Кошмары Грейнджер (Granger's Nightmares)

Первым показателем того, что все было катастрофически неправильно, были ее руки. Секунду назад она была на пляже, готовясь стошнить или закричать, когда рука Долохова обернулась вокруг ее талии, а сейчас… Сейчас ее бедро касалось холодного каменного пола, но смотрела она на свои руки. Они подрагивали как от только что перенесенного Круциатуса. Ее пальцы были грязными, кожа на них треснула, а ногти…. Черт. Ногти с персиковым лаком Флер отросли до невероятных размеров. Вместо тонкой полоски у основания, сейчас почти половина ногтя не была покрыта лаком. Не может быть, чтобы она прибыла сюда с пляжа сегодня или вчера, даже месяц назад. Она не смогла сдержать ужасающий стон. Она пробежалась руками вдоль тела — живот был плоским, а ребра выступающими. Ее маггловские джинсы и другая одежда пропали. Вместо этого на ней было надето однотонное голубое платье, которое, как она увидела повернувшись, достигало ее икр. И оно было пропитано кровью. Ее пронзила дичайшая головная боль, заставившая ее прищуриться от единственного источника света немного выше — светового люка в каменном потолке. Ее дрожащие пальцы ощупали затылок на предмет наличия травм, чего угодно другого, что могло бы объяснить наличие крови, но она ничего не обнаружила. Там внизу также ничего не горело. Она чувствовала себя так, будто влетела в класс, когда урок уже заканчивался или будто открыла книгу на последней странице. Она совершенно ничего не понимала и ощущала себя как в тюрьме, богатой, но все равно тюрьме. Широкие ковровые дорожки покрывали каменный пол. Вокруг были лишь гладкие каменные стены, темная античная фурнитура заполняла углы комнаты. Спрятаться негде. В центре комнаты была одноместная кровать с балдахином, будто насмешка над уютом. Скрученные простыни были покрыты кровью. Раздался треск. Гермиона попятилась к каменной стене. Долохов трансгрессировал по другую сторону кровати, под мантией был черный лен и кожа. Он спокойно посмотрел на нее — даже внимательно. Розовый шрам, который Гермиона не помнила, рассекал его лицо, от уха до подбородка. Он шагнул вперед, и его мантия прошлась по полу, оставляя полоску крови. Гермиона подумала о целительнице и сглотнула. — Чья кровь…., — начала Гермиона, ее голос был хриплым. Ну конечно. Из-за крика от Круциатуса ее голосовые связки раздражены, — Чья кровь на постели? Лучше тебе оставить Лавгудов в покое, ты, отвратительный монстр. Он наклонил голову. — Тебе нравится? Гермиона пригляделась к нему и увидела, что шрам был зашит, крошечные ниточки соединяли кожу поперек. Рана была глубокой. Еще пара сантиметров вниз, и она бы рассекла его горло. Это была его кровь на кровати, и что бы с ним ни случилось — он выжил, но только едва. — Это будет кровать, на которой ты родишь мне детей, — сказал он. Как в аду. Она была совершеннейшей идиоткой, думая, что сможет ублажить его и вернуться обратно в коттедж. Думая, что самое страшное, что может случиться, это потеря памяти. — Как долго я уже здесь? — прошипела она. Ее горло пересохло, а пальцы были покрыты синяками и ранами. Неужели она пыталась карабкаться по стенам? Совершенно точно нет. — Достаточно долго, что показать свою изобретательность и воинственность. Он поднял свою палочку, и после пары резких движений кровавое пятно исчезло с кровати, — Не стоит использовать Круциатус на возможно беременной женщине. Это может привести к выкидышу. Но мне было любопытно, и я не смог сдержаться. Движение палочки — и ее мышцы свело спазмом, она упала на пол, как марионетка, чьи нитки обрезали. Платье было достаточно длинным, чтобы оставлять ее прикрытой, пока она корчилась на полу. Где я? Что со мной произошло? Как долго я здесь? Вопросы крутились в ее голове. Не будь эгоисткой. — Где целительница? — спросила Гермиона, — Что ты с ней сделал? — У тебя не идет кровь, как должна у ведьм, — тихо сказал он, игнорируя ее вопрос. Поначалу Гермиона посчитала это очередной убогой попыткой указать на статус ее крови, как магглорожденной. — Ты, конечно, молода… Но не настолько молода, чтобы у тебя не шла кровь. Так в чем дело? О, Господи. Гермиона почувствовала, как ее лицо горит румянцем от унижения, она закрыла глаза. Антонин Долохов спрашивает о ее месячном цикле. — Я не скот для разведения. Он не легилимент, как были профессор Снейп или Сам-Знаешь-Кто, иначе он бы не задавал этот вопрос. Но она понятия не имела, сколько времени Долохов держал ее тут, а маггловская контрацептивная инъекция работала только в течение 12 недель. Ее дни сочтены. — Если ты не ответишь мне, ведьма, я с удовольствием выбью из тебя ответы как из женщины, — он стоял над ней, казалось, о чем-то размышляя, — Ты появилась у меня слишком молодой, чтобы знать все темные стороны удовольствия. Но я с удовольствием займусь изучением того, что заставляет тебя рыдать. Хочешь, изучим это вместе? Она стиснула зубы. Должно быть, она не сказала ему про маггловские контрацептивы, когда он пытал ее ранее, иначе бы он не спрашивал снова. Так что она может попытаться оставить это в тайне. Но, с другой стороны, бывший Пожиратель смерти не побоится отправить ее в Отделение №49 (прим. переводчика: англ. Janus Thickey ward — отделение в Св.Мунго) для безумцев и слабоумных до конца ее дней. Она вздрогнула. — Это стресс, — солгала Гермиона, еще лицо было устремлено в пол. Ее рука начала неметь, будучи придавленной весом ее тела, — Это не работает нормально, когда у меня стресс. — Хмм, — он не выглядел убежденным, — Круцио. Она закричала. Это было больно. Больно. Раскаленная, пронизывающая боль прошлась по ее коже, обжигая нервы. Время перестало существовать, она потерялась в резкой, сжигающей боли, она забилась в агонии. В ушах звенело, а тело тряслось, пока она жадно хватала ртом воздух. — Ты уже говорила эту ложь ранее. Он молчал какое-то время, и Гермиона осознала, что он дает ей время продумать ответ. — Кру…. — Я слишком худая, — выпалила она между вдохами, — Я… слишком худая. Моя мать….была такой же, — Ее мозг цеплялся за обоснование этой лжи, пока голос дрожал, — Я…. Единственный ребенок в семье. Она не могла набрать вес. Казалось, это остановило его на мгновение. Он применил заклятье, которое придавило ее к полу. — Вот как. Ты больше не будешь отказывать от еды. Она отказывалась от еды. Это кусок информации казался важным. Она заметила, что она была более худой, но думала, что это из-за голодания, чтобы заставить его убеждаться, что у нее всегда есть еда, а не из-за того, что она отказывалась от еды. Овуляция прекращается, если вес человеческого тела слишком мал. Был ли это ее план, перед тем как она потеряла память? Возможно. Добиться снижения веса к тому времени, как маггловские контрацептивы перестанут действовать, выиграть себе немного времени. Но не отдала ли она что-то, что так отчаянно защищала? Все еще ощущая на себе последствия Круциатуса, пока она еще была дизориентирована, она почувствовала, что ее левитируют в ванную. — Раздевайся, — сказал он, бросив ее на пол. Двумя взмахами волшебной палочки, он включил воду и наполнил стоящую на фигурных ножках ванну. Она стояла и смотрела на него, одетого в дуэльную мантию, пропитанную кровью, в ожидании глядевшего на нее, потом осмотрела комнату. В ней были туалетный столик и другие излишества, будто она была госпожой. Она что-то упустила. Что-то было совершенно неправильным. Почему она оказалась в таких комфортабельных условиях? Почему она в такой плохой физической форме несмотря ни на что? И где его ярость и злость? Если она ранила его лицо, перед тем как он изменил ее память, он должен быть в ярости и жаждать мести. Его холодное спокойствие заставило ее сжаться. Она упускала значимые детали, и от этого у нее все внутри холодело. Тик-так. Он размеренными шагами обошел ванную по направлению к ней, как танцор, ожидавший ответного действия от нее. — Ты грязная. В таком состоянии ведьма не должна вынашивать детей. Он все держал под контролем. Если контроль останется в его руках, он поместить ребенка в тебя. Сумасшедшая паника охватила ее. Она схватила подсвечник с туалетного столика и отскочила в сторону, оставляя между ними только ванну, но он был слишком быстр. Она набросилась на него, но он, казалось, был лишь позабавлен этим, его сильные руки затащили ее в ванную, пока она яростно кричала, и еще один взмах волшебной палочки парализовал ее снова, когда она уже наполовину выбралась из ванны, отчего она резко упала назад. Она закрыла глаза и сфокусировалась на дыхании. Он обхватил кончик ее косы пальцами. Вдох. Выдох. — Ты мстительная и коварная. Это хорошие качества для передачи детям. Медленно ее коса распускалась, сегмент за сегментом, пока ее кудри не разметались по его рукам. — Не, — она прошипела, — Не трогай мои волосы. — Тебе так важно, чтобы она была заплетена? — веселье в его голосе заставило что-то внутри нее вспыхнуть от гнева. Он разбросал ее волосы по плечам. — Я собирался поместить в тебя ребенка и отпустить. И как ты сама сказала, ты не скот для разведения. Она вздрогнула, когда вода и мыло проскользнули сквозь ее волосы, без сомнения при помощи его магии. Ей казалось, будто она тонет. — Гиппогрифов довольно сложно разводить. Если они принадлежат хозяину, их нужно сломать, перед тем как они будут готовы вынашивать. Пальцы вспенивали мыло на ее голове, сильно оттягивая корни болезненными движениями. Ее волосы были грязными. Она кусала внутреннюю сторону щеки, чтобы отвлечь себя. — Они никогда не покоряются, но их молчаливого согласия достаточно. Их нужно хорошо кормить и хорошо содержать. Часто спаривать. Это трудоемкая деятельность. Подсвечник прыгнул обратно на свое место. Ее беспалочковая магия бесполезна. — Теперь понятно, что тебе требуется большее внимание. Она скептически посмотрела на подсвечник. Казалось, ему было совершенно наплевать на ее буйство. Нет. Он получал настоящее удовольствие от ее сопротивления. Он относился к ней, как у животному, тренируемого до беспомощного принятия. Спокойный хозяин выбивает дух своей твердой рукой. Она почувствовала, как паника подступает к горлу, когда он пустил воду сквозь ее волосы, чтобы смыть, и чистящее заклинание прошлось по ее телу. Другое движение его палочки убрало воду. Она чувствовала себя шишугой (прим. переводчика: существо из вселенной ГП, похожее на терьера), за которой ухаживали, и это было унизительно. Когда он поднял ее и подошел с ней к кровати, которая находилась в центре комнаты, окно ослепило ее, а она не могла даже отвернуться. — Это совершенно бессмысленно, кончать в тебя, если ты не забеременеешь. И сегодняшний Круциатус не поможет зачатию, — он прижался губами к ее уху, — Но ты вдохновляешь меня на классические удовольствия. Наколдованные веревки обернулись вокруг ее запястий, прижимая их к изголовью, и раздвинули ее колени. — Все еще маленькая девочка, — он хмыкнул и провел рукой по ее животу, — Но твои бедра раздвигаются идеально. Она попыталась подавить вздох, когда его рука аккуратно опустилась на ее клитор.С бесстрастной точностью его палец выводил круги на вершине ее складок. Гермиона не могла остановить растекающееся по центру тепло. — Ты не можешь игнорировать то, к чему твое тело готово. Два пальца проникли внутрь, мягко обогнув ее девственную плеву, и, пройдя сквозь нее, послали волны удовольствия, заставляющие ее живот вздрагивать, сжимаясь все сильнее и сильнее, пока скорость не стала стабильной и планомерной. Она отчаянно пыталась отстраниться от ощущений и сконцентрироваться на ситуации. Очень важно было понять, что он скрывает, что случилось и как долго она здесь. Флер все еще в безопасности? Она вообще еще беременна или ребенок уже в их с Биллом старой комнате? Ищет ли ее до сих пор Министерство? Но движения его пальцев вернули ее внимание, когда она почувствовала горящий румянец удовольствия, расцветающий на ее лице и груди. Отчаянно всхлипнув, она почувствовала поток удовольствия, растущий внутри нее, и изогнулась в оргазме сквозь слезы. Это была худшая часть изнасилования. Организм всегда был. — Твое тело подрагивает и трепещет, — сказал он, смотря на нее холодным, наблюдательным взглядом, надавливая пальцами на ее таз, пока она дергалась от спазмов, — Ты чувствуешь, оно хочет ускорения? Всхлип сорвался с ее губ.  — Любопытная причина для слез, — он мягко переместил руку назад и прошелся по линии шрама, заканчивающегося на ее груди, затем обхватил ее плечи, — Это просто. Тебе нужно только сдаться. Это естественно. — Гори в Адском пламени, — прошептала Гермиона, и поток слез размыл ее зрение. Ей нужна палочка. Ей нужна его палочка. И ей нужен план. Горячий толчок пронзил ее скользкий вход. С минуту он рассматривал ее, склонившись над ней под черным пологом кровати, и она увидела, что шрам на его лице стянулся. Белая полоса пересекала его лицо. Ничего нового. Кошмары продолжаются в реальности. — Смотри, ведьма, — он смотрел на нее чуть прикрытыми глазами, — Возможно мы делаем твоего первенца. Он глубоко протолкнулся.

***

Следующие несколько дней это стало рутиной. Он приходил к ней, чтобы покормить, помыть и изнасиловать. В таком порядке. Первую ночь она провела, смотря на ночное небо в кромешной тьме, пока звезды двигались мимо, сознание металось и боролось в попытке найти зацепки. Она оказалась в шахматной партии, половина которой уже была сыграна, с победами, поражениями и стратегией, по которым она видела только результат, не зная, как они прибыли к этому моменту. Шрам через его лицо был напоминанием ее близкой победы. Она почти выиграла, без понятия, как, но ее негодование трасформировалось в горящую мотивацию. Она должна узнать, как убить его, она должна выкарабкаться из этой ситуации, именно так, как она сделала это в прошлый раз. Казалось, его нервировало ее сопротивление, и он оставался паталогически контролирующим. Было ясно, что она отказывалась есть, мыться или сотрудничать с ним до того, как он изменил ее память, и что он не был против. Но что-то изменилось. Когда он прибыл на следующее утро, он трасфигурировал новое кресло, чтобы наблюдать за ней. Было похоже, что она принял новую тактику с чувством ленивого любопытства. — Ты можешь упорствовать, — начал он, — Империус будет рад тебе помочь. Она все равно отказалась. Он приходил дважды, утром и вечером. Принуждая ее проклятьем Империус. Заставляя ее есть еду, которая появлялась на столе, потом мыться в ванне под его взором. Он снял проклятье Империус, когда вдавил ее в кровать. Его глаза были темными от желания, когда она пиналась, и билась, и царапала его. То же самое было в кошмарах, где его насилие было наполнено стремлением к эффективности, но сейчас у нее было стойкое чувство, что что-то его удерживает, как ревущий ветер, бьющийся в дверь, и скользкие движения между ее ног чувствовались более омерзительными, чем в кошмарах. Зашив ее там внизу, он привязывал ее запястья к кровати магическими веревками и проверял ее покои, перед тем как трансгрессировать прочь. Ванна всегда была пустой, когда оковы спадали. Ее бедра были холодными и скользкими, потом липкими по прошествии времени, с ее кровью и его семенем между них. Это было омерзительно. Но она была занята. Когда его не было рядом, она яростно искала знаки ее предыдущего состояния. На нижней стороне античного столика, который он принес для приема пищи, она нашла маленькие полумесяцы состриженных ногтей. Восемьдесят четыре штуки. Если это она их тут оставила — а гарантии не было, отметила она мрачно — у нее совсем мало недель до начала фертильного периода. Она была здесь уже полтора месяца. Ноготь с ее указательного пальца идеально подходил к одному из полумесяцев, и она отскочила, с волнением пересекая комнату. Тикающие часы отсчитывали время. Она не могла перестать думать о целительнице или Лавгудах. Долохов игнорировал все вопросы о них, но она знала, что верить ему все равно нельзя. Она смотрела на ковры и думала, не были ли здесь убиты Луна или ее целительница. Также она чувствовала гулящую энергию в своем шраме, рассекающим грудь — как покалывание, которое бывает от враждебных чар, таких как в Гринготтсе. Если это семейное поместье, она посчитала, что магия Долохова на ее шраме как-то взаимодействует с этими чарами. Она пообещала себе протестировать это, когда ее сила вернется. Она была измучена пытками и дала себе слово, что проведет расследование позже, после отдыха в кровати или пустой ванной. Она не хотела быть пойманной в процессе тщательного изучения своей тюрьмы, и она слышала треск трансгрессии снаружи несколько раз в течение дня. Он недалеко. Единственное, что она заставила себя сделать, даже несмотря на то, что ее руки ныли от усталости, это заплести волосы в косу. Мысль о его руках в ее распущенных волосах пробуждала в ней гнев, и ее инстинкты помогали ей чувствовать себя спокойнее с заплетенной косой на ее спине. Когда она услышала завывающий ветер и посмотрела вверх, она увидела голые черные ветки, бьющиеся в окно. Это был лес из ее кошмара, о котором она рассказала Гарри. Она закусила губу. Сколько лесов подходят под ее описание? Она посмотрела на небо через окно и сжала кулаки. Облака медленно проплывали мимо.

***

Пролетело два дня, и ее сила начала к ней возвращаться. Гермиона начала ощущать грусть и волны сожаления. А еще злость, доставляющая ей боль в челюсти от стискивания зубов по ночам. Каменная тюрьма — была ли это модифицированная старая башня — нависала над ней в тишине, и она не слышала даже пения птиц. Но утром на третий (из того, что она помнила) день ее заключения, после того, как Долохов трансгрессировал прочь, она почувствовала желание мстить. Она обнаружила себя на кровати в сбившимся на бедрах голубом платье, медленно дышащей и с руками на влагалище. Долохов всегда уделял повышенное внимание ее кровотечениям. Он всегда проводил рукой по ее окровавленным бедрам, когда вколачивался в нее, и смотрел с особым вниманием, что заставляло ее кожу трепетать от отвращения. Это был последний раз, когда она чувствовала эту боль. Двумя пальцами она проскользнула внутрь, надавливая вниз и в сторону, пока пронзительная острая боль не охватила ее, вызывая стон и нервный импульс. — Я ранил тебя во второй раз? — Ты так быстро заводишься…. Гермиона выдернула пальцы. Она свела ноги вместе и схватилась за кончик косы, игнорируя слабый запах крови, который, казалось, стал ее постоянным спутником. Этим вечером Гермиона бешено пиналась ногами и рычала сквозь стиснутые зубы, когда Долохов придавил ее к кровати. Когда она почувствовала, как ее льняная сорочка сбилась на ее талии, она посмотрела на небо и представила как разбиваются окна, так что стекло посыпается вниз. «Стоп, — подумала она, — Осколки стекла» Он с силой развел ее колени в стороны и надавил своими коленями на внутреннюю сторону ее бедер, отчего она сдавленно застонала. Руками он дотянулся до ее ног и раздвинул в стороны складки, ей не нужно было смотреть на него, она чувствовала его взгляд там, где ощущалась уже пульсирующая боль. Ее ноздри раздулись от злобы, и чувство презрения поднималось в ней. Она ожидала его ярости — Круциатуса, удушения, чего-нибудь — но тишина поселила в ней ощущение нервозности. — Как предсказуемо. Предсказуемо? Я уже делала это раньше? Он вполголоса произнес заклинание и тянущее ощущение растеклось вдоль ее прохода, пока боль от разорванной девственной плевы не исчезла, когда она была снова восстановлена. Палец прошелся по ней, и Гермиона вывернулась в яростной попытке отбиться. — Убери свои омерзительные руки прочь! — Это, — подчеркнул он, — мое. Тебе не стоит трогать то, что тебе не принадлежит. Гермиона одарила его яростным негодующим взглядом, пока еще могла, но он никак на это не прореагировал. Вместо это, он какое-то время выглядел задумчивым. — Позволь мне научить тебя кое-чему о тебе. По мановению его палочки, она снова была парализована. Он встал и разделся — полностью — это было как видеть его в первый раз снова. Сначала мантия, потом рубашка и брюки, пока он не стоял перед кроватью будто голый зверь. Черные волосы. Белый шрам, который тянулся вдоль его тела. Широкие руки, держащие одежду. И эрекция, на которую Гермиона отказывалась смотреть. Когда он взобрался на нее и разместился между ее ног, его плечи закрывали свет сверху. Он прижал свое горячее тело к ее, зарывшись лицом в ее шею, и его крупные размеры напротив ее выпирающих ребер были удушающими. — Гермиона, — выдохнул он. Ее живот сжался. Нет, нет, нет, нет. Минуту он дышал в ложбинку на ее шее. — Дети появляются от насилия или от страсти. Она начала задыхаться, когда он оставил поцелуй на ее горле. Блокируй его. Игнорируй его. — Очень необычно, что ты боишься моих ласк больше, чем насилия. Он прикусил ее ключицу, и его пальцы вырисовывали линии на ее ребрах, двигаясь все ниже. Его голос с акцентом немного подрагивал и это было куда хуже, чем когда он был спокойным. — Представь мое удивление. Представь мою радость. Он приставил свой член ко шву между ее складок и задвигал бедрами. Она чувствовала пульсацию на своем животе. — Ты интересовалась своими предками? — прошептал он чуть ниже ушной раковины. Будто бы он был любовником. — Как мужчины брали женщин? Как те щедро давали детей в ответ? Он скользил головкой члена вверх и вниз по ее складкам и смотрел на нее внимательно, она закрыла глаза. — Ходили слухи, что мать Гриндевальда не хотела его, а Темного Лорда не хотел отец. Такие прекрасные жертвы, чтобы создать мощную магию. Он толкнулся в нее до предела и жестко прижался к шейке матки. Она зарыдала в агонии. - Я знаю. Я знаю, - он поглаживал ее клитор между томными, медленными толчками, которые пронзали ее, но она ничего не могла поделать. Все горело и болело как обычно, но та фамильярность и интимность, с которой он к ней обращался, заставляла ее чувствовать себя отвратительно. Она пришла к нему из безопасного коттеджа. К этому. И теперь он привел ее к себе. Она уже почти рыдала, и он мягко поцеловал слезу не ее щеке. - Муки ведьмы – это удовольствие мага и сила ребенка. Он тяжело дышал, шепча ей на ухо, и – она осознала – терял контроль. Его бесстрастная точность исчезла, и на место ей пришел жадный голод. Он дышал сбивчиво и дрожал, и не казался расчетливым, его пальцы подергивались. Она может это использовать. Была ли это интимность или ее страдания, но что-то заставило его потерять осмотрительность. - Я сделаю тебя матерью. Могла ли она спровоцировать его? Она подавила всхлип и заставила себя сглотнуть. - Нет, - сказала она, почти прошептала, - Пожалуйста, нет. Он перешел на русский. Его руки больше не просто придавливали ее, они обернулись вокруг ее парализованного тела и держали жадно, пока он толкался в нее. Его шепот на ее коже звучал как молитва, и его глаза почти расфокусировались. Его пальцы скользнули к ее пояснице, и он прижал ее к себе. Он был в восторге. Ее кожа подрагивала в абсолютном отвращении. Но это был инструмент, проблеск стратегии. Она использовала его тихо, запирая на задворки своего сознания, и у нее вдруг возник вопрос – пока Долохов толкался длинными толчками в ее болезненный, горящий вход между ног – как звали ее целительницу. Он прижался лбом к ее лбу, кончая в нее с жесткими подергиваниями. Она открыла глаза и увидела, что его глаза были закрыты. Лишь его шрам смотрел на нее.