Бал

When the joys of living just leave you cold Frozen from the failing mess you made your own And if you want an ending to your screenplay life Well here’s the consolation that will change your heart and mind... This will make you love again . IAMX, "This will make you love again" (Когда прелести жизни оставляют тебя безразличным, Замерзший от хаоса вокруг, ты делаешь свой выбор. И если ты хочешь прекратить жить по сценарию, Что ж, вот утешение, что поменяет твой взгляд и сердце… Оно заставит тебя любить опять. (пер. автора Megumi))

Солнечная лужайка распадается кусочками мозаики, когда приходится открыть глаза. Судя по ощущениям, уже утро. Странно, мне казалось, что кот был во сне, а тяжесть на коленях не уходит. Кхм... Да, с котом я поторопился. Это голова осмелевшего героя магического мира. Наглость для него стала, по-видимому, главной чертой характера. И когда он только успел слезть с кресла? Если он тут спит всю ночь на холодном полу... Температуры вроде бы нет, уже хорошо. Опять эти непослушные вихры... Я просыпаюсь, уловив движение рядом с собой. Апатия, так и не ушедшая за ночь, остается со мной и сейчас. Мне действительно все равно, что будет со мной сейчас, отрубит ли он мне голову или сделает что-либо еще - я провел хоть одну ночь, прикасаясь к живому человеку. Человеку, которому хотя бы сейчас, до Битвы, не все равно. Я не смотрю на него, но знаю, что он, скорее всего, в бешенстве. Тем лучше - тем быстрее я узнаю свою участь. Даю зуб, что она будет незавидной для любого студента Хогвартса, но манной небесной для меня. - Вы проснулись, Поттер? - настроение еще сонное, поэтому на удивление спокойное. - Если так, то поднимитесь с пола. К счастью, ваша выходка не отразилась на Вашем здоровье, посему не вижу причин, чтобы Вас задерживать, - невероятно хочется потянуться, но из-за головы Поттера на коленях и нежелания позволять ему больше того, что он уже получил, приходится сдерживаться. - Не забудьте об отработке. В восемь в классе. Как я и предполагал. Нет, не манна небесная - я вполне серьезно настраивался на Филча. А с ним рядом... я опять что-нибудь сделаю не так. Впрочем, хуже, чем вчера, мне уже не будет, а значит, жить я смогу. Только бы он больше меня не защищал и не оберегал, ведь я привяжусь, я точно это знаю - я буду к нему привязан, я буду думать о нем и никогда не смогу сделать то, чего от меня хочет весь Магический Мир. Отработка в восемь. Я приду и буду чистить котлы, резать ему ингредиенты и делать подобную полезную для общества в целом и для него в частности работу. Я приду. А сейчас мне нужно, позарез, просто смертельно необходимо встать и оторваться от него. Поднимаю глаза и читаю на его лице что-то вроде "Да что же ты не отлипнешь-то никак?" Да, я надоедливый Поттер. Лучше бы он меня ненавидел. - Идите, - подняться тоже очень приятно. Собираю чашки и прохожу к столу - еще чашечка будет в самый раз. - Мой Вам совет, Поттер, займитесь собой. Надеюсь, Вы помните мои вчерание слова, но повторю еще раз - кроме Вас никто не будет заниматься Вашим выживанием. Если Вы хотите, чтобы у Вас было "после Войны" используйте оставшееся время для своей пользы. Тем более, что его может быть намного меньше, чем Вы думаете. Я не знаю, что ему ответить, и молча выхожу из помещения, приваливаюсь спиной к двери и закрываю лицо ладонями. Мне нечего сказать, потому что я неблагодарная скотина, наверное. Мне в кои-то веки дают совет, которым можно воспользоваться - правда, я могу заняться ЗоТИ опять, попросить о помощи друзей, сделать хоть что-нибудь, чтобы попробовать спастись, но... Существование этого "но" перечеркивает все это на нет. Мне не нужно это спасение, потому что я слишком свыкся с мыслью о своей близкой смерти, я сросся с ней настолько, что могу проспать целую ночь у ног Снейпа, положив голову ему на колени. Я боюсь отпускать эту мысль, ведь тогда все то, что я позволил себе вчера, станет вопиющим, несуразно огромным проступком, и тогда обязанным ему буду я. Я глупый, импульсивный подросток, и это правда, но индульгенция порой нужна даже подросткам - а он, в привычной своей жесткости и абсолютной прозрачной искренности, не умеет ее давать. Я поднимаюсь в Астрономическую башню и курю в бойнице опять. Я выкуриваю всю оставшуюся пачку, а потом медленно, по стенке спускаюсь вниз, чтобы не упасть от головокружения из-за переизбытка никотина и смол в крови. Да, у меня обычно кружится голова и шумит в ушах после курения - я еще не привык к этому настолько сильно. Я вообще привыкаю только к чему-то очень стабильному и постоянному. Обычно бывает так... *** Проходит неделя после моей отработки. Хогвартс все еще полупустой, и я могу беспрепятственно бродить по коридорам целыми днями, старательно избегая его обычного маршрута. Откуда я знаю, что он тоже предпочитает обходить замок в это время? У меня стал постоянно ныть шрам, и я знаю, что его Метка тоже должна болеть - несильно, но надоедливо, как зуд комара. Обычно это значит, что Волдеморт раздражен, и Он, естественно, не собирается показываться в штабе, а значит - предпочитает терпеть боль здесь, избавляясь от навязчивых мыслей в прогулках. В этом Мы с ним похожи. Опять Мы? Да, я абсолютный идиот. Я спокойно отпустил от себя друзей - Герми и Рон предпочли после Рождества все-таки улизнуть в Нору. В Гриффиндоре все в этом году постарались уехать домой на каникулы, понимая, что в окружающей нас гнетущей обстановке весть о Войне может прийти в любой момент. Мне, к счастью, не стоило бы приезжать к Дурслям даже на лето, но мне просто некуда больше идти. Да, мне хорошо без друзей и родных. Мне плохо только без Него, без Нас, которые возникли только на одну ночь, да и то - только для меня. Эта связь похожа на ту маленькую перемычку у сэра Николаса де Мимзи между головой и шеей - она настолько же призрачная и хлипкая, едва выдерживающая одну его голову. Вот и здесь - этот мираж "Нас", видение нашего "Мы" существует только в моей голове и для меня. Я - ходячая бессмыслица. Именно поэтому сегодня ночью я надеваю плащ-невидимку и крадучись пробираюсь в подземелья. Я не знаю, как открыть дверь его комнат, но обычная Алохомора неожиданно срабатывает с первого раза, и я проскальзываю к нему в спальню. Сажусь в самом углу и сворачиваюсь в самый незаметный клубок, в который только могу съежиться. Мне ничего от него не нужно - я даже не смотрю на силуэт спящего на кровати человека. Мне нужно только знать, что он жив, что он здесь, а я могу быть рядом. Я же говорил, что я привяжусь к нему. Обязательно привяжусь. - Поттер, Вы либо наивны, либо глупы, - приподнимаюсь на локте. Мерлин, он вообще думал о том, что заклятие на двери настроено на меня, тем более сейчас? - Что Вам надо? - приходится сесть и скрестить руки на груди. Настроение опускается еще ниже, если такое вообще возможно - Метка последнее время не дает покоя круглыми сутками, что, конечно, настроения не повышает. - Мантия в данном случае совершенно бесполезна, поэтому можете снять ее и ответить. Я скидываю капюшон с головы и мрачно смотрю на него. Естественно, я не надеялся остаться незамеченным, но хотя бы его реакция могла быть спокойнее - он ведь явно видел, что я прошел в угол. А даже если и нет - сейчас он должен это заметить, ведь я не меняю позы и смотрю на него слегка исподлобья, продолжая обнимать руками свои же колени. - Мне ничего не нужно, профессор Снейп. Если Вам, - черт тебя дери, почему же нельзя сказать "Тебе"? - мое молчаливое присутствие доставляет какое-либо неудобство, я уйду. Простите, - невольно все-таки шмыгаю носом. Пол подземелий холодный, оправдываюсь я перед собой и тут же разрушаю эту нелепую отмазку своим же тяжеловесным - хочется плакать. - Вы опять простудились? - великий Мерлин... - Идите сюда, - приходится приманить к себе халат и сесть, включив свет. - Садитесь, - лоб не горячий, значит, хотя бы зелья не придется готовить. - Какую правду Вы хотите услышать от меня в этот раз? Или Вам вновь необходимо выговориться? - здесь хотя бы кругами ходить не получится. Что ж, выслушать я его могу. И ответить. Сейчас настроение как раз для чтения лекций и нотаций героям магического мира. Я молчу. Да, я сел рядом с ним, но мне больше ничего не нужно, честное слово. Я готов просто сидеть рядом с ним, пока он трогает мой лоб в надежде, что я брежу из-за жара, пока он читает мне нотации и назначает очередную отработку. У меня в глазах по-прежнему стоят слезы, и я впечатлительный плакса, но мне хватает того, что хотя бы кому-то не все равно, что со мной происходит, и почему я пришел к своему ранее ненавистному, а теперь - самому близкому преподавателю. Да к чертям, к чертям преподавание, школу и учебу вообще! Я пришел к тому, кто понимает, в какой переплет я попал когда-то не по своей воле, к тому, кто сказал мне правду, и к тому, кто позволил мне быть рядом с собой, пусть даже и вот так... Я действительно привязался к нему, раз уж сейчас я прикрыл глаза и позволил слезам покатиться по щекам. Все, на что меня хватает - это вежливое: - Мне ничего от Вас... от Тебя не нужно. И пусть разница между этими обращениями настолько тонка, что ее легко не заметить, я знаю, что Он - услышит. И, скорее всего, снимет с меня кучу баллов за нарушение субординации. Он по-другому не умеет. - Поттер... - если он пришел только затем, чтобы вывести меня из себя, ему это удается. Раздраженно призвать платок и всунуть ему в руку. - Будьте так любезны, откройте причину столь горьких слез. Что за вселенская трагедия произошла в Вашей жизни? - мне нет дела до его проблем, но иначе сегодня ночью сон мне будет заказан. Легче выслушать его проблемы и отправить в гостиную гриффиндора. - Вытрите уже слезы и говорите внятно. Говорю же - не умеет. - Никакой трагедии, профессор Снейп, - я опять возвращаюсь к тому обращению, которое давно уже завязло в зубах и пытается растаять с той самой ночи, когда он позволил мне спать рядом с ним, хоть и в неудобном положении. - Я просто... у меня, наверное, гормоны играют. Простите, что побеспокоил, - я снова шмыгаю носом, отдаю ему платок, которым так и не воспользовался, и встаю с его кровати. Мне отчаянно хочется, чтобы он просто обнял меня, но этого не произойдет никогда - иначе можно будет точно вызывать колдомедиков из Мунго за сошедшим с ума Северусом Снейпом, ведь правда? Он позволит мне уйти сейчас, и ему никогда не будет дела до того, пережил я Войну или нет. То призрачное "Мы" никогда не выживет в мясорубке Битвы, и я никогда не смогу добиться простого "Ты мне нужен" от кого бы то ни было, не то что от него. Так что проще всего сейчас мне выдохнуть и все же сделать этот шаг по направлению к двери, поправляя плащ-невидимку и вновь накидывая на голову капюшон. - Я слышал, Вы все-таки взялись за ум и начали работать над собой? - сон, судя по всему, приказал долго жить. - Не желаете поделиться успехами? - мысленно сдаюсь и взбиваю подушки, плотнее запахиваясь в халат. - Но если Вы хотите поговорить, то, будьте добры, отложите мантию на стул - разговор с пустым местом не лучшее времяпрепровождение, - да, Лили, я стараюсь быть человечным к твоему сыну. Я помню, что его ждет в ближайшее время, и понимаю, что после Войны его жизнь в любом случае будет совершенно иной. Если будет. Я очень хочу, чтобы вот прямо сейчас у меня и у него начали болеть Метки, оставленные Волдемортом - чтобы его вызвали в штаб, и чтобы он, черт его побери, не продолжал играть со мной, как кукловод с марионеткой. Я хочу этого, потому что я снимаю капюшон и поворачиваюсь к нему, хотя сил и хватает, чтобы выдавить: - Спасибо за участие, сэр, но я не буду Вас беспокоить. Да, я упрямый, и да, я девчонка, но почему-то то самое внутри меня, которое мечтало о чем-нибудь теплом и человечном сейчас молит, вопит и терзает меня изнутри тем, что мне нужно прикосновение. Объятие. Поцелуй. Да что угодно, только чтобы это было не глухим "Я Вас слушаю, Поттер", а чем-то вроде "Ты можешь мне довериться, Гарри". И, зная, что этого не случится, я опять кусаю губы и пытаюсь не плакать. Скоро я увижу мою маму не в зеркале Еиналеж. Возможно ли, что он увидит ее тоже? Возможно ли, что это "Мы" появится там, где сбываются вечные грезы, и я буду блаженствовать где-то, где сказки заканчиваются хорошо? Упрямство - интересно, чье оно - Лили или Поттера? - это вечное качество, заставляющее идти против себя. На свое мне приходится надавить, благо оно не сильно сопротивляется, в отличие от меня, погрузившись в сон. - Сядьте, - голос звучит слишком устало, впервые выдавая истинное мое состояние и вызывая досаду. - Бессмысленно было пробираться сюда, если собираетесь уйти ни с чем. - Я собирался уйти ни с чем с самого начала, - голос дрожит, а я слишком занят смыслом своих слов, чтобы придавать какую-либо окраску интонации. Мне действительно не все равно именно сейчас, когда он показал, как устал от моих закидонов и просьб о помощи. Я поступаю, как неблагодарная тварь, и тем самым только подтверждаю его слова о том, что я - истинный сын своего отца. Доказывать ему что-либо уже нет смысла, но я - как всегда, носитель нонсенса и бессмыслицы, - возвращаюсь и сажусь на его кровать опять, скидывая мантию и свертываясь в клубок вновь. Сидеть по-другому сейчас я уже не смогу, потому что слезы душат горло и очень хочется объятий - так пусть же они будут хотя бы своими. - Что Вас беспокоит? - его трясет, скорее всего от слез, но на всякий случай призываю плед и накидываю его на плечи этого... великовозрастного ребенка. Иначе и не назовешь сейчас. Мимолетное прикосновение дает почувствовать, как подрагивают от слез плечи. Если бы все было иначе, если бы твой выбор пал не на Поттера, может быть, мое отношение к этому подростку было диаметрально противоположным? Тяжело переступить через себя и заставить быть человечным и сострадательным, привыкнув ненавидеть. - Нет смысла скрывать, раз уж Вы пришли именно сюда. - Что Вас беспокоит? Что меня беспокоит?.. Ты. Нет, правда, меня очень беспокоишь ты, со всеми твоими скрытыми усталыми вздохами, тщательно запрятанной куда-то вглубь гримасы боли от ноющей Метки, упрямо сжатыми губами, морщинкой от нахмуренности даже во сне, с твоим вечным "Поттер - наша новая знаменитость", и абсолютным нежеланием впускать кого-либо в свое личное пространство. Я знаю, что я - мальчишка, плаксивый ребенок, не готовый к тому, что его ждет, - никогда не смогу даже упросить тебя принять меня таким, какой я есть. Ты всегда будешь относиться ко мне как к ученику, пытаясь научить, наставить, предостеречь и защитить, но никто не давал гарантии, что я всегда буду вести себя так, как сейчас, и я могу вырасти - правда, честное слово, могу. Только тебе это никогда не будет важно, нужно или необходимо - в отличие от меня, такого глупого, наивного и по-детски уверенного в счастливом конце. Ты для меня как те странички со сказкой про сына Луны, и хоть я и не знаю, был ли счастлив тот мальчик, я знаю одно - его настоящая мама была убита. Та сказка тоже была для меня убита Дадли, но убита не до конца, ведь я слышу тот вальс иногда и по сей день, и в моей жизни есть ты - который тоже убил меня, но не до конца. Все это я очень хочу тебе сказать, но я плачу, и у меня вряд ли хватит сил даже на простое "Ничего", которое пробормотать совсем несложно. И я просто поднимаю на тебя глаза, заплаканные, слегка покрасневшие от лопнувших сосудов, но все те же мамины глаза, и я надеюсь, что ты прочитаешь меня, как читал всегда. Я не знаю, почему именно ты, и почему я продолжаю тебе докучать, но ты мне нужен, и прямо сейчас... Вздох. Он, видимо, безнадежен. Протянув руку, провожу ладонью по черным вихрам и встаю, возвращаясь со стаканом воды и вкладывая в его руку: - Успокойтесь, прежде чем говорить, - сажусь на кровать и вкладываю во вторую ладонь платок. Сейчас он действительно просто маленький плачущий ребенок. Не больше. Они все такие, эти пытающиеся быть взрослыми дети. А ему не повезло больше остальных - ему приходится быть взрослым. Из-за чужого выбора и чужой воли, но кого это касается? Странно только, что он не пошел искать поддержки у тех, кто его окружает. Я утираю слезы, высмаркиваюсь - как можно тише, как у Дурслей. Стучу зубами о стакан, пока пью воду, и как-то равнодушно понимаю, что только что я обрек Снейпа на то, что он увидел - мою очередную истерику. А тебя я попросил о помощи. Впервые, наверное, сделал это сознательно, полностью понимая и принимая свою огромную вину и долг перед тобой - неоплатный. Но я не знаю, как я могу отплатить тебе, и что может быть столь же ценным, как твоя помощь и поддержка. Наверное, этого не знала и мама. Чуть успокоившись, я опять смотрю на тебя и тихо выдавливаю свое жалкое "Спасибо". Оно уже третье за этот год, но в этот раз я действительно подразумеваю то, что говорю. А потом... потом я приближаюсь к тебе на лишний, совершенно лишний здесь миллиметр и прошу: - Можно, я с тобой... помолчу? Киваю и смотрю на него. Да, мальчишка, совершенный ребенок. В этом году, когда ему открылось его положение, он решил взять за основу обреченность, хотя даже в самом пророчестве говорилось, что возможность победить и выжить у него есть. Но он явно не хочет ее использовать. Почему? Может быть, просто пропала тяга к жизни, может быть, ищет то, ради чего надо выжить. И как не понимает, что выживать надо для себя. Остальным редко не все равно. Сейчас ты меня оттолкнешь, высмеешь или просто выгонишь, но у меня за словом "помолчать" прячется острое желание прижаться к тебе и положить голову на грудь, как будто мне это дозволено. Словно я делаю так очень часто, и в этом маленьком жесте, как в скорлупе, скрыт смысл моей бессмыслицы, и цель моих приготовлений к Битве. Если сейчас ты позволишь мне быть рядом с тобой - можно, я буду рядом потом, когда выживу ради этого "Мы"? Прошу тебя, молю, я готов упасть на колени и сложить руки в этом дурацком жесте, только дай мне быть. Молчать с тобой тепло, и я чувствую себя дома - возможно, впервые в жизни? Не "как дома", не "не в чулане" и не "уютно", а просто - дома. Ты меня не обнимаешь, но минуту назад ты погладил меня по волосам, и для меня это значит больше, чем все возможные объятия, поцелуи и даже чем секс, которого у меня еще не было, да и вряд ли он будет. Ведь я навязываюсь даже тебе, а что будет, если ты меня прогонишь? Я сижу так еще минуту, перед тем как начать говорить - не очень громко, но ты меня слышишь, я точно это знаю... - Я очень боюсь. Боюсь с тех самых пор, как понял, что меня ждет - где-то после Хэллоуина. Я не знаю, что меня сподвигло, но я проанализировал поступки Дамблдора и сделал этот горестный вывод - после Битвы я окажусь никому не нужен. Ведь не считать же какой-нибудь Орден, выданный посмертно, хранящейся у кого-то памятью обо мне? - я кривлю губы в подобии усмешки и шмыгаю носом очень по-детски. - А грустнее всего, знаешь, стало тогда, когда я понял, что и друзей-то у меня нет. Быть третьим лишним для лучших друзей - бывших к тому же, - хуже не придумаешь, а остальные... у меня их и не было никогда. Ты не замечал, что меня всегда таскали больше ко взрослым? Я проводил вечера на отработках у тебя и Филча, летом я мог разговаривать с членами Ордена Феникса, а чай я охотнее всего пил с Хагридом и Люпином. Ровесники прошли стройными рядами и дружными колоннами мимо меня - куда-то в свою юность из своего детства. А у меня из детства - жалкий обрывок маггловской сказки про сына Луны да крик мамы перед зеленой вспышкой. Звучит жалко и так, словно я нарываюсь на сочувствие? Наверное, так оно и есть, но я могу оправдаться - я потерялся между своим взрослым вымученным геройством и детским желанием ласки и любви, простого внимания. У меня не было никого, кто бы сказал мне правду в лицо, а ты - сказал. И не потому, что я был тебе нужен, а просто так, потому что ты по-другому не умеешь. Ты не относишься ко мне как к Герою, я для тебя все еще ребенок, и с тобой я могу им быть, могу рыдать и вот так сидеть молча, и ты видишь меня под плащом-невидимкой, как настоящий волшебник, - у меня вырывается невольный, короткий и грустный смешок. - И я мечтал о простом объятии все это время своего одиночества, правда, мечтал - только я знаю, что ты меня не обнимешь, а больше и некому. Сейчас я замолчу, и ты опять прочтешь мне нотацию, будешь холодным и замкнутым, напружинишься, как пантера перед прыжком - как всегда. И я опять разобью все свои мечты и надежды, а потом буду карабкаться по обломкам куда-то вперед, где меня ждет дорогой и любимый Волдеморт, а с ним и желанная Авада, - голос все-таки дрогнул, ну да ничего, ведь я не замолкаю. И я очень не хочу сейчас замолкать опять, чтобы хоть чуть-чуть продлить это ощущение тепла - пусть иллюзорное. Я продолжаю говорить что-то еще, такое же депрессивное и откровенное, и понимаю, что в гробу он видел и слышал все это, но ведь не станет же он перебивать меня, да?.. Да, самый настоящий ребенок. Он и сам это осознает и признает. Запутавшийся и забитый, слишком гордый, чтобы просить сочувствия открыто, пока к этому не подтолкнет крайность безнадежности. Он такой простой, хотя ему положено (и он пытается) быть сложным. Маленький ребенок, потерявшийся в мире взрослой жизни, в которую его выкинули, забыв научить плавать или летать. Странно, но в этом его очень легко понять. Именно понять, потому что в памяти всплывает такое же чувство. Когда-то я сам запутывался в жизни, но мне было немного проще. Тогда еще Лили была рядом, а Лорд не успел появиться в моей жизни. Забавно, но я даже не виню Люциуса за то, что он привел и подтолкнул меня на все это. Даже немного жалею, что сам его не остановил - тогда он был слишком молод, чтобы просчитать события настолько далеко вперед, как и все повороты жизни. Память услужлива, она напоминает, что тогда все мы в какой-то мере были очарованы Лордом - ему нельзя отказать в харизме и ораторском искусстве. Или раньше нельзя было отказать. Чем дальше заходили его эксперименты, тем неприятнее было находиться рядом с ним, но уйти уже никто не мог. Только идти вперед и стараться сохранить себя и свою жизнь... Поток слов постепенно стихает и между нами ненадолго возникает молчание. - Страх – это нормальное чувство. Тем более в таком положении, как твое. Но какими бы ни были планы директора или Лорда, твоя жизнь зависит только от тебя. Предпосылки, чтобы остаться в живых, у тебя есть. Ты просто упрямо не используешь свои возможности, - рука невольно тянется вперед и треплет его по волосам, прежде чем я осознаю, что сделал, в полной мере. Я боюсь поднять на него глаза, хоть сердце и бьется чаще от его прикосновения, и я боюсь теперь даже поверить, что это - есть. Ты говоришь со мной так, словно ты правда сочувствуешь, и так, словно ты - тот человек, которого у меня никогда не было. У меня никогда не было никого, кто мог бы меня научить чему-либо не через боль или страх, кто-то, кто помог бы мне разобраться, а не разъяснил бы и разжевал. Ты помогаешь мне сейчас, но я не знаю, почему, и я боюсь спросить. Я вообще боюсь всего, что вокруг, и точно так же мое сердце сейчас боится пропустить удар не тогда, когда это должно. - У детей обычно есть ради кого выживать. У взрослых тоже, если они - не ты. А у меня? - и я все-таки перебарываю свой страх, чтобы взглянуть на тебя, так же растерянно, как я смотрел когда-то на Сириуса - только тот не знал обо мне ничего, и не мог быть для меня кем-то, кроме крестного. Да и не верю я, если честно, в то, что меня крестили... - Если ничего нет - это что-то можно найти. Или же просто выживать и жить ради самой жизни, - ответ очевиден и прост, но, видимо, он никогда о нем не задумывался. - Только ты решаешь, хочешь ты жить или нет. Навязать это никто не сможет. По-настоящему захочешь выжить, будешь выживать любой ценой, вне зависимости от своих и чужих целей. - А как мне захотеть? - я глупый, возможно, ребенок, но что-то во мне сломалось еще тогда, осенью, когда я внезапно понял, что я не нужен даже Джинни, которая когда-то роняла все на свете при виде меня и пряталась за юбку миссис Уизли. Сейчас я могу это что-то склеить, но клеем ведь должно выступить какое-то чувство, разве нет? И даже не какое-то, а та любовь, которую постоянно ставит во главу угла Дамблдор, этот треклятый кукловод и великий стратег, идущий на великие жертвы во имя великого дела... Я нервно усмехаюсь и внезапно сильно интересуюсь рукавом своей мантии, чтобы только не посмотреть на тебя и не выдать себя, не выдать того, что мне нужна от тебя хотя бы призрачная, но возможность будущего "Мы", исходящего из твоих уст. А еще больше - объятие, ведь я здесь именно за ним, и я отчаянно вру самому себе уже много часов, что это не так. Я вру себе, что я здесь не за этим. Гребаная гриффиндорская самоотверженность и готовность отречься от того, к чему рвется сердце, ради блага этого самого того. Уж лучше быть слизеринским эгоистом, хотя бы чтобы признать и принять то, что... Я люблю. - Вариантов множество, но можно начать с мотивации. Что-то, ради чего стоит выжить, что-то, что возможно только после того, как все закончится, - простота сейчас для него главное. - Если найдешь что-то, что обязательно хочешь сделать после Войны, найдешь стимул. Остальное будет зависеть от силы воли и усилий, которые приложишь к выживанию. Кому-то достаточно мелочи, кому-то - только великого дела. Даже если это - полное безумие, лучше, осознавая это, идти вперед, чем заранее надеть на себя кандалы и покорно бежать на плаху раньше палача. Да, ты довольно занудливый тип с постоянно жирнящимися волосами, о которых в школе ходит много слухов. Ты невероятно придирчивый учитель, который жалеет только слизеринцев, да и то - жалеет ли, или просто понимает, что с них требовать себе дороже? Еще ты любил мою маму, ты не умеешь разговаривать с людьми нормально, и ты всегда называешь меня по фамилии, чтобы ненароком не прекратить ненавидеть. А я все равно люблю, и люблю именно тебя, как бы странно это ни звучало. И то, что ты мне сейчас говоришь - я это слышу, даже не слушая, потому что ты говоришь мне о том, что я уже нашел. Я не знаю, стоит ли мне говорить тебе об этом, да и вряд ли то, что я нашел, когда-либо сбудется, но я обязательно решу уже сейчас, потому что завтра у меня - у Нас - может и не быть. И я решаю за долю секунды и все-таки говорю, немного тихо и слегка боязливо - так, как всегда говорю тебе что-то взрывоопасное: - Ты специально делаешь вид, что не понимаешь, о чем я? Ведь я нашел. Нашел этот стимул... - Замечательно. Значит, просто иди к нему. Остальное зависит только от тебя, - думаешь, я так просто сдамся? Ставь цель и иди, я посмотрю, как ты это будешь делать. И решу, как отвечать на твои слова дальше. Подавляю зевок. Сон опять начинает подкрадываться, но разговор еще не окончен. - То, что будет после Войны, будет совершенно другим. В первую очередь из-за того, что ты сам будешь другим. Не стоит об этом забывать. Лучше заранее приготовиться. Опять опускаю глаза, и утыкаюсь в колени носом. Где-то когда-то я слышал фразу - "You want an ending to your screenplay life". Сейчас я понимаю, что это - как раз обо мне, о том, что мою жизнь расписали до моего рождения те, кто не имел отношения ни к чему, что даже теоретически могло бы меня волновать. Ты очень упрямый, я бы даже сказал, феерически упертый, но ты - не упрямее меня, и сейчас, когда мне так смертельно необходима твоя помощь, я ее получу. Хотя бы для того, чтобы, как ты говоришь, получить это "совершенно другое после Войны". Мне охренительно не все равно теперь, когда ты находишься на расстоянии вытянутой руки, и мне нужно только схватить этот снитч - да даже и за крылышко, но схватить и прижать к сердцу. Очередная моя Победа состоится далеко не в последнюю Битву, и даже не во время встречи с Волдемортом, нет, она свершится тогда, когда я урву этот кусочек счастья, по счастливой или несчастливой случайности упущенный моей мамой. Я помню, что я парень, но чего не бывает в этом мире обыденности чудес... - А я готов. Только... - поднимаю взгляд и, переводя перехватившее горло дыхание, продолжаю. - Только позволь мне выжить ради тебя, ради того, чтобы я жил тем же стимулом, что и ты - ведь ты живешь ради себя, так позволь же и мне стремиться к той же цели, к тому, чтобы когда-нибудь, пусть в отдаленном и невероятном, но все-таки будущем ты разрешил мне наивное и сопливое "Мы", - да, я говорю так, словно пишу тебе письмо на бумаге, и язык у меня далеко не разговорный, но момент позволяет, и пусть это пафосно, но мне - можно. По крайней мере, сегодня. Щурюсь, глядя в такие знакомые и в чем-то чужие глаза. Ребенок... Но, похоже, сейчас это единственное, что удерживает тебя на плаву. И то, что может удержать потом. Позволить тебе утонуть в пучине безразличия и обреченнности?.. Нет, нельзя. Ты сейчас слишком нужен и важен. К тому же, Лили начала бы ругать меня за такие мысли... Мысленная усмешка. Я до сих пор представляю ее в такие моменты студенткой, вспоминая рыжие локоны и сдвинутые брови. Я сам, наверное, остаюсь в какой-то мере тем же подростком, если в подобные моменты вспоминаю именно этот период жизни. И все-таки он научился говорить не только правду, но и желания. Не лучший вариант выбирать целью чью-то жизнь, но это лучше, чем вовсе ничего. Тем более, что никто не поручится, останется ли его желание столь же сильным после Войны. - Хорошо. Не могу обещать ничего относительно "Мы", выживать ради себя или меня я тебе запретить не могу. Остальные вопросы предлагаю отложить на то время, когда Война будет позади. Я обнимаю себя за плечи. Мне обидно - нет, правда, обидно за свою иррациональность, за бессмысленность, с помощью которой я так легко перепрыгнул за какие-нибудь двадцать минут стадию "Ты" и перешел к полновесному "Мы" в своих мыслях. Мне обидно за себя, за свои чувства, которые рвутся наружу все это время, вытесняя знания, которыми меня пичкали все это время, те знания, что помогут мне выжить ради тебя - ведь в жизни ради одного только себя для меня нет смысла, я не слизеринец, в отличие от тебя... И что-то маленькое внутри меня, то самое, которое кричало в агонии о капельке нежности или сочувствии, сейчас рвет на куски, выдирает с мясом всю гордость из моего сознания, требуя объятия. И хоть я и пытаюсь ее успокоить, прикосновение от тебя остается моим самым сокровенным, желанным и тайным. Я не произнесу этого вслух, и я не буду больше плакать - нет, я просто встану. Я буду растирать ладонями плечи, делая вид, что мне холодно, а на самом деле просто обнимая самого себя, и потом я скажу тебе простое "Спасибо", а после... что ж, после я уйду, и не вернусь до самого "когда Война позади". Я не знаю, будешь ли ты жив тогда, и смогу ли я чем-то помочь тебе. Я даже не знаю, смогу ли я выжить сам, но я буду стараться, честное слово. А сейчас я уйду... Но вместо всех этих гордых взрослых планов, которые бы показали, что я достоин тебя и твоего внимания, я придвигаюсь к тебе еще ближе и несмело кладу голову к тебе на грудь - без разговоров, которые ты решил отложить. Я умею молчать, честно, умею - и можно я побуду с тобой хотя бы таким молчаливым и грустящим? Ребенок... Даже другое слово на ум не приходит, только это. И других действий, кроме как потрепать тебя, этого ребенка, по волосам. Сон все сильнее наваливается на плечи и веки, заставляя последние тяжелеть и опускаться. Приходиться, не отпуская тебя, откинуться на подушки и прикрыть глаза, иначе они начинают нестерпимо болеть - привычно, но неприятно. - Сейчас почти нет смысла что-то строить - Война разрушает все без разбора. Можно начать, но продолжать и заканчивать - только после, - разум заволакивает сном, смешивая его с реальностью. Надо или сказать ему уйти (хотя сомневаюсь, что сейчас это будет реально), или же оставлять его здесь. Черт... Так и знал, что накопившаяся усталость даст о себе знать в самый ненужный момент. Но, с другой стороны, это еще не самый худший вариант - по крайней мере, смертельной опасности я не подвергаюсь, а уж он точно не сможет причинить мне вреда. Все, пускай остается. Главное, чтобы дал выспаться. Завтра буду ругаться и показывать свое недовольство. - Ложись. Уже поздно идти в башню, а в кресле ты замерзнешь... - в последний момент сдерживаюсь, чтобы не зевнуть и не укутаться в одеяло с головой. Утро вполне может начаться и через час, и через два. И не обязательно, что вызовет директор. А если и так, не факт, что это будет легче, чем вызов к Лорду. Я не верю своим ушам, но послушно сажусь - очень осторожно, чтобы не помешать тебе засыпать - и выскальзываю из мантии так быстро, как никогда раньше. Под ней только белье, и я, пристраиваясь у тебя под боком, прижимаюсь доверительно опять, как только что. Впрочем, нет - еще крепче. Я верю тебе, и знаю, что никому больше в этом Мире я не смог бы положить голову на грудь, чтобы уснуть почти синхронно. Вместе. Скоро начнется утро, и ты наверняка будешь на меня ворчать, читать мне нотации и выгонять, но то, что ты сказал минуту назад, я не забуду никогда. И это - самое главное. *** Просыпаясь через несколько часов, я не понимаю, почему мне хорошо. Я привык просыпаться уже с тягучей тоской, которая выжигает все внутри и выливается в итоге сухими испаряющимися слезами - но сейчас этого нет. И только открыв глаза, я понимаю, что мой сон не был сном, и ты... обнимаешь меня. И пусть это просто рука, лежащая на моем плече, это уже значит для меня больше, чем все мое прошлое, взятое вместе, перетряхнутое для избавления от пыли, и засунутое обратно в коробку в чулане - ведь ты здесь, ты живой и настоящий. Настоящий волшебник, такой, в чьем мире я мечтал поселиться летом перед первым курсом в Хогвартсе. И от простого сознания того, что моя голова - на твоей груди, сердце у меня начинает биться быстрее, и я опять прикрываю глаза, чтобы не разбудить тебя движением ресниц - ведь ты чуткий, правда, чуткий. - Притворяться ты не умеешь, - приходится открыть глаза и повернуть голову. Хотелось немного полежать спокойно, но уже то, что проснулся сам, приятно греет. Конечно, можно было бы сделать вид, что я ничего не заметил, но, во-первых, заснув вновь, проснуться намного труднее, во-вторых... Неизвестно, сам ли проснешься. - Если ты проснулся, то предлагаю встать - и у тебя, и у меня найдется достаточно важных дел. Необходимо входить в обычный ритм - прошедший вечер был просто отступлением. Остальное, если оно и будет, будет только после Войны. Я вздыхаю и поднимаю на тебя глаза - чуть-чуть щенячьи, но в основном мои. Мои, потому что не мамины. - Еще минуту? Вздыхаю. - Хорошо, - вновь прикрываю глаза, закидывая руки за голову. Сон накидывается с новой силой, заставляя сопротивляться и поднять веки. Я обнаруживаю, что успел обнять тебя ночью за пояс, и смущенно снимаю руки - медленно, неохотно и с большим сожалением. Я знаю, что впереди у нас будут подобные пробуждения, я хочу быть в этом уверен, потому что иначе все то, что я сделал сегодня ночью, станет слишком осмысленным. Слишком важным, чтобы сейчас не прикусить губу и не избавиться от пафоса. Наверное, поэтому я исполняю свое обещание и ровно через минуту поднимаюсь. Мне нет смысла заворачиваться в одеяло после ночи, проведенной в слишком интимной близости от тебя, и я просто натягиваю мантию и накидываю плащ-невидимку. Перед тем, как уйти, я задаю тебе только один вопрос: - А после Войны будем - Мы? Я сажусь и смотрю на тебя: - Не обещаю. Но после Войны это будет возможно. И это становится тем, что я так хотел услышать. Это становится моей правдой.