Покажи мне любовь!..

      Девушки зашли в клуб, и в нос сразу же ударил сильный запах алкоголя. Приглушённый свет не давил на глаза, но и к такой темноте нужно было привыкнуть, чтобы нормально ориентироваться в пространстве. Соня обернулась, осматриваясь по сторонам. Помещение было плохо видно, но взор сразу же привлекала барная стойка с огромным стеллажом, на котором красовались бутылки, переливающиеся всеми цветами при свете специальной лампы. Самое яркое место в большом зале.       Сомусева увидела несколько человек, находящихся в клубе. Посетители выглядели довольно богато, далеко не как там, где пела она. Это, видно, было элитное место, поэтому, несмотря на достаточно раннее время, здесь коротали время значимые «шишки», у которых купюры из карманов буквально валятся, настолько их там много. Незнакомый мужчина зацепился взглядом за рыжеволосую, пьяно скалясь, отчего той мгновенно стало некомфортно. Выглядел он так, будто знал, что может всё купить в этом мире, да и Соню тоже. Неосознанно студентка потянулась к Алине, крепко взяв её руку в свою.       Олешева ничего не ответила, но ладонь не отдёрнула, спокойно и уверенно шагая к барной стойке. На лице девушки по прежнему оставалась улыбка, что заставило рыжеволосую немного расслабиться. Наверное, так здесь всегда и в этом ничего такого нет.       Подойдя к освещённому участку, Алина взгромоздилась на высокий стул, облокотившись на железную спинку. Её примеру последовала и рыжеволосая, присаживаясь подле неё, чувствуя себя слегка неловко. По дороге сюда они так оживлённо беседовали, а сейчас всё кажется ужасно натянутым и неловким, что даже слова в голову не идут, как это описать. С Олешевой всегда было приятно и помолчать, но в данный момент обстановка вызывала напряжение и некое отторжение. Соня чувствовала себя не в своей тарелке, но терпеливо ожидала, когда же это всё пройдёт. Очень хотелось верить, что первое впечатление оказалось обманчивым.       Алина достала свой телефон, не проронив ни слова, и стала что-то быстро печатать, пока Сомусева старалась себя чем-то отвлечь. Например, разглядеть получше интерьер, ведь уже немного пригляделась к темноте. Окон в клубе было ничтожно мало, да и те были завешаны тёмно-синими шторами, не пропуская никакого света.       Неподалёку от барной стойки располагалась небольшая сцена. Понять, что это была именно она помогло только то, что там был выступ, и стояла барабанная установка за стеклом. В остальном внимания она не привлекала, ведь лампы, направленные на неё, не горели. Наверное, выступления проходят по вечерам или даже ночью, но никак не днём.       По всему залу стояло несколько столов из тёмного дерева, за которыми сидели посетители и уже не обращали никакого внимания на едва зашедших девушек. Мужчина, жадно пожиравший глазами Соню, буквально минуту назад уже отвлёкся на свою темноволосую подругу с пышным бюстом, которая что-то ему увлечённо рассказывала, пока тот слушал без особого интереса.       Рыжеволосая фыркнула себе под нос, наблюдая эту картину. Ему было и самому, видимо, не в радость так жить, хотя в кармане лежит явно далеко не одна тыщёнка. Как же людей портят деньги… Его собеседница была похожа скорее на куклу, чем на обычного человека, который из себя что-то да представляет. Хотелось смыть с неё эту пресловутую маску и дать, наконец, кислорода в лёгкие, но она настолько пуста даже с виду, что аж тошно. Их обоих было жаль. — Я сказала, что мы пришли, Лёша сейчас подойдёт, он в курилке, — оповестила Олешева, вырывая подругу из размышлений. Соня слегка вздрогнула, но кивнула, переводя взгляд на студентку.       Алина красивая. Очень красивая. Такую бы на сцену, чтобы в свете софитов её фигуру, её образ и мысли могли видеть все, щурясь от блеска. Она сама излучает этот свет, да и светит ярче всякой лампы. В какой-то степени обманчиво, но очень приятно, что хочется забыться в этой сказке, укутаться в неё с ног до головы. Да и пусть не навсегда, только б урвать момент.       От неё за километр чувствуется невероятная энергия, что чуть ли в сторону не отбрасывает. Каждый её вздох, каждое движение. То, как она аккуратно проводит рукой, заправляя непослушные волосы за ушко, как стреляет глазами, сражая буквально каждого наповал. Всё это не может не привлекать. Картинка красивая, но Сомусева почему-то уверена, что внутри девушка ещё краше и ярче.       Олешева влечёт. Очень тягуче, мягко, но при этом настолько резко, аж до потери сознания. Сосредоточиться на ней нельзя, ведь каждый новый вздох заставляет искать вновь происходящее немного ранее. Её нельзя забыть и нельзя запомнить. По ней невозможно строить теории, остаётся только догадываться. Ластится, кусается, но в душу не пускает.       Сейчас она слепит красотой. Смотрит искоса, будто исподтишка. Улыбается, забавляется, но негласно разрешает любоваться собой. И это становится настоящим спасением, чтобы хоть немного, да получить желаемое. Пускай даже начальная идея была совсем иной. Хотя бы так. И вроде, этого достаточно для мимолётного счастья. Кажется, в помещении становится душно от одного только её взгляда.       Рыжеволосая не заметила и сама, как залюбовалась, не отрывая пристального взгляда от подруги. Очень странно, очень непонятно, но до боли хорошо. Соня сама себя не знает, не понимает, а после такого не хочет вообще знать и понимать. Когда Алина рядом, остальные проблемы уходят будто бы на второй план, и Сомусева даже готова забыться, лишь бы испытывать это почаще. А Олешева этого не замечает, а может, только притворяется. Да и пусть. Может, так оно и лучше. — Привет, — кинул Лёша, заходя за барную стойку, параллельно оправляя собственную униформу, если это можно было назвать таковым, — А что это мы не на парах, м? — хитро улыбнулся он, заставляя Соню, наконец, вернуться в реальность.       Рыжеволосая растерянно глянула вновь на студентку, тут же осекаясь. Она не знала точно, насколько долго смотрела на неё, но очевидно слишком. — Не слышу восхищённых возгласов, неужто ты не рад нас видеть? — с сарказмом протянула девушка, но Лёша не среагировал желаемо на прямую провокацию. Она, решив, видимо, оставить совсем без внимания подозрительно долгий взгляд подруги (а та была уверена, что не заметить такое невозможно), промедлила ещё пару секунд, пристально глядя другу в глаза, не теряя надежду на что-то только ей понятное, но всё-таки сдалась, — Ладно, каюсь, мы слиняли с последней пары, — задорно усмехнулась Алина, кажется, совсем не растеряв запала, — Пить охота. Плеснёшь нам что-нибудь по старой дружбе? Деньги потом на карточку с зарплатой переведу, — буквально промурчала Олешева, очаровательно улыбаясь, что перечеркнула всевозможные пути для отступления Лёши. Парень тяжело вздохнул. — Учти, если снова надерёшься, я тебя к себе не повезу, у меня смена. Попиздуешь сама до городу Парижу и падёшь в ноги предкам, аки блудная девица, — сказал он как-то очень заёбано, будто заранее знал исход. Сомусева смотрела на них, давя улыбку, ведь выглядело это всё довольно комично. Напряжение из-за тараканов в собственной голове постепенно спадало в такой хорошей компании, а оно и к лучшему, — Ферштейн? — Так точно, мой фюрер, — подмигнула ему Олешева, и все трое рассмеялись.

***

      Прошло около двух часов с того момента, как девушки выпили по первому коктейлю. Атмосфера постепенно стала более непринуждённой, и Алина уже вовсю начала смеяться даже с самых глупых шуток подруги, пуская разряды тока по коже Сони. Рыжеволосая же не сводила глаз с Олешевой, чувствуя что всё больше и больше начинает влюбляться в эту девушку.       В ней притягивает буквально всё. То, как она поправляет выбившуюся прядку за ушко, как сверкает белоснежной улыбкой. Её аккуратные запястья, музыкальные тонкие пальцы, нежно-розовые волосы и бархатный спокойный голос — всё безумно манило и пленило студентку, и она ничего уже не могла с этим поделать. Алина точно болезнь. Ею обязательно нужно переболеть, чтобы потом иметь иммунитет, когда всё перерастёт в эпидемию. Вот только Сомусевой очень страшно, что если это хроническая форма?       Олешева так притягательно улыбается сейчас, что рыжеволосая даже немного теряется. Она сидит сейчас прямо перед ней, настолько близко и далеко одновременно. Казалось бы, руку протяни и достанешь, но какая гарантия, что не обожжёшься? Может, это та самая обманчивая звезда, что светит лишь для избранных, а после сжигает их сердца. Соня толком не знает, можно ли ей даже рядом находиться сейчас, безопасно ли это и каков шанс сохраниться. Она не знает, да и не хочет. Есть свой шарм в неведении. Рыжеволосая думает, что пока не критично, можно не переживать. Потом как-нибудь с этим всем разберётся, а пока хочется насладиться до самых краёв этой невероятной девушкой. — Со-о-онь… — тянет весьма нетрезвая студентка, кладя голову на плечо подруги, — Мне с тобой так хорошо… — пьяно улыбается Алина, невесомо касаясь предплечья Сомусевой, но этого вполне достаточно, чтобы выбить весь воздух из лёгких у второй. Эти слова — как лекарство, медленно успокаивают множество вопросов в голове, на которые Соня не способна дать ответы. А что, если это и есть антидот от её «болезни»? Клин клином вышибают, так ведь?       Лёша часто подходит к ним, слоняясь то и дело от новых посетителей до барной стойки с дорогими бутылками. Парень часто шутит, а Олешева смеётся под боком у рыжеволосой. Звонко, радостно. Она настолько живая, что из неё энергия так и прёт, захлёстывая Сомусеву в свой водоворот, из которого уже, кажется, спасения никакого нет. Выход лишь один: ныряй в этот омут с головой первой и смотри, что будет дальше. Ну, а как с ней иначе, когда губы Алины настолько непозволительно близко? — Кое-кому сегодня больше не наливаем, — подмигивает Лёша, отчего Олешева захихикала вновь. Соня тоже засмеялась, будто со стороны слыша, насколько странно звучит сейчас собственный смех. Это больше похоже на истерику, кажется, вот-вот голос сорвётся, но она ничего не может поделать. Мысли окутывают её со всех сторон. Видно, алкоголь предательски не вывозит плачевную картину и только подливает бензина в огонь. А бармен покидает их вновь, утаскивая какую-то бутылку в зал.       Если бы не Алина, Соня наверняка бы уже давно разрыдалась в такси по пути до общежития. Розововолосая студентка раскраснелась от выпитого и сейчас так открыто обнимает её, что даже сомневаешься, не сон ли это. Сомусева чувствует, как и сама с каждым бокалом пьянеет больше и больше, но останавливаться смысла не видит. Хочется подольше остаться в этом бессвязаном бреду, коим тот окажется завтра утром. Пускай, это будет завтра, а пока что — только Олешева рядом и её бесконечные случайные касания, каждый, как удары тока по коже.       Алина резко вскакивает на ноги, не выражая ни единой эмоции на лице. Свет падает именно на неё, и глаза кажутся из-за странной подсветки жутко пустыми. Соню такое действие сильно пугает, поэтому она подрывается за ней, хватая за руку, чтобы, если что, успеть поймать. Олешева будто бы вмиг побледнела, но молча продолжала держать ладонь однокурсницы, глядя исключительно ей в глаза. — Алин! Алина? Всё хорошо? Что случилось?! Алина, ты меня слышишь?! — старается растормошить подругу рыжеволосая, свободной рукой тряся ту за плечи, но Олешева не реагирует. Лёши рядом нет, и Сомусева даже не знает что делать и нормально ли это. Но что-то подсказывает, что нихрена это не нормально.       Алина отмирает сама, опустив глаза вниз, тут же тянет девушку за собой в неизвестном направлении, утаскивая в туалет, не говоря при этом ни слова. Соню это пугает, но она будто бы чисто физически не может заговорить, воздух точно украли из лёгких. Студентка подчиняется, следуя за однокурсницей и чувствуя, какая тёплая у неё ладонь по сравнению с собственными ледяными руками. Адреналин зашкаливает от одного только взгляда на Олешеву, а сейчас сердце так и норовит вырваться из груди. Но Сомусевой плевать на себя в данный момент.       Алина заводит их в уборную с приглушённым светом. Народу практически нет, Соня оглядывается по сторонам, пытаясь как-то сориентироваться, что можно предпринять. Может, Алине нужно умыться? Надо спросить какую-нибудь таблетку от чего-нибудь. А от чего? От головы? От тошноты? А что, если у неё какая-нибудь там паническая атака? Что в таком случае делать? У неё есть вообще хронические заболевания или, например, аллергия? Может, это аллергия? Или эпилепсия? Но она же иначе выражается, вроде бы, так? А если астма? Вдруг ей воздуха не хватает, и она сейчас задохнётся?       В ответ на её мысли Алина молча затаскивает подругу в пустую кабинку, запираясь изнутри. Рыжеволосая девушка облизывает губы. До её нетрезвого мозга, наконец, доходит, что сейчас ей, видимо, нужно будет подержать волосы Олешевой, только вот как — она ещё сама не слишком понимала. Находясь в замешательстве от такой сложной для пьяной Сони логической задачи, как подержать каре над унитазом, Сомусева стоит в ступоре. Алина медлит несколько секунд и вдруг ухмыляется, вопреки предположениям студентки вжимает её тело в стену, опаляя горячим дыханием губы девушки.       Рыжеволосая недоумевает, но не успевает никак среагировать, когда Олешева накрывая её губы своими, нежно, но довольно напористо сминая их. Сомусева ничего не понимает и просто тонет в этом поцелуе. Если это их единственный поцелуй, нужно взять от него всё. Внутри разгорается пожар, и она уже смирилась подгореть в нём, пускай ей придётся опалить свои крылья. И девушка поддаётся, отвечая на поцелуй, терзаясь и утопая, достаёт до самого дна, чтобы оттолкнуться от него. Алина кусает её нижнюю губу, исследует рот, проходясь по ровному ряду белых зубов, бесстыдно оглаживает её грудь сквозь одежду.       Соня не отрывается от неё, не отталкивает, путаясь пальцами в розовых волосах, и кажется, той этого достаточно. Они обе задыхаются в искре, проскочившей между пылающими телами, но берут по максимуму. Хочется больше, ближе. Это слишком сладкое мучение, чтобы можно было от него отказаться. Олешева имеет слишком слишком сильное влияние на неё, однозначно. Рыжеволосая тихо простонала в поцелуй, чувствуя, как однокурсница отстранилась и судорожно глотала кислород. — Алина… — Ничего не говори, забудь, — мотает головой будто сразу протрезвевшая девушка, пресекая попытки заговорить. Сомусева буквально задыхается ею, давится воздухом, которого стало слишком много в раз, но слов толком не находит. — Алин, ты это же не просто так… Ты же… Ты ведь чувствуешь это тоже?.. — выдавливает из себя Соня, чудом не опускаясь на пол, ведь ноги кажутся ужасно слабыми. буквально ватными. Наверное, из-за спиртного, которого было слишком много в крови сейчас. — Мы пьяны… — отнекивается и машет рукой Олешева, старательно обрубая все ниточки надежды, но студентка не сдаётся. — Скажи мне правду, ты отвратительно лжёшь, Алин, — тянется к ней Сомусева, но девушка открывает щеколду, не глядя на неё. — Прости… — тихо бросает Олешева и выходит из туалета, оставляя рыжеволосую один на один со своими мыслями.

***

      На холоде мысли проясняются, хоть и не рассеиваются полностью. Соня шла по продрогшей мостовой, зябко кутаясь в свой шарф. Она корила себя за то, что вот так вот сбежала. При этом, она ненавидела это тихое «прости» на прощание. На душе скреблись кошки, было крайне паршиво. Девушка шмыгнула носом, переключая песню в наушниках. В висках гудело то ли от выпитого, то ли от того поцелуя в кабинке. Этого делать было ни в коем случае нельзя: ни позволять целовать, ни, тем более, целовать самой. Каждой частичкой своей души она презирала свою глупую слабость. Почему не смогла сдержаться? Не нужно было отвечать на поцелуй, да и вообще не следовало с Алиной идти куда-то. Даже знакомиться не нужно было. Если бы она могла вернуться на несколько недель назад и прийти без опоздания на чёртову философию, может быть, всё было бы сейчас хорошо. А теперь что? Она ею практически одержима. «Прячется вечер, пудрится звезда. И я тебе друг, а ты мне не то что бы… Чайные плечи из Ленинграда Дрогнули вдруг и замерли навсегда…»       Сомусева хмурится, но нащупывает на дне кармана последние три сигареты в пачке. Да, она бросает, но сейчас без этого никуда. День был вдребезги испорчен, а глупая надежда гулко ударилась о камни, отзываясь болью по всему телу: в висках, везде, где касались руки Олешевой, и почему-то — в районе груди. Вероятно, это сердце терзается муками. Если болеет тело, вылечить его не очень сложно, а вот если душа — всё в разы серьёзнее. Девушка покуривает и вдыхает губительный дым в лёгкие, не замедляя шаг. Вечерний Питер будто бы грустил с ней, хотя это состояние было не слишком похоже на грусть. Это такая тянущая боль, правильнее даже сказать тоска в апатичном её проявлении. Больно, просто больно. «Плавится шоссе, искрятся стопы. И я тебе друг, а ты мне не то что бы. Очередь в кассы, хмурые копы, И я тебе друг, а ты мне, ну кто мне ты?..»       Рыжеволосая решила, что в магазин за продуктами она не зайдёт сегодня, ибо чувствует себя отвратительно. Это чистейшая правда, на самом деле. Девушка медленно бредёт по тёмной улице, сворачивая в один из дворов, дабы сократить путь. Дойдя до входа в общагу, Соня остановилась, чтобы докурить. Затягиваясь, она блаженно прикрыла глаза. Организм просто нуждался в дозе никотина сейчас, как никогда. Голова по-прежнему болит, но на душе становится гораздо легче. Ноющее чувство боли не уходит совсем, а просто приглушается, так и оставаясь под рёбрами полным безразличием ко всему. Затушив бычок, Сомусева входит в тёплое помещение и быстро поднимается по лестнице, желая остаться незамеченной. Ей нужно побыть с собой наедине. Ни с кем пересекаться сейчас, если честно, не хочется. И ей это даже почти удаётся.       Входя в комнату, Соня увидела там того, кого совершенно не ожидала увидеть. Думая, что в комнате будет только Люба, студентка сильно ошибалась. В завершение ужасного дня судьба ей приготовила самый обидный подъёб из всех возможных. Вадик. Уж кого-кого, но его она никак не думала встретить. Парень вальяжно раскинулся на кресле, на его глаза спадала тёмно-русая чёлка, но всё же видно было самодовольное выражение лица. Застыв в дверях, Сомусева попыталась свыкнуться с мыслью, что проломить башку этому козлу нельзя, как бы не хотелось, но и игнорировать его присутствие не получится. Парень, как рыжеволосой по крайней мере показалось, гаденько ей улыбнулся, пока Люба что-то рассказывала, глядя в окно и даже не замечая прихода соседки. Соня кашлянула, привлекая к себе внимание, на что девушка сразу же повернулась. — О, Сонечка! Проходи, мы тут как раз еду приготовили, тебя ждём, — прощебетала Люба, присаживаясь на стул. Сомусева окинула её пренебрежительным взглядом. Та заметно нервничала. — А он что тут делает? — бесцеремонно брякнула Соня, рассматривая с явным отвращением Вадима, неперестающего светиться, будто начищенный чайник. Быть обходительной с этим отвратительным человеком не хотелось. Вадик запомнился ей как тот, кто может предать кого угодно, даже себя, и чувствовать себя при этом прекрасно. Как бы не талдычила Люба ей с утра про то, что он изменился и хочет начать всё сначала, злость к этому объекту так и переполняла, выливаясь даже порою через край. Соседка виновато опустила глаза в пол и придвинулась на стуле ближе к парню. — Сонь, не говори так, пожалуйста, — тихо проговорила девушка, а Вадим трепетно сжал её руку в своей, невесомо поглаживая большим пальцем, оказывая поддержку. Рыжеволосая слегка удивилась такому жесту. Парень никогда не вёл себя ни с ней, ни с Любой. В этом было что-то невинное и особенное, что заставило Сомусеву поубавить свой пыл. — Я пришёл извиниться, Сонь, — решительно и твёрдо произнёс Вадим, меняясь в лице, стал вдруг очень серьёзным. Соня заинтересованно приподняла бровь, но перебивать не стала. Пусть сначала скажет всё, что хотел, а там уже видно будет, как его хуесосить, — Я вёл себя, как полный придурок тогда в универе, но пойми, я и сам не понимал, что творю. Меня так сильно накрыло, когда Люба ушла, что я места себе не находил. Я конченная мразь, согласен, потому что всё моё существо заключалось в том, чтобы кутить и не считаться ни с чем. Но Люба… Она вошла в мою жизнь, выбивая буквально дверь с ноги. Я привык любить количество женщин, но она одна отобрала у меня всё желание ходить по рукам, затмив всех собой. Я хочу меняться, ведь я, кажется, правда люблю Любу, а она любит меня.       Сомусева чуть ли рот не приоткрыла от удивления. Вадику такие слова были несвойственны. Парень всегда выражался лаконично, видимо, потому что на деле ничего не чувствовал. Соседка по комнате прижалась к своему молодому человеку, ожидая выводов от рыжеволосой, но та даже и не знала, что сказать. То ли это алкоголь, но ей показалось откровение Вадима искреннем. Может, он и правда изменился?.. — Хорошо, ладно, извинения приняты, — кивнула Соня, снимая с себя куртку и кидая на свою застеленную кровать, прошла и села туда же. — Я удивлена, признаюсь, но рада за вас. Надеюсь, ты и правда одумался. Шанс ведь всегда есть, поэтому дерзайте, но пообещай мне беречь Любу, иначе тебе не поздоровится, — ухмыльнулась девушка, отчего все выдохнули и облегчённо рассмеялись. Кажется, у всех в этой комнате камень с души упал. — А я иначе уже и не смогу, у нас совместные на то причины будут, — хмыкнул Вадик, усаживая свою девушку на колени и обнимая её за талию. Сомусевой эта фраза не понравилась категорически, но она промолчала, не решаясь разрушить воцарившуюся идиллию. — Я пойду схожу на кухню, принесу ужин, — спохватилась Люба, нехотя отрываясь от возлюбленного, — У нас сегодня пир, — хихикнула девушка и быстро вышла из комнаты, оставляя бывших одних. Рыжеволосая на мгновение нахмурилась, но подумала, что заморачиваться по этому поводу не стоит. Общались же раньше как-то, вот и сейчас потерпят. — Погода сегодня хорошая, неправда ли? — начал парень, усмехаясь своей же фразе. Соня улыбнулась, но не знала, что ответить его инициативе завязать диалог. Последнее, чего ей сейчас хотелось, так это вести непринуждённую беседу, пока изнутри ломает, будто от самых тяжёлых наркотиков, желание получить хотя бы небольшую дозу Алины. Видно, она уже овладела даже сознанием девушки. Чёртов поцелуй. — Ага, жесть как холодно, — произнесла рыжеволосая, явно показывая, что говорить не настроена, но Вадим подсел к ней ближе с очевидно серьёзными намереньями. Вести он себя старался уверенно, но получалось слабо, поэтому почти сразу парень плюнул на сдержанность, слегка поддавшись эмоциям. — Ты ведь что-то от меня хочешь, да? — обречённо устало вздохнула Сомусева. Парень виновато кивнул. — Я вся — внимание. — Я просто хотел тебе кое-что рассказать, Люба об этом ещё ничего не знает, но мне необходимо с кем-то поделиться, — сказал Вадим, отчего Соня снова нахмурилась. Такие слова её пугали и наводили на какие-то подозрения. — - Я хочу сделать Любе предложение. — рыжеволосая подавилась воздухом и шокировано уставилась на парня. — Чего-чего? — переспросила она, всё ещё не веря своим ушам. — Я собираюсь предложить Любе стать моей женой.