ответил он. — Где ты была?       — Да так, — отмахнулась она, скидывая куртку. — С Кирой болтали. О своём, о девичьем.       Он встал, подошёл ближе. Его взгляд задержался на её лице.       — Откуда у тебя синяки?       Она отступила на шаг, вырвавшись из-под его пальцев.       — Представь, так заболталась, что в косяк врезалась. Не заметила дверь. — улыбнулась. — Неловко получилось. Так глупо... Королева!       — Ах ты, бедная, — прошептал он, мягко. — Приложи что-то холодное.       — Уже, — ответила она, схватив флягу и приложив её к переносице.       Он улыбнулся, обнял её за плечи, и это тепло почти обожгло.       — Вы… подружились? — спросил Король, глядя в глаза.       — Да, — тихо сказала она. — Оказалась, она действительно проницательная девчонка. Проницательная до боли.       — Это хорошо, — с облегчением сказал он. — Она хороший человек.       Внутри Кэрол что-то сорвалось. Да что ж вы все так ею восхищаетесь? Эта рыжая ведьма, с холодным взглядом и сталью в руках…       Она натянуто улыбнулась.       — Ага. Очень.       — Устала? — спросил Иезекииль.       — Немного. Пойдём спать. — сказала она, и едва их губы соприкоснулись, её передёрнуло. Не от отвращения — от страха.       Он выключил свет, прижал её к себе, а Кэрол лежала с открытыми глазами, слушая, как бьётся его сердце. И всё, чего она боялась в ту секунду, — это что Король, случайно, прочитает её мысли. Поймёт, что за её спокойствием шипит бездонная тьма. Что сегодня ночью она не просто предала союзницу. Она потеряла кусок себя.

***

      Когда на третий день в ворота подъехал гонец из Королевства, Иисус почувствовал холодок тревоги, который сначала он предпочитал списать на дурные сны. Но весть была короткой и ударила точно в сердце:       — Битва так и не состоялась. Кира сбежала посреди ночи. Больше её никто не видел.       Слово «сбежала» отдавало пустотой. Он знал характер Киры до мелочей — лучше, чем многие знали самих себя. Доктор могла сорваться, уйти в ночь, но уходить тихо, не попрощавшись, не оставить пояснений — это было не в её привычках.       Кира уходила так, как кричала: взрывом, отметая все преграды, бросая слова прямо в лицо, и уходила, оставляя за собой пустоту, сосущую где-то под ложечкой . Она не писала сухие смс в три часа ночи; она врывалась, срывала маски, говорила правду, даже если она звучала горько, и шла дальше. Такой её сделал отец — грубо, кроваво, кулаками и унижением выкованный характер, от которого не избавиться.       Ровиа знал: ту, что потеряла мать в одиннадцать лет. Она была хорошей женщиной. Самый, что ни наесть луч света в темном царстве ее повернутого папаши. Ту, на кого отец — офицер Вош — выплескивал всю свою ярость и несостоявшиеся идеалы. Ту, которую он однажды нашёл в баре, с истекающими слезами и скальпированными надеждами. Он помнил шрамы — не только те, что по коже, но те, что в душе. Он знал, как в тринадцать лет она впервые убила; дело было замято связями ее отца, но правда осталась, врезанная в её поступки и тишину по ночам. Потом эта война… Кира вернулась осколком прошлой себя. Он помнил, как собирал её по кусочкам, как будто ремонтируя хрупкую посудину, ставив на место осколки её рассудка и воли.       Не было никакой чертовой аллергии на алкоголь. Это придумал Пол для того, чтобы она могла отвечать людям. После того, как нашел подругу в баре, когда к ней клеился, какой-то придурок. Ее исколотые руки… Сознание, которое метается от сарказма, до слез, которые она могла лить без остановка. Он собирал ее. Долго и кропотливо. А когда понял, что у них с Дэрилом что-то происходит. Иисус был рад. Диксон был тем парнем, которого он мог впустить в ее жизнь, и позволить ему не спеша проводить ее домой после выпускного.       Глупо про выпускной... Сейчас их нет, как и не было в ее жизни до этого. Пьяный отец ворвался в зал, когда школьница торжественно сидела в ожидании аттестата об окончании школы, и ей пришлось спешно покинуть школу, чтобы увести орущего и буянившего офицера.       Дэрил был идеальной парой для нее. Пусть она врала, что он ее не первый мужчина, но Иисус знал, что это не так. Ее отец слишком крепко вбил это в нее. Когда в первый раз в девятом классе рыжая поцеловалась с парнем, и он прознал про это. Вош швырнул в нее нож. Кира не увернулась. Лезвие скользнуло по икре, оставляя десятисантиметровый шрам. Но офицер в больницу ее не повез. Кинул в ванну, прямо в одежде, чтобы она ничего не запачкала кровью, вылил на ногу водку и кинул шовный материал. Это был максимум, который он для нее делал. Поэтому парень был уверен. Дэрил тот самый.       Едва Диксон въехал с ней на пассажирском сидении в Хиллтоп. Было сразу все ясно. Было видно какими глазами он смотрит на нее, какими она на него. Кира может хоть двести лет скрываться за фразой: «Это же я. Такие, как я, никому не нужны», но она не права. Она нужна Диксону, так как нужен кислород, как он нужен ей.       Но весть о побеге врезалась, как лед. Он вспоминал её слова, её обещания, и думал о том, как она обещала не уходить сейчас, не в тот самый момент, когда был нужна Диксону, как никогда прежде.       Пол отказывался верить, что она исчезла без следа. Она не была тем типом, кто тихо растворяется. Она — стихия; она либо врывается, либо ломается, но не ускользает в тишине, сидя и посылая ментальные сигналы.       Знал, что доктор уверена: Дэрил придет в себя. Просто ей было необходимо выпустить пару.       Иисус собрал вещи в голове: маршруты, старые тропы, возможные пункты укрытия. Он знал, что быть её другом — это и благословение, и проклятье: ты наблюдаешь за человеком, который то и дело рвёт оковы, и твоя задача — быть тем, кто подхватит её, когда она упадёт. Он не мог допустить, чтобы она оказалась одна там, где тьма бывает окончательной.       Кира не могла исчезнуть просто так. И если она решилась порвать с тем, со всем, он должен был найти её — прежде, чем ночь станет окончательной.

***

      С того момента, как Энид впервые увидела Киру, прошло не так уж много времени. Но этого хватило, чтобы рыжая бестия стала для неё кем-то… большим. Не просто учителем, не просто очередным жителем Хилтопа — чем-то вроде старшей сестры, о которой она мечтала, когда мир ещё был нормальным.       С самого начала Кира ворвалась в её жизнь, как ураган. Грубая, циничная, но с той редкой теплотой, что чувствовалась за всеми её насмешками. Энид тогда подумала, что такие люди не могут остаться надолго — слишком сильные, слишком живые, слишком настоящие для этого нового, мёртвого мира и общества в нем. Но она ошиблась. Кира осталась. И сделала Хиллтоп… домом.       Они могли болтать часами. Смеяться до колик, спорить до крика, а потом пить чай, будто ничего не произошло. С Кирой было легко. С ней не нужно было притворяться сильной — она и так видела всё. Видела, где болит. Где ты прячешь слёзы.       Энид вспоминала, как однажды, в тихий вечер, рассказала ей про Карла. Про то, как долго не могла говорить о нём вслух. Про то, как больно было осознавать, что его нет. Она даже не знала, почему вдруг решилась — просто Кира слушала. Без лишних слов, без жалости. Только её пальцы мягко касались волос, по матерински поглаживая, а взгляд — серый, уставший — будто говорил: «Я понимаю. Я тоже теряла.»       Когда она рассказывала про родителей, про то, как всё случилось — как не успела спасти, как смотрела, как их уносит смерть, — Кира просто обнимала. И Энид плакала впервые за долгое время по-настоящему. Без сдержанности, без стыда, захлебываясь.       Но у Киры были глаза… странные. Иногда — живые, насмешливые, почти озорные, а иногда — мёртвые. Как будто внутри гас свет, и она уходила куда-то очень далеко. Тогда Энид боялась тронуть её, боялась разрушить то хрупкое равновесие, в котором та жила.       Доктор клялась, что больше никогда не притронется к хирургическим инструментам. Что никогда больше не будет вдыхать запах крови, слышать хрип умирающего, ощущать липкую тяжесть между пальцами. Она обещала, больше, себе, что прошлое останется похороненным под толстым слоем тишины и пыли.       Но когда Энид влетела в лазарет и увидела Дэрила — бледного, без сознания, с тёмным пятном крови, растекающимся по бедру, — Кира словно воскресла, распрямив за спиной крылья.       Она стояла над столом, не медля ни секунды, будто её сердце давно знало, что этот момент придёт. Ни растерянности, ни страха. Только ледяное сосредоточение. Тот самый профессиональный холод, который бывает лишь у тех, кто уже не боится смерти — потому что дышали с ней одним воздухом. Это было что-то иное, что-то другое, она никогда не видела в медиках такого прежде.       Руки с выжженными шрамами на предплечьях двигались быстро, точно, решительно. Ее голос был громкий, командный, но в нем чувствовалось единство и одобрение. Она руководила двумя людьми так, словно делала все своими руками.       — Пол! Пережми артерию! Ты — бинты, быстро!       Перед ней была не просто Кира — не та рыжая с острым языком, которая могла спорить, шутить и дразнить всех подряд. Нет. Перед ней стоял человек, который, кажется, родился, чтобы спасать. Само правосудие, которое решает каким будет финал.       Слёзы катились по веснушчатому лицу, но взгляд оставался сосредоточенным. В нём не было паники — только боль и решимость. Кира работала как автомат: стиснутые зубы, дрожащие плечи, но руки — безупречны. Всё то время доктор не была спокойной. Она просто держала весь свой ужас внутри, в стальном кулаке. И чем крепче сжимала — тем сильнее болела сама.       Диксон превратился под ней не в человека, который был дорог, а в двигатель машины, что нужно починить.       А потом, пришёл гонец. «Битва не состоялась. Кира сбежала посреди ночи. Больше её никто не видел.»       Сбежала.       Слово будто рассекло воздух, оставив после себя гулкую пустоту. Энид не поверила. Не могла. Кира не из тех, кто просто уходит. Да, она могла нагрубить, послать, хлопнуть дверью — но сбежать? Без слова, без объяснения? Нет. Это было не в её стиле.       И вот медик сидит у постели Дэрила. Диксон всё ещё был слаб. Его дыхание — тихое, но ровно. Рядом приборы мерно мигали зелёными огоньками. Всё было стабильно: давление, пульс, кислород. И всё равно в груди Энид стоял ком.       Кира спасла его. Вытащила с того света, буквально. Взамен отдав что-то большее. Как будто выменяла у самой смерти свое сердце взамен, лишь бы Дэрил продолжал дышать.       Энид видела, как та дрожащими руками сшивала рваную плоть, как кричала на Пола, как билась за жизнь Дэрила, не замечая как стремительно покидает кровь ее тело, чтобы влиться в мужчину. В её глазах тогда не было страха, что внезапно что-то пойдет не так. Она знала, что справиться во чтобы то ни стало. Так не поступает человек, который потом просто сбегает.       Медик тихо сидела на табурете у койки, вслушиваясь в дыхание лучника. В её голове крутились сотни слов, но все казались пустыми.       Он зашевелился. Слабо. Губы сжались, ресницы дрогнули. Сердце девушки ухнуло вниз. А что, если он спросит?       Что сказать? Что та, ради кого он выжил, исчезла? Что её нет? Что, может быть, она умерла, а может — просто ушла, оставив за собой пустоту? И все это после того, как Дэрил искал тело Рика так долго?       Она сжала ладони, чувствуя, как ногти врезаются в кожу. Нет. Она не могла в это поверить. Кира не ушла. Она где-то там. Просто что-то пошло не так.       Дэрил тихо простонал, и Энид вздрогнула.       — Тсс… Всё хорошо, — прошептала она, поправляя одеяло. — Ты в безопасности. Но слова застревали в горле. Врать было больно. А правда — ещё хуже.       Перед глазами вставали вспышки воспоминаний. Как Кира смеялась, рассказывая истории из прежней жизни: про пациента, который гордо заявлял, что «нассал себе в пупок», или про случай с пьяным хирургом. Энид тогда смеялась до слёз, а Кира — вместе с ней. И вот сейчас… пусто.       В том, Диксон любил доктора невозможно было сомневаться. Иначе бы он - нелюдимый и молчаливый, ни за что в жизни не подписался бы на то, чтобы вот так спокойно лежать и предоставлять свое тело науке. Но нет… Едва тут виднелась рыжая голова, его пульс подскакивал до предела. И дурак поймет в чем причина.       Она смотрела на монитор — ритм ровный, сердце бьётся. Всё по норме. Всё, как должно быть. С каждым часом он становится все крепче, все, привычно, живее.       Кроме неё.       Грудь сдавило от тоски.       «Если это сон — пожалуйста, пусть кто-нибудь разбудит меня», — подумала она, прижимая ладонь к лицу, пряча глаза.       Но никто не будил.       А за окном начинался новый день — такой же серый, как и вчера. И Кира всё ещё не возвращалась.

***

      Он пришёл в себя медленно, будто возвращался из вязкой тьмы, в которой застряло само время. Открыл слишком тяжелые веки. Мир сначала был расплывчатым, словно его завесили мутной вуалью — свет пробивался через нее тускло, как будто не решаясь тревожить. Тело отзывалось тупой, глухой болью: бедро — жгучей вспышкой, грудь — каменным прессом, руки — ватными, тяжёлыми. В ушах звенело.       Он втянул воздух — и почувствовал вкус металла на языке.       — Твою мать… — с трудом выдавил Дэрил, будто выкашливая сам воздух.       Мир постепенно собирался в цельную картину: деревянный потолок, слабый запах антисептика, тусклый свет лампы. И — чьи-то глаза. Большие, испуганные, влажные. Энид. Она дрожала, хотя старалась казаться спокойной.       — Эй… — прошептал он хрипло, — что… случилось?              В груди все сжалось. Он почему-то ждал доктора, как человек, который дождался весточки от родного острова посреди бури. Каждый вдох нёс в себе ожидание увидеть её рыжий силуэт в дверях, услышать её шутливое «ты дуришься?».       Она заговорила быстро, словно боялась, что если замолчит, мир — рухнет:       — Тебя подстрелили… Кира несла тебя несколько миль. Потом зашила артерию, пулевое ранение. Мы сделали переливание, ты потерял много крови.       В голове Дарила металась масса обрывков: лес, выстрел, темнота… но главное — один жест, одно лицо, одно слово, что цепляло и согревало сильнее любого лекарства. Кира. Что они делали в том лесу?       — Ты?.. — выдохнул он, но Энид замотала головой.       — Кира, — произнесла она одними губами.       Каждое слово било в грудь, как молот. Кира. Она несла его. Она резала, зашивала, спасала. Но… Кира ведь клялась, что никогда больше не возьмёт в руки скальпель. Что медицина для неё — мёртвое прошлое, покрытое пылью и паутиной. Значит, всё было настолько плохо, что она переступила через собственный страх. Ради него.       И в тот миг что-то внутри Дэрила сорвалось. Воздух в груди стал тяжёлым, мир — тише. В голове вспыхнуло: её глаза, её голос, её огонь. Воспоминания хлынули потоком — слова, которые он не успел договорить, дрожь в голосе, когда сам шептал: «Я второй раз думаю, что потерял тебя. Я не хочу этого!»       Он хотел увидеть её сейчас. Убедиться, что всё не сон. Увидеть эти волосы, похожие на языки пламени, услышать её привычное «ты дуришься, Диксон?». Схватить за руку, просто чтобы знать — она жива, реальна.       — Где она? — спросил он, и голос дрогнул, будто под тяжестью всего мира.       Энид отвела глаза. Долго молчала.       — Я передам… — прошептала она, — она на кухне, весь день занята. Я скажу ей, что ты очнулся.       Он кивнул, но внутри что-то уже хрустнуло. Слишком ровный голос, слишком быстро найденная отговорка.       Медик начала спрашивать о самочувствии. Быстро. Рвано.       Шатен отвечал как-то на автопилоте. Его кровь бурлила в ожидании конопатого носа, который должен был нырнуть в помещение, озарив все огнем волос. А мужчина, должен был закончить разговор, который начал...       Сердце Дэрила застучало громче, но это был стук не радости, а предчувствия, которое было хорошо знакомо, чем-то плохим. Он лежал, пока внутренний голос шептал ему правду, которую он не хотел слышать и боялся принять: «Она не пришла». И тревога начала расти, как тёмная волна, катящаяся по внутренностям. Начинало подташнивать, голова кружилась, а руки дрожали, пока в воздухе еще витал ее запах.       " В тебе ее кровь."       Сказала медик, но он и не спрашивал - знал. Что-то внутри подсказывало, что странное чувство спокойствия бралось именно от неосязаемого ее присутствия.       Дни шли, и Кира не появлялась. Никакого "сволочь" в обед, в вечер, ни на следующий день. Даже не оставила записку.       Энид избегала взгляда, ускользала из разговора, улыбалась натянуто, будто на душе у неё трещина. Дэрил чувствовал как время между ними растягивается в бездну, как пустота забирает воздух из его груди. Он пытался быть терпеливым, слушал отчёты о восстановлении, но мысли одно за другим возвращались к образу рыжей: где она, что с ней, почему она не пришла именно тогда, когда он нуждался как никогда.       В груди что-то постепенно холодело. С каждым часом тревога росла, как прилив. Может, она просто устала от него? Может, испугалась после всего, что он сказал в том лесу? Может, поняла, что он слишком… груб, неуклюж, что она заслуживает большего? И поэтому избегает?       Но нет. Кира бы сказала. В лицо. Она не из тех, кто прячется за спинами, оставляя недомолвки.       Когда он понял, что не выдержит ещё одного часа без ответа, просто сорвал с себя электроды. Резко, больно — будто вырывая якоря, что держали его на этой койке. Кровь тут же хлынула из-под повязки, куда была присоединена система, но ему было всё равно. Надел штаны, куртку, скрипя зубами, встал. Ноги дрожали, бедро пульсировало, но он шёл. Каждый шаг отдавался гулом в голове, как удары барабана в похоронной процессии.       Снаружи мир был сер, воздух — ледяным. И всё же идти было легче, чем лежать в пустоте.       На улице холод бил в лицо, но ничто не могло затушить жар в сердце — не страх, не сомнение, не дрожь. Как в их первую встречу, когда лучник пробил ее ногу, но она продолжала бороться за свою жизнь. Так и сейчас он шагал в этой борьбе, но за нее.       Тело шатало и штормило, словно он был на надувной лодке по середине шторма, в океане.       Первого кого Диксон встретил был - старик Эрл. В мужчине было столько тихой печали, столько неоговорённой правды, что слова ударили сильнее любой пули.       - Где она? - крик срывается на хрип. - Кира!       — Тебе не сказали? — проговорил Эрл, и в голосе прозвучала та самая тяжёлая правда.       — Не сказали что? — Дэрил почувствовал, как в груди что-то рвётся.       — Она ушла… в Королевство. Не вернулась.       — Она умерла? — сердце забилось до предела быстро, мешая дышать.       — Нет. Она просто ушла… — мужчина, как-то по-отечески опустил мозолистую руку на широкое плечо охотника и печально улыбнулся. — Не думаю, что она просто так ушла. Кира не могла этого сделать. Она не отошла от тебя той ночью. Сходила за мотоциклом, а на утро решила отправится на помощь королевству. — голова глухо гудела, а слова, вернее их смысл доходил не сразу. — Ты должен ее найти. Должен, Дэрил! — его голос был на грани между просьбой и приказом, а мужчина просто стоял по середине улицы. Сжимаясь от холода, толи от мороза, толи от отсутствия Киры. Но он не чувствовал себя. Ходячий мертвец.       Слово «ушла» — как нож. Нет, не «умерла», не «пострадала» — «ушла». Смертельная тишина: она ушла по собственному выбору. И это осознание холодно обняло его, словно полночный ветер.       Он на секунду пытался принять это гладко, но внутри всё горело: обида на её уход, вина за те бессмысленные разговоры, что оставались незаконченными, страх, что её больше нет рядом, и — глубокая, тлеющая любовь, от которой невозможно было отмахнуться. Любовь, которой он не давал имени, но которая сейчас была тяжелее бронежилета.       Ее нежные руки, два бушующих океана, которые погубили его и пухлые губы. Пожар волос. Кира пахла…       Каждый человек имеет свой запах. Он уникален. По нему даже возможно понять, что это за личность. Разобрать по составным мысли, желания, характер. Этот проклятый запах — как мороз и огонь одновременно. Кира пахла зимой. Не потому, что было это время года, а потому что она…       Он услышал, как его собственный голос прозвучал глухо и твёрдо:       — Я должен её найти. Даже если это будет обглоданный труп.       Эти слова шли не от гнева, а от нужды: от необходимости вернуть ту, кто стала якорем в его шатком мире. Дэрил чувствовал, как в нём просыпается решимость, как боль и усталость растворяются в едином порыве. Боль — это лишь цена за движение; страх — только топливо.       Энид стояла рядом, смахивая слёзы, которые так и норовили утечь из её глаз. Он смотрел на неё, и в её взгляде видел то, чего боялся.       — Тебе нельзя ходить, — сказала она, но Дэрил лишь отмахнулся, как от комара.       — Я должен найти её. Даже ходячей. — слова срывались с губ как заклинание.       Он надел куртку, подпер бедро, будто собрал осколки души в кулак. На улице ветер выл по-прежнему, мир был суров и ненастен, а небо - такое безразличное. Вдохнул морозный воздух и, словно отдавая честь самому себе, свистнул — низкий, протяжный звук, который знали только его и пес.       — Пошли, пес. — произнёс он, и шагнул в ночь, где каждая тропинка могла привести к ней.