Судьба принцессы

Было уже позднее утро, когда суд собрался вновь. Для всех всё было предопределено: и судьи и царедворцы и толпа знали, что сегодня на площади состоится казнь государственного преступника, и в приговоре никто не сомневался. Бланке не дали смотреть на суд, ее проводили во внутренние покои и приставили к ней фрейлин. Бланка слушала шум толпы, стоя у окна. С утра было пасмурно, но тучи разошлись, и день был тихий. Легкие кучевые облака, как ангелы, парили высоко в голубом небе. Она шептала молитву на память, но потом от дежурных фраз молитвослова перешла к своим словам. — Он такой хороший, Господи! Он добрый, милый, он так любит своих детей! Без него я не видела бы этого света. Спаси его и сбереги для меня, Господи. Святая дева Мария, не отворачивайся от него. Он мне так нужен, так нужен… — и, не выдержав, она зарыдала, глядя вверх и не утирая слез. Изабелла волновалась, но не показывала вида, и по ее надменному лицу никто бы не догадался об обуревавших ее чувствах. Она, согласно кивая, выслушала выводы судей, даже приподняла бровь, когда особое мнение высказал епископ, призвав казнить преступника «без пролития крови». И она вспомнила костер тамплиеров и нахмурилась, заставив одним этим епископа смешаться и замолчать. А потом был объявлен приговор. Изабелла перевела взгляд со сгорбившегося жалкого Диспенсера на торжествующего Роджера и внутренне вздохнула: похоже, день ее триумфа закончится очень грустным вечером, и про ночь вообще лучше не думать. Потом она ехала по городу в портшезе к площади, а вокруг шумела толпа, благословляя ее мудрость и величие. Ее взгляд задумчиво и равнодушно скользил по лицам горожан, рыцарей, воинов. Затем она чуть удивленно смотрела на площадь перед собой с королевского возвышения, ветер покачивал петлю на виселице, палач прохаживался возле орудий своего ремесла. А потом она кивком указала старому священнику на осужденного: пора было услышать исповедь. Хью проснулся, когда Бланку повлекли прочь стражники, заставив выпустить его руку. Он вскочил, дернулся за ней отчаянно, но его грубо перехватили за руки, и Хью понял, как жестоко его обманули, поманив возможной мирной жизнью. А теперь не будет ничего, кроме боли и смерти. А возможно за гранью его ждут вечные мучения. Против воли Хью вспоминал церковные каноны и каждую нарушенную заповедь, каждый свой смертный грех и чувствовал, как омерзительно слабеют колени. Его грубо втащили в зал. Он покачнулся, почти теряя сознание, и его усадили на тот же табурет. Он согнулся, не в силах поднять глаза на судей и на королеву. Это была истинно холодная месть, и он корил себя за то, что поддался надеждам, за то, что набрался сил за ужином. Теперь ему вряд ли удастся провалиться в спасительное беспамятство во время казни. К месту казни его волокли в деревянной клетке, где он не мог разогнуться. Толпа ревела, за клеткой бежали мальчишки и закидывали приговоренного мелкими камнями, а Хью инстинктивно закрывал голову исцарапанными руками и пытался молиться, но молитва не шла на ум. Его втащили на помост, и Хью, не сумев устоять на ногах, рухнул на колени на деревянные доски. Помост окружали солдаты с пиками. Хью, почти обезумев, беззвучно шевелил губами, глядя слезящимися глазами на огонь, в котором раскаливались щипцы, то на поскрипывающую верёвку над головой, то на огромный мясницкий нож и нависающую над площадью лестницу. Доски заскрипели под шагами священника, но Хью все не мог оторвать глаз от блестящего лезвия ножа. Бланка, его бедная глупая девочка на что-то надеялась, пыталась утешить, и даже сумела внушить ему, что все может сложиться иначе... Но нет, слишком многого случилось непоправимого, слишком много грехов совершил он. — К черту исповедь. Вздерните его, — заорал кто-то из толпы. — Пустите ему кровь! — Вспорите брюхо, — визгливо закричал какой-то мальчишка. Хью ссутулился ещё сильнее, не смея поднять глаз. Мысли его скакали как сумасшедшие. Бланка… Изабелла… Нож… Хоть бы умереть сразу, хоть бы ему сломали шею неловким движением. Но нет, у них хорошие палачи, они не позволят умереть, пока не натешат толпу. — Простите, простите, — бормотал он невнятно, шаря взглядом по стоящим рядом палачам, священнику, страже. — Усмирить толпу! — Изабелла подняла руку, а когда сразу гул не смолк, бросила грозный взгляд на стражу. Загремели трубы, перекрывая крики народа, солдаты ударили мечами по щитам раз, другой, третий. Все смолкло. Где-то на задворках сознания мелькнула мысль: " исповедь перед всем народом? Обещанное покаяние?». И тут же: «нет, они просто не хотят терять время…» Священник поднялся на помост и подошёл к осуждённому, протягивая тяжёлый серебряный крест. — Покайтесь, сын мой, перед Богом, Ее Величеством и людьми… Слезы градом полились по впалым заросшим щекам бывшего графа Глостера, он распрямился, вцепился холодными сухими пальцами в запястье священника и приник губами к серебру, не в силах произнести ни слова. Он давился плачем, вздрагивая всем телом и бессвязно бормоча что-то, совершенно не связанное с его грехами. Лишь прислушавшись, священник разобрал в его шепоте: — Отче небесный, не дай ей быть со мной там после смерти. Подари ей райские кущи, не дай ей последовать за мной, грешником. Она, глупая, не знает, кого полюбила. Не дай ей гореть в аду со мной, Господи… — Вы должны говорить о себе, сын мой… — вкрадчиво напомнил священник, сам ошеломленный таким напором, — нужно поведать грехи свои служителю Господа, чтобы получить прощение… Хью выпустил крест. Губы его дрожали. — а разве может получить прощение такой, как я? — с безнадежностью в голосе сказал он и поднял глаза к серому затянутому тучами небу. Но даже при попытке вглядеться а небеса он не смог избежать жуткого напоминания о своей участи — петля чернела прямо над его головой. — Господь погубил целые города — Содом и Гоморру, не пощадив никого, за те грехи, что я позволял себе, — произнес он тоскливо. — Я отбирал без жалости земли у вдов и сирот рыцарей королевства. Я ненавидел… Очень многих. Гордился своей безмерной властью. Пировал и развлекался в поместьях, когда англичане от голода голодали кору деревьев. Изменял жене и поощрял чужие пороки. Соблазнял чужих жён и… — горло перехватило, и он задохнулся от сдавленным рыданий, рвущихся из груди. — Разве я могу надеяться на прощение, святой отец? Старик кивал головой. Исповедь пошла по привычному пути. — Вы впадаете ещё в один грех, сын мой, — он ободряюще улыбнулся, — в сомнение в милосердии Божием… Изабелла напряжённо смотрела на фигуры священника и Диспенсера на эшафоте. Она перевела взгляд на стоящего рядом Рождера, но увидела в его глазах такое торжество и звериную радость, что поспешила отвернуться. «Он мне не простит…» — с тоской подумала она. Хью бессильно уронил руки себя на колени, неотрывно глядя в лицо священнику. Потом мотнул головой, закрыл лицо руками. — Что мне делать, святой отец, — сквозь рыдания выдавил он. Потом снова взглянул на толпу: люди сливались в единое пятно, подернутое рябью, но Изабеллу и Роджера он все же разглядел. Хоть бы быстрее уже, хоть бы завершилось это жуткое ожидание.  Это было сильнее его.  Мутное пятно толпы словно разделилось на тысячу лиц, но все они выражали жгучую бесконечную ненависть. Хью окатило волной невыразимого ужаса: эта ненависть толпы была хуже виселицы и ножа. Он не верил в доброту: за эти шесть дней пути с остановками у позорного столба он слишком много видел ненависти и радости от чужой боли.  Лицо Роджера Мортимера напомнило ему волчью голову, и Хью задохнулся от животного страха. — Простите меня, — не выдержав, тонко вскрикнул он, прижимая руки к груди. — Простите, люди добрые. — Изменник! Хорош уже! — рявкнули в толпе. Хью обернулся на священника, инстинктивно протянул руки, но в серой ноябрьской дымке вместо капюшона монашеского одеяния ему померещились дьявольские рога, а крест в руке вспыхнул алым адским пламенем, как и глаза старого священника, и Хью душераздирающе закричал, шарахнувшись от него, вжимаясь в доски помоста в первобытном ужасе. — Нет, нет! Хватит! Пощадите! — Спятил — охнул кто-то, и толпа загомонила. — Поделом! — Бедняга, — произнесла какая-то женщина. Роджер издал короткий смешок. — Знает, пёс, какой кары заслуживает. Так его. Вздерните мерзавца! Таким покаяние не по чину! Солдаты подхватили упирающегося и бьющегося словно зверь в капкане Хью. Толпа взвыла, перекрывая вопли осуждённого: — Колдун! — Еретик! — Душу черту продал, вот и орет от креста! — Священника боится! Хью уже и сам думал, что спасения там для него не будет. Он, всегда ставивший под сомнение библейские истины, теперь ясно видел распахнувший перед ним свои двери ад. — Не хочу! — взвыл он, вырвался из чужих рук и бросился ниц перед священником. Толпа ревела. Особенно злорадствовали те солдаты, что привезли Диспенсера в Херифорд. Наконец-то негодяй растерял свое равнодушие. Наконец-то гордец молит о пощаде. Хью, совершенно раздавленный, схватился за крест и принялся целовать его, бормоча без остановки обрывки молитв и отчаянное «Господи, не оставь меня, грешного» Это было чересчур. Все рисовалось Изабелле не так, как произошло. Это да, был день триумфа, но пора все было заканчивать. Она подумала, что стоит ей просто ничего не делать, и все кончится так, как и должно: палач уже засучивал рукава, священник торопливо бормотал слова отпущения грехов, толпа требовала крови и надеялась увидеть сейчас впечатляющее зрелище… «А ведь я тоже хотела это увидеть, — подумала она, — мы с Роджером даже продумывали последовательность казни…» И отец бы не одобрил сейчас меня. Она мысленно простонала и, оттолкнувшись от подлокотников кресла, встала. У стоящего рядом герольда был текст с оглашением помилования, но сейчас она решила сделать это сама. В последний момент она бросила взгляд на Роджера, будто говоря «Тут не спальня, мой милый!» И подняла руку, требуя тишины. — Да свершится правосудие! — воскликнул кто-то возле эшафота, похоже епископ, и Изабелла увидела, как к Диспенсеру шагнули подручные палача. — Я требую тишины! — это она уже прокричала, перекрикивая рев толпы. И с удовлетворением увидела, как трубачи подняли трубы и снова угрожающе загремели щиты воинов у эшафота. Толпа смолкала — но наверно потому, что от нее ждали приказа на начало казни. Тишина прерывалась лишь отчаянными рыданиями бывшего всесильного фаворита короля. Хью как загнанное животное вжимался в доски, затравленно оглядываясь. — Кончай с ним, — процедил Роджер. — Он уже ничего не понимает, трусливая жадная крыса, — и сплюнул сквозь зубы «Он все пытается решать за меня!» — с горечью подумала Изабелла. Толпа стихла. — Властью, данной мне Богом и предками, Я объявляю помилование этому человеку! — громко и четко произнесла она, глядя поверх голов, — хватит крови! Он будет сослан в замок или монастырь по моему выбору, где сможет в молитвах проводить свои дни, чтобы примириться с людьми и Всевышним. Вот сейчас тишина настала такая, что слышался даже шум дождя. — Изабелла, — негромко произнес Роджер, но было настолько тихо, что его услышали все. — Не делай этого. Это главный виновник всех бед в Англии. Миловать можно было епископа Степлтона или отца Диспенсера. Ему было семьдесят, сам бы сдох. Это Хью виновен во всем, включая смерти от рук разъяренной толпы — Я сказала. Королева вынесла свое решение. Она у нас в стране обсуждается подданными? — Изабелла в упор смотрела на него. И снова посмотрела на толпу. — Я гарантирую этому человеку безопасность. Он не будет свободен, но он не будет казнён. Толпа очнулась, загомонила. — Казнь! — Казнь изменнику! — Вспороть ему брюхо. И незнакомый голос отчего-то вырвался из общего хора: — Слава милосердию королевы! Хью согнулся пополам, закрыв лицо руками и сотрясаясь всем телом от слез. Палач растерянно оглядывался: слишком долго готовили эту зрелищную казнь. — Успокойте толпу! Всякий, кто поставит под сомнение слова королевы, будет сейчас же брошен в темницу! — во весь голос крикнула Изабелла, делая шаг вперёд. — Зря ты так, — негромко сказал Роджер — против своего народа. И тут же громогласно объявил: — В честь полной и безоговорочной победы над смутьянами выкатить десять бочек вина народу от лица ее величества! — Ура! — взревела толпа, сразу забыв кровожадные помыслы. Роджер махнул рукой. Двое солдат подхватили Диспенсера под руки и потащили прочь. Хью шел, шатаясь как пьяный. Ему на плечи накинули тот самый плащ из крестьянского сукна, разрисованный гербами бывших его графств. Он без остановки просил прощения у окружающих его солдат и людей, мимо которых его вели. Из толпы какой-то мальчишка швырнул ему в лицо дохлую крысу. Хью даже не закрылся, споткнулся, чуть не упал. Конвоиры шуганули сорванца и повели Хью дальше. — Чего, после короля на монахов перейдешь, а? — поддел Диспенсера один из солдат. — Простите меня, — в ответ пробормотал Хью, подняв на него глаза. Солдат понял, что дразнить пленника неинтересно — чего с него взять, убогого — и заткнулся. Роджер подмигнул Изабелле. — В подвалах Кайрфилли не только вино можно найти. — Перестань. — сейчас их не слышали, и она прямо взглянула на него, — спасибо тебе, но что-то ты странно спокоен. — А смысл что-то говорить? Я уже вчера понял, что тебе в голову бабская жалостливость ударила, — хмыкнул Роджер. — А если женщина решила совершить глупость, она ее совершит. Мне, если честно, любопытно, сможет ли он когда-нибудь после сегодняшнего говорить как мужчина или будет ссаться и пускать слюни. Он, похоже, правда умом тронулся. — Мне кажется, ты его недооцениваешь, — она с облегчением улыбнулась, — и я хочу домой, милый. Отведи меня. И пусть смотрят за порядком в городе… — Порядок после десяти бочек вина? Это сомнительно, — хохотнул Роджер. — Вышлю все патрули в город. А с Диспенсером делай что хочешь. Я свои земли вернул. Главное, чтобы этот змей не улизнул — он заботливо поправил ее мантию и повел прочь с площади.