Тепло твоего сердца

      Пёс, высунув язык, мчался рядом с ревущим байком, его тень — рваная, прыгала по серебристым сугробам. Дэрила, как будто выкинуло из кожи: ветер разрывал дыхание, снег шлифовал лицо, дорога под колесами шептала о холоде и пустоте. Тропинка вела в никуда — в тот самый край, где не верят обещаниям, где память сжимается в кулак и начинает колоть собственную ладонь.       В голове всё было пронизано одним запахом — ею. Он еще теплился на его одежде. Запах её волос и кожи, горьковато-дымный, с ноткой обеззараживающего спирта; он въелся в одежду и в жирную смазку мотора, в сталь рам, в кожаные перчатки. Синие её глаза всплывали перед ним, как солнце за мутными тучами: не греют, но притягивают. Рыжие волосы горели в его воображении языком пламени, и он ведь знал — это пламя может и согреть, и сжечь до тла.       Он думал о стрелах — не тех, что летят по мишеням, а о тех, которые воткнуты в прошлое. Первая стрела — в его жизнь, в тот, казалось бы, обычный день — связала их крепко, как вьюн на ограде. Кровь на холодном полу, запах железа и дыма, слова, произнесённые в ночи: обещание, которое он сдержал. Он отвёл её в Хиллтоп, дал крышу и тишину, которую она, истерзанная, как будто заслуживала. Но тишина оказалась обманчива — в ней слышатся эхом шаги тех, кто ушёл навсегда, и шёпот вины.       Вначале была страсть — резкая, как удар, всепоглощающая, ослепляющая. Её тело, её запах, её смех — всё это ворвалось в его мир и пересадило туда вечный огонь. Желание росло и разрасталось, как пожар ее волос, которые поглощали сеновал; он думал, что справится, что выдержит, что убежит. Но однажды ночная дорога не вернула его к ней — и страх, тонкий и ядовитый, пустил корни. Испугаться — значит почувствовать, что можно потерять другое, чего нельзя заменить.       Он думал о том, как выглядит её уязвимость: не шрамы, как дорожные знаки на её теле, а истории, застывшие в рубцах. Предплечья с белёсой кожей и следами ожогов, следы от прижжённых сигарет — все эти линии читались у него как карта её жизни, карта, где каждая трещина — урок, каждая полоска — испытание. Спина — поле боя; рана на бедре — свидетельство того, что она умела выживать при любых обстоятельствах, но цена была высока. Она приходила из огня, которому не дали должного захоронения: воспоминания, насилие, потери — всё это сидело в ней, как шип в ноге, и кровоточило при каждом шаге в сторону доверия.       Если она — свет, то он — тень, и тени не умеют жить без источника света. Он не просто любил её — он зависел от неё как от морфия наркоман. Без её присутствия мир терял контуры: привычные тропы становились чужими, еда — безвкусной, смех — эхо в пустой комнате. Его любовь была не только трепетом, она была требованием: не отпускать, не давать раствориться в утреннем тумане. Он видел в ней и спасение, и приговор: она сводила счёты с прошлым, но не всегда хотела оставаться рядом, и это рвало его на части. Но Дэрил давал ей свободу...       В памяти всплывали сцены, словно кадры старого кино: её руки, быстрые и хладные, глаза — такие прозрачные и строгие; её клятвы и её слабости. Он вспоминал, как однажды, не смея спросить прямо, прошептал ей слова, которые сам боялся произнести вслух: «Я не хочу потерять тебя.» Она ответила не словами, а взглядом — и это было ещё хуже: взгляд принял и отказал одновременно. Тогда он понял, что оказаться с ней — это не вопрос воли, а испытание.       А когда она угнала его байк, в той беспросветной темноте, самой длинной ночи в жизни охотника, он испугался. И этот страх все больше завоевывал свое место под коркой мозга. А когда человек боится, он всегда точно знает, чего именно. Слишком темно, слишком глубоко, громко… Неважно. Сотни ответов. Но его ответ — испугался ее потерять.       Понял, что больше может не увидеть ее сонное лицо, которое слегка морщится, а тело все ближе жмется к его. Может больше не увидеть сапфировых глаз, которые то и дело прикрываются линией пушистых, черных ресниц. А ее запах короткий период будет спутником на этой одежде, а затем исчезнет навсегда.       Кира не могла сыграть в такую жестокую игру. Сперва влюбить в себя, а затем растворится, словно утренний туман. Вот она есть. Вот ее нет. И он не верил в это. Или хотел не верить. Впервые за всю свою жизнь, он чувствовал такой трепет к человеку...       Тело доктора было вплоть усеяно шрамами. Еще больше, чем его собственное.       Ему становилось ясно: его сила — в том, чтобы идти за ней, искать оправдания для своей слабости; его трагедия — в том, что он не сумел ни спасти её от прошлого, ни удержать от бегства. Он был воином, привыкшим стрелять точно, планировать, ждать. Но сердце не поддавалось расчёту. Оно требовало простого — её присутствия рядом, её смутной, грозной теплоты.       В том лесу они шли по дороге и знали, что где-то там — в снегах, за поворотом, — спрятана правда, которую он не успел сказать.       Ветер, свистя в ушах, шептал ему: «Не отпускай».       А он думал: «Если она поле боя, то я — война; если она потеря, то я — тот, кто будет искать её вечно».       Земля под колесами царапала небо, и казалось, что каждое усилие мотора — это ещё одна попытка удержать память; каждая искра на асфальте — вспышка надежды. Он сжимал руль, чувствовал, как пальцы белеют, и думал о том, что однажды ему придётся назвать это чувство именем — может быть, назвать его любовью, а может — похмельем войны. Но пока байк мчался вперёд, он знал одно: без неё дорога — просто дорога. С ней — это было всё его существование, его последняя и единственная настоящая битва.       Ворота Королевства скрипнули, и тяжелый звук распахнувшегося металла отозвался в голове глухим эхом. Байк замер. Мотор заглох, будто тоже почувствовал странную, вязкую тишину, пропитанную холодом. Перед ним открылся знакомый двор, и первое, что бросилось в глаза — небольшой вольер. Внутри, на заснеженной земле, серый в яблоках конь рвал поводья и вставал на дыбы, яростно брыкаясь. Его дыхание вырывалось облаками пара, глаза налитые кровью — страх и злость.       Дэрил почувствовал, как внутри что-то обрывается.       Кордеро.       Лошадь Киры.       Она никогда бы не бросила его. Никогда.       Кира могла уйти одна, могла послать кого угодно к черту, могла сбить с ног врага, но не бросила бы животное, которое воспитывала. Это было в её крови — лошади ей верили, как своей. Она не управляла ими, она понимала их. Выглядело так, будто родилась на спине коня, сливаясь с ним воедино. Любая, даже самая упрямая кобыла, смиряла нрав под её рукой.       А сейчас… конь рвал повод и ржанием звал её, пока кто-то пытался его угомонить.       Дэрил сжал зубы и пошёл к тронному залу. Каждый шаг отдавался болью — не физической, нет, а внутренней, где-то между рёбер, где поселился холод.       Иезекииль встретил его с растерянной улыбкой, стоя посреди слишком светлого помещения.       — Дэрил? — произнёс он с удивлением, словно видит призрак.       — Расскажи, что случилось, — сказал Диксон, не тратя время. Его голос был хриплым, глухим, будто застрял где-то в горле.       Король нахмурился.       — Что именно ты имеешь в виду?       — Что случилось с Кирой? — повторил Дэрил. Громче. Голос сорвался, отразился эхом от стен.       Иезекииль замялся, как будто осознавая, что сейчас его идеальная картинка расколется, явив гниющую правду.       — Она отправилась на переговоры. Потом… ушла.       Дэрил сузил глаза. Эти слова звучали просто, но за ними чувствовалось что-то неуловимое, натянутое, однако явно не ложь.       — Ушла куда?       — В Хиллтоп, — ответил Иезекииль, но по его взгляду было видно: он сам не верит в то, что говорит, но не обманывает.       Дэрил кивнул медленно.       — Пешком?       — Что?       — Пешком? — голос стал резче. — Снаружи стоит её лошадь.       Повисла пауза. В ней слышалось всё — скрип стен, далёкий лай собак, шорох шагов где-то наверху. Король не успел ответить — за спиной раздался женский голос.       — Привет, Дэрил. — Кэрол вошла, будто ничего не произошло. — Да, она ушла пешком. Сказала, что лошадь лучше оставить здесь.       Он перевёл взгляд с неё на Иезекииля, потом обратно. В груди что-то шевельнулось — подозрение, почти уверенность.       — Почему?       — Это же Кира. — Кэрол пожала плечами, тонко усмехнувшись. — Её трудно понять.       Она говорила спокойно, но в её глазах мелькнуло что-то неловкое, короткий отблеск страха. Дэрил слишком хорошо знал Кэрол, чтобы не заметить.       — Она не вернулась, — тихо сказал он. — Ни в Хиллтоп, ни куда-либо.       — Черт... Может, ходячие… — пробормотала она, но без капли тревоги.       — В холод они почти не двигаются. И она бы справилась. — Он смотрел прямо на неё, и с каждым словом в его голосе проступал металл.       Кэрол нервно отвела взгляд.       — Может, стадо…       — Нет. — Он резко оборвал. — Кира следопыт. Она бы поняла. Не с ней. — В комнате воцарилась напряжённая тишина, и даже Иезекииль, всегда спокойный, нахмурился.       — Мы снарядим поисковый отряд, — наконец произнёс он.       — Не нужно, — сказал Дэрил, даже не повернув головы. — Я хотел бы поговорить с Кэрол. Наедине.       Она вздохнула и всё же пошла за ним. На улице, вдали от посторонних глаз, снег падал редкими, тяжёлыми хлопьями. Ветер шептал между деревьев.       — Я знаю, что ты врёшь, — начал он, глядя прямо ей в лицо.       — Что? — Кэрол изобразила удивление, но вышло плохо. — О чём ты вообще говоришь?       Он шагнул ближе. Тень волос закрыла его глаза, но взгляд был прожигающим.       — Ты знаешь, где она.       — Без понятия. — Пелетье вздохнула, закатив глаза. — Я не знаю, что у этой шизоидной в голове…       Он едва сдержался, чтобы не сорваться. Слова «шизоидной» отозвались внутри яростью, вынуждая сжать кулаки.       — Лучше скажи правду, пока я не пересёк грань.       — Дэрил! — Она подняла руки, будто защищаясь. — Она просто ушла.       Он сделал глубокий вдох, стараясь не взорваться.       — Кэрол.       — Я всё сказала, — выдохнула она.       Охотник отступил на шаг. В глазах стоял холод.       — Тогда я пошёл.       — Куда?       — Искать Киру.       — Она не хотела, чтобы её нашли! — выкрикнула Кэрол, голос дрогнул. — Понимаешь? Она бы не оставила Хилтоп. Не оставила бы тебя. Но она ушла, значит… она этого хотела.       Эти слова ударили в грудь сильнее любого кулака. На секунду дыхание сбилось. Но он не ответил. Не дал боли показаться наружу.       — Мне всё равно, чего она хотела, — сказал он тихо, но так, что в голосе звенел металл. — Я не знаю, с чего ты так уверена, если знаешь её не больше пяти часов. А я — знаю. И я просто должен.       — Дэрил, стой…       — Я никогда не перестану искать, — сказал он, уже шагая прочь. — Даже если пройдёт вся жизнь. Чего бы мне этого не стоило.       — Так нельзя, — прошептала она.       — Не трогай меня. — Диксон отмахнулся от её руки, шагнул к мотоциклу. — Пёс, ко мне!       Пёс послушно подбежал, хвост опущен, глаза тревожные. Он будто чувствовал — что-то пошло не так.       Мотор байка взревел, как дикий зверь, сорвавшийся с цепи. Гул отразился от стен Королевства. Снег под колёсами рассыпался в стороны, и ветер ударил в лицо ледяным ножом.

«У меня тоже раньше был такой, еще до всего этого. Он продержался достаточно долго, когда начался апокалипсис. К сожалению, я ни черта не понимаю в их устройстве и потом пришлось оставить его.»

      Дэрил мчался. Сердце билось быстро, ровно, будто двигатель внутри него не мог остыть. В висках отдавалась боль, но он не обращал внимания. Все запахи, звуки, мысли — всё было ею.       Рядом с ним бежал пёс, уткнув нос в землю. Иногда он повизгивал, будто звал. И тогда сердце Диксона сжималось: даже животное скучало по рыжей. Даже оно не могло смириться. Все же Пес был привязан к своей первой хозяйке, наверное, даже больше, чем ко нему. В тот вечер, когда Дэрил впервые привез щенка в свой лагерь, не мог его угомонить. Можно даже сказать, что щенок, даже это, пыталось свести их вместе. Тот город, арбалетная стрела, Иисус, овчарка…       Он вспоминал первую встречу с Кирой — ту ночь, болт, кровь, её взгляд, полон презрения и борьбы. И потом — как медленно, шаг за шагом, она допустила его к себе. Как они молчали у костра. Как он впервые подумал, что, может, не всё потеряно.       И теперь она ушла. Снова. Как всегда. Словно мираж.       Холод бил в грудь, но не остужал. Он чувствовал себя так, будто изнутри горит тихий, упрямый огонь.       Если она свет — то он тень. Если она поле боя — то он война.       Он поедет по следу, по любому следу. Пока не найдёт. Живую. Или мёртвую. Он должен был. Иначе всё остальное просто не имело смысла...       Диксон должен с чего-то начать. Надо обыскать прилежащую территорию. Прошло много времени, но может хоть что-то…