Тепло твоего сердца

      Цепи звякнули.       Нас всех связывают цепи. Невидимые, неосязаемые, сотканные из памяти, долга, любви. Они вырываются прямо из сердца, приковывая к другому человеку. Иногда рвутся, режут, душат, но мы не можем их сбросить. Иногда они исчезают, оставляя после себя шрамы, иногда тянут за собой к тем, кто стал частью твоей души. Дэрил…       Имя пронзило сознание, как вспышка света в темноте. Глухая боль в груди, спазм, дыхание сбилось. Тьма — густая, вязкая, как нефть. Запах ржавчины, пыли, крови. Где-то далеко капала вода.       Там в тьме бесконечной ночи, в заброшенном помещении, они пожалили друг другу руки, усилив слова клятвой на крови. Омут его голубых глаз, вот, что мучало Киру. Истязало и без того раненное сердце, которое так громко трясло своей стальной цепью.       Что он хотел сказать в их последнюю встречу?..       Звенят цепи.       — О, проснулась? — вкрадчивый голос, тянущий слова, как змея, обвивающая добычу. - А я все ждал...       Кира застонала, чувствуя, как голова будто раскалывается на части. Череп звенел, будто в него вбили тысячу гвоздей. Затылок гудел тупой болью — Кэрол. Это точно была она. Удар. Предательство.       Попытка подняться стоила ей целого усилия — мышцы сводило, тело не слушалось. Мир качался. Виски пульсировали. Воздух был сух, тяжёлый, пахнущий бензином и потом. Кира открыла глаза.       — Сука, — выдохнула она, скрипнув зубами и откидывая прилипшие к лицу рыжие пряди.       Звенят цепи. Оковы на руках, на ногах. Они были до безумия ледяные, тяжелые, как само отчаяние. Металл впивался в кожу, оставляя следы. Каждое движение отзывалось дрожью, и казалось, что эти цепи уже проросли в тело, стали частью костей.       — Уже с наезда? — усмехнулся мужчина, стоящий в полумраке.       Он был словно пародия на человека — слишком ухоженный, слишком вылизанный, с гелем на волосах и хищным прищуром. Люди, которые выдают слабость за силу, всегда вызывали у неё отвращение.       Кира подняла на него взгляд — острый, колючий, полный безмолвного презрения.       — Какого хера я тут делаю? — её голос был глухим, надломленным, будто исходил не из горла, а из самой груди.       Шон, доктор вспомнила имя, медленно, как деталь из кошмара, ухмыльнулся.       — Видишь ли… Ты — мой шанс на прощение. Я не в фаворе у «босса», — он лениво показал пальцем вверх. — Но с таким подарком, как ты, всё изменится.       Кира сжала зубы.       — Трус. - сверление взглядом, не дает ничего, лишь более противную улыбку на мужском лице. Мысли в голове плавают, а подкатывающая к горлу тошнота убеждает в том, что у нее сотрясение мозга. Пелетье явно постаралась…       — Нет, — спокойно ответил он, словно обсуждал погоду. — Просто умею делать правильные ставки. Сегодня вечером тебя перевезут.       — Куда? — её голос прозвучал ледяно, без страха.       — Озеро Верхнее. Слышала о таком? Была там? — его улыбка растянулась, словно маска на лице куклы.— Знала факт про то, что его площадь равно площади Южной Каролины.       Озеро Верхнее. Место далеко. Слишком далеко, чтобы надеяться на побег, если её вывезут. Два, может три дня пути по разрушенным шоссе. А значит — действовать нужно сейчас. Нужно было что-то придумать до того, как начнется транспортировка или в ее время.       Мысли метались, рвались из стороны в сторону, но она пыталась их собрать. Надежда, что за ней придут, угасала с каждой минутой. Кэрол соврёт, и все поверят. Скажет, что Кира сбежала, — никто не усомнится. Все примут эту версию, потому что в неё удобно верить.       Значит, рассчитывать можно только на себя.       Она попыталась подняться. Ноги дрожали, будто чужие. Каждый шаг отзывался болью, но она всё же встала, заставляя тело вспомнить, что оно живое.       Звенят цепи.       Звук эхом прошёл по комнате, по сердцу, по венам.       Эти цепи — не только из металла. Цепи — это Дэрил, его глаза, его недосказанные слова. Не для того, чтобы он ворвался сейчас, как рыцарь и вызволил из заточения. Доктор хотела коснуться его волос, прикоснуться к нему. Она знала - он жив. Хиллтоп. Энид. Иисус. Те, кто остались позади. Её чувства, её вина, её память.       Она вернётся. Что бы ни было.       Шон сделал шаг ближе, его ботинки скрипнули по бетону. Он остановился в шаге от неё, ровно на границе длины цепи, приковывающей ее к стене.       — Не знаю, что с тобой будут делать, — протянул он, глядя, как девушка стоит прямо, — но ты, конечно, занятная. Сильная. Смелая. Красивая. Интересно, какую историю ты прячешь? Те, кто держат в руках огнестрелы, могли быть и школьными учителями, и официантами, но те, кто умеют обращаться с любым другим оружием…       Он чуть склонился к ней, будто разглядывал хрупкую статуэтку.       — Хочешь узнать мою историю? — холодно усмехнулась Кира. — Дай мне катану. Я покажу тебе.       — Я могу дать тебе кое-что другое, — прошипел он, улыбаясь.       Его пальцы скользнули по её ключице, медленно, холодно, липко. Кира не вздрогнула. Только отступила на шаг, увлекая его ближе. К цепям.       — Делай, что хочешь, — прошептала она. — Мне всё равно.        Шон хмыкнул, наслаждаясь своим превосходством.       — Даже так ты красива… — сказал он, касаясь шрама на её руке. — Был плохой парень?       — Хуже, — выдохнула она.       Одно движение. Одно резкое, выверенное, точное движение. Кира толкает мужчина ближе кровати, схватила цепь, намотала на его шею, рванула.       Хрип, треск, короткая паника. Но в следующую секунду — вспышка боли.       Тело дернулось, мышцы свело судорогой. Электрический разряд прошёл через позвоночник, и Кира едва не рухнула на пол мешком, в последний момент, опустившись на колено. Металл браслета на ноге вспыхнул огнём.       — Ого! А ты реально крепкая! — говорит он, выпутываясь из ослабшей удавки. — Это должно было вырубить тебя! — в его словах нотки восторга, пока перед глазами доктора все рябит. — Видишь ли. У тебя на ноге браслет и он, к твоему сведению, шарахает тебя током. Если я нажму на эту кнопку или же если ты выберешься за пределы забора, он поджарит тебя, как курочку гриль. Тебе некуда бежать. Ты одна.       — Слабак… — по слогам говорю девушка.       — Я знал, что ты набросишься на любого, кто подойдет ближе. Должен был придумать план отступления, крошка. — мгновение и следует удар, который сбивает с ног, тело девушки катиться по полу, собирая пыль. — Если по-хорошему ты не можешь, значит будет по-плохому! — рот начинает заполнять привкус крови. Противный металлический вкус. Нога бьет под дых, от чего сбивается дыхание.       Цепи прошлого звенели в голове громче, чем любые реальные — тяжелые, ржавые, впившиеся в душу, оставляя на ней шрамы. Они всегда возвращались, стоило лишь закрыть глаза.       — Пошёл нахер!       Гулкий удар. Вкус железа во рту. Кровь смешивается с пылью на холодном бетонном полу. Запах сырости, пота, плесени. И где-то в этой темноте — обрывки детства.       Она снова там. Взрослая рыжая женщина, свернувшаяся в комок в углу, рядом с ещё одной — молчащей, дрожащей от страха маленькой, которая и пискнуть не может, потому что знает, что за это наказаний будет больше. Слёзы текут не от боли — нет. От бессилия. От осознания, что «папочка, пожалуйста» никогда не сработает. Не сработало и в первый раз, и во второй, и в десятый.       Высокий, статный мужчина в военной форме — её отец, командир, мучитель — продолжал с холодным выражением лица «воспитывать».       Он не кричал, не терял самообладания. Делал это методично, будто точил клинок, так он пытался ее убить.       Скакалка. Приклад. Ремень. Не важно чем, важно как.       Он лепил из неё сталь, выковывал по своим больным лекалам, убеждённый, что боль делает сильнее. Так и вышло. Только сталь стала слишком острой.       В тринадцать лет она убила впервые. Без сожаления. Без страха. Просто — так надо было.       Это был не первый раз, когда она чувствовала боль, но первый — когда причинила её сама. И это было иначе...       Первая капля в океане крови, который с тех пор стал её обителем.       В тот день всё было странно спокойно. Солнце за окном блеклое, уставшее. Из соседней комнаты доносился пьяный хохот. Отец, как всегда, спивался с такими же отбросами, что теряли человеческий облик с каждой рюмкой.       Она читала — единственный её способ уйти из этого мира. Книга пахла пылью и свободой.       Пока не раздался стук. Грубый, настойчивый, требовательный.       — Чего?! — выкрикнула она, раздражённо захлопывая страницу, вкладывая закладку.       Дверь открылась, и в проёме показался он — Александр.       Толстый, потный, с красным лицом, лысиной, воняющий спиртом и дешевыми сигаретами. В его глазах плавала мерзкая самоуверенность, присущая тем, кто считает себя хищником среди ягнят.       — Что читаешь? — ухмыльнулся он.       — Сто и один способ послать тебя нахер, — бросила Кира, отступая назад. — Вали отсюда. Я тебе не мешаю, ты — мне.       Он сел на край кровати, вынуждая девочку поджать ноги и сместиться к изголовью. Матрас скрипнул, будто стонал.       — У тебя острый язык. Не любишь меня, да?       — А за что? — холодно ответила она. — Что ты сделал, кроме того, что валяешься пьяным?       Он хмыкнул.       — Женщине твоего возраста стоит быть мягче. Ты же девочка. — Хуевочка. — её голос был резок, как нож. — Дверь — там. Сударь, покиньте помещение.       Она не успела договорить — он схватил её за ногу и рванул вниз. Удар. Воздух вылетает из лёгких. Тяжёлое тело нависает сверху.       — Кирочка, если я сделаю тебе приятно, ты полюбишь меня?       — Отвали! — крикнула она, извиваясь. — Отвали, слышишь?!       Но его рука уже скользнула под майку. Пахло перегаром, кожей, грязью. Её силы таяли под весом в три раза больше ее. Рыжая, извернулась, ударила его лбом в нос — хруст. Мужчина заорал, но лишь сильнее сжал её запястья.       — Я сейчас отца позову! — выкрикнула она в отчаянии.       — Он тебя не услышит, — сказал он, ухмыляясь. Внизу грохнула музыка. Громче. Её крик потонул в басах.       Сердце билось в висках, подобно птице в клетке. Все перед глазами мелькало слишком быстро.       - Сука, отвали! - рычала девочка, когда чужая рука продолжала скользить по телу, изучая.       — Маленькая сучка, — прохрипел он, стирая кровь с лица. — Никто не узнает.       — Кирочка, у тебя уже был мужчина? — майка разрывается. - Или я буду первым?       — Стоп! — молит она настолько громко, что хрипит голос, но никто не идет на шум, и нежеланные губы касаются тонкой шеи. — Стой!       Борясь с приступами рвоты и продолжая дергаться, девочка ударяет в нос лбом. Опять. Воспользовавшись замешательством, рыжая вскакивает на ноги, и бежит к двери, но, когда рука почти касается ручки, ее с силой, кидают вновь на кровать. Так что голова со стуком бьется о стенку, а мир начинает кружится.       А затем останавливается.       По жилам расплывается не адреналин, а холод Ледовитого океана. Голос больше не дрожит. Время словно останавливается, и искривляется.       То, что чувствует хищник перед тем, как броситься на жертву и заключить в объятия смерти.       - Я никому не скажу. Ещё шаг — и я за себя не отвечаю. - голос - не угроза, а предупреждение. Холодный и точный - чужой. — Ты? — он засмеялся, расстёгивая ремень. — Ты — маленькая девочка. - ладонь обхватывает мягкий член, начиная его судорожно трясти, чтобы тот налился кровью. Александр, с текущей, из носа крови, ползет по кровати.       Вдох. Выдох.       Смех, отвратительный, липкий. Дыхание. Хрип.       — Я даю тебе последний шанс. — но туша наваливается на девичье тело и пытается стянуть ее штаны.       Мгновение.       Рука сама потянулась к ножу на прикроватной тумбе. Рука, которая дрожала от страха секунду назад, теперь двигалась спокойно. Холодно. Металл сверкнул.       Удар.       Тишина.       Лезвие вошло в череп до рукояти. Его глаза — широко раскрытые, полные удивления и животного ужаса — встретились с её взглядом.       Потом — пустота. Он рухнул на неё, тяжёлый, мёртвый. Она чувствовала, как его кровь растекается по коже. Мир будто остановился.       Тишина. Только сердце. Тук. Тук. Тук.       Её сердце. Живое.       Кира не плакала. Не кричала. Не бежала. Она просто смотрела на потолок, чувствуя, как в груди расправляется что-то новое — страшное, но освобождающее. Так умер страх. Так родилась та, которую теперь знали все.

***

      Вечер опускался медленно, как пепел после пожара. Сырой воздух забирался в лёгкие, тяжёлый и колючий, пахнущий железом. Лампочка под потолком мерцала, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, похожие на когти.       Металл скрипнул — дверь открылась. Звук шагов разрезал тишину, как нож по стеклу.       Первым в камеру влетело старое одеяло, свалившись на кровать рядом. За ним вошли мужчины — четверо, может, пятеро. Лица — без эмоциональные, глаза — усталые, пустые. Они не говорили ни слова.       Кира подняла взгляд, но не сопротивлялась. Поняла, что не имеет смысла.       Двое схватили её за руки, другие — за ноги, растягивая, как куклу из плоти и крови. Звенят цепи, металл впился в кожу. Один из мужчин — молодой, с потухшими глазами, — присел к её ноге.       Холод коснулся щиколотки.       Мужчина что-то возился с браслетом, пальцы дрожали. В его взгляде не было злобы — только жалость.       Он посмотрел на неё, будто хотел сказать что-то важное, но выдохнул сдавленно:       — Ты теперь на пульте у Шона. Одно движение — и он убьёт тебя. Веди себя хорошо. Ладно?       Его голос дрогнул, как струна, и тут же оборвался.       Кира ничего не ответила. Только смотрела прямо, сквозь него. Сквозь стены, через пространство. Куда-то далеко, туда, где солнце падало за холмы Хиллтопа. Туда, где осталась жизнь, которая хоть немного была похожа на свободу.       Её подняли. Звенят цепи. Оковы гулко ударились о пол. Одели одеяло на плечи — серое, грубое, пахнущее чужими руками. Оно было слишком лёгким, чтобы согреть, и слишком тяжёлым, чтобы не чувствовать себя мёртвой.       Её вывели наружу.       Вечер был пронизан холодом. Воздух — острый, режущий, будто лезвие. Где-то вдалеке гудел двигатель. Когда глаза привыкли к тусклому свету, она увидела фургон — старый дом на колёсах, облупленный, с выцветшими надписями на бортах.       Мужчины молча втолкнули её внутрь. Металл пола был ледяным. Её снова пристегнули — цепями к железному столику, который стоял посередине.       Кира сидела прямо, не произнося ни слова. Только дыхание — ровное, сдержанное. Она смотрела в окно. За стеклом медленно проплывали тени. Темнота сгущалась, как тушь, размытая водой.       Фургон дёрнулся, завёлся, и гул мотора отозвался в груди, как удары сердца. С каждым поворотом колёс дорога уводила её дальше — от дома, от людей, от того немногого, что она называла жизнью.       Звенят цепи... Навсегда отдаляя от того, что стало домом. Отдаляя от Дэрила, которого она... любила.       Звенят цепи.