Иди меня искать...

      Странно, что Нил сам не додумался до предложенной Люка идеи!       — Зачем ты глотаешь все эти таблетки? — Люка вздернул одну бровь, глядя на то, как Нил запивает лекарств. — От них у тебя мозги совсем в кашу превратятся.       — Без них будет не лучше. По крайней мере, я могу относительно нормально спать, не падая с кровати.       — Кошмары?       Они сидели за кухонным столом. Люка жевал пиццу, Нил рассматривал планы здания.       — Воспоминания.       — Так ты все-таки что-то помнишь?       Нил покачал головой. Они весь день провели за разглядыванием планов здания Лувра, в который собирались проникнуть. Изучали расписание выставок и расположение камер наблюдения, завтра предстояла первая вылазка.       — Это скорее обрывки. Я не уверен, что из этого воспоминания, а что порождение сна. Когда я просыпаюсь, то обычно ничего не могу вспомнить.       — Но ты ведь нарисовал это, — Люка кивнул в сторону холстов, стоящих в гостиной, на которых была нарисована кухня Питера и таксофон.       — Да. Единственное, что я смутно помню после гипноза. Просто чаще это… — он потер ноющий от усталости висок, пальцы коснулись тонкого шрама, уходящего под линию волос, — …ощущения, голоса. Они проскальзывают в голове, кажется, что я вот-вот вспомню, я начинаю напрягаться и… ничего. Только головная боль.       — Может, оно и ни к чему? Начнешь новую жизнь с чистого листа? — Люка повернулся к нему всем корпусом, серые глаза с интересом рассматривали Нила.       — Нет, — Нил покачал головой, отвернувшись, — нет, я должен знать, кто я такой, чтобы двигаться дальше.       — Хороший парень, отличный вор, приятный собеседник, так себе играешь в покер. Что еще надо?       — А если бы ты забыл свой дом и своего брата, кем бы ты был сейчас? — Нил отложил планы, понимая, что сегодня они уже навряд ли за что-то возьмутся.       — Может, моя жизнь сложилась чуть лучше, если бы я забыл своего так называемого отца.       — За что ты его так ненавидишь? — пришла очередь Нила проявлять любопытство, ему на самом деле было интересно.       Строгий родитель — не то же самое, что домашний тиран. Но, возможно, Поль видел отца в чуть лучшем свете, чем Люка, или не знал всех подробностей. Нил безуспешно пытался понять, что чувствовал к своему отцу, если тот, конечно, имелся. В памяти было глухо: ни голоса, ни сны не давали ответов, и Нил терялся в догадках, ощущая странную двойственность при мыслях о родителях. Они не вызывали в нем никакой особой теплоты, даже некоторое отторжение, может, обиду и злость, как у Люка, только приглушенную амнезией. А с другой стороны ужасную тоску, чувство потери, которое хотелось выцарапать изнутри когтями. Можно было гадать до бесконечности, Нил не понимал своих чувств и не мог ничего вспомнить. Это было похоже на езду в густой туман, когда ты не видишь ничего дальше пяти метров ни спереди, ни сзади даже со включенными фарами. И просто надеешься, что ты двигаешься в правильном направлении.       — По многим причинам, — Люка встал с места, но не ушел, а только достал из шкафа бутылку вина и два бокала. Нил с сожалением отказался, помня о том, как худо ему было после коньяка. — Что тебе рассказал Поль?       — Что у вас был строгий отец, а ты был непослушным ребенком.       Люка усмехнулся.       — Да, можно и так сказать. У Алена были строгие правила и тяжелая рука, а у меня скверный характер и быстрые ноги. Я не очень-то люблю жить по чужой указке, но дело было не в том, что я не мог следовать его дурацким правилам для хороших мальчиков. А в том, что он ненавидел меня все мое детство.       — Ненавидел? Уверен, что это слово подходит? Может, будучи ребенком, ты все не так понял?       — Я все прекрасно понял, Питер, — Люка отпил из бокала. — Ален был влюблен в мою мать, когда та еще не была беременна мною. Он обхаживал ее, но она предпочла моего биологического отца. Только с ним не вышло, кажется, он был тем еще козлом. Я точно не знаю, — он усмехнулся. — Как ни поверни, мне не повезло с обоими отцами. Может, и к лучшему, что ты своего не помнишь.       — И она решила найти утешение в объятьях твоего отчима?       — Женщины, — Люка усмехнулся, доливая вино, и Нил на секунду прикрыл глаза, чувствуя вспышку боли где-то за лобной костью.       «— Бутылка означает прощание…       — Женщины…»       — Они с Аленом сошлись, а потом обнаружилось, что она беременна мною. Только не от Алена. Но срок был уже большой, мне пришлось родиться, а Алену принять мое позорное рождение. Он сказал, что уговаривал мою мать отдать меня в детский дом или сдать бабке на воспитание, чтобы я не мешал строить им новую семью, но мать отказалась. Она грозилась уйти со мной, но ей по сути некуда было идти с маленьким ребенком. Ален рассказывал, как он был великодушен, позволяя ей с чужим ребенком жить рядом. Уверен, он и ее попрекал каждым куском хлеба, как меня, за свое великодушие. Потом моя мать заболела и умерла. Казалось бы, Ален должен был радоваться, что освободился от меня, сдать в детский дом, как и хотел, и жить дальше. Но, видимо, с ним злую шутку сыграла влюбленность в мою мать или, может, чувство вины. Он усыновил меня, нанял няньку, а потом познакомился с матерью Поля. Я не помнил своей матери, у меня было только несколько совместных семейных фотографий. Деда с бабкой я тоже не видел. Но я всегда знал, что я приемный. Ален не позволил матери Поля лгать мне, и я рос со знанием, что Ален и Анна не мои настоящие родители, что они мне вообще не родня.       — Ты бы хотел жить, не зная этого?       — Не думаю, что это было возможно. Но нет, пожалуй, я предпочел бы правду. В любом случае я все знал, и Ален всегда этим пользовался. Он всегда напоминал о своей «доброте», о том, что взял меня, чтобы я не был еще одним сиротой-голодранцем в школе-интернате, что я должен чуть ли не целовать его руки за это, что Анна заботилась обо мне, а я такой неблагодарный то кровать не застелю, то кашу не доем. Он докапывался до всего, до каждого моего шага, — Люка стиснул ножку бокала, рискуя сломать ее, сжимая губы до побеления. — Я хотел ему угодить, искал его одобрения поначалу, но видел, что он никогда не попрекал ничем Поля, что он любит его просто так, потому что Поль его родной сын, а я — никто. И тогда я понял, что это бессмысленно. Мне никогда было не стать родным в его глазах, даже если он хвалил меня, даже когда все вроде было хорошо, я смотрел в его лицо и видел это: смотрите, благодаря мне маленький ублюдок хоть чего-то добился. Когда он гордился мной, то делал это снисходительно, словно, так и быть, опускался до похвалы. Мне надоело подбирать эти объедки одобрения и отеческой любви. Я перестал стараться, и это невыносимо выводило Алена из себя. Он бил меня, не жалея своего рабочего ремня. Я все думал, почему он не сдаст меня в детский дом, там наверняка будет лучше. Но он тогда уже был инспектором полиции — уважаемый член общества. Отдать в детдома сироту, которого приютил, — это ж непорядочно. Я был в глазах его знакомых неблагодарным ничтожеством, а он кормильцем семьи, который страдает, чтобы сделать из пасынка нормального человека.       Люка замолчал. Нил понимающе смотрел на него, не зная, что сказать. Да и что тут скажешь? По мнению Нила лучше никакого родителя, чем такой, пожалуй. Жить в долг, который ты никогда не сможешь отдать, быть бельмом на чужом глазу… Он не знал, кем был его отец, но точно не таким дерьмом, как отчим Люка.       — Зачем ты втянул Поля в то ограбление?       — Я думал, что смогу удрать из этого проклятого дома, когда мне будет восемнадцать, но Ален позаботился о том, чтобы я остался здесь. Чувствуя, что его власть надо мной сходит на нет, он начал срываться на Поле. Подростковый возраст уже не тот возраст, когда можно просто взять и отшлепать ребенка ремнем, но именно так он и сделал. Отлупил Поля, когда тот загулял с подружкой и не вернулся вовремя домой по дебильному папочкиному распорядку. Когда я узнал об этом, я понял, что это его новый способ наказывать меня за мои проступки. Старый маразматик совсем с катушек слетел и решил отыгрываться на родном сыне, чтобы досадить мне. Наверное, мне надо было в тот же день собрать вещи и уехать. Поль через пару лет поступил бы в колледж и съехал, и власть Алена бы закончилась. Но я не хотел оставлять Поля одного с этим ублюдком.       — Ты втянул его в свои дела, чтобы показать, что у тебя власти над Полем больше, чем у Алена? — Нил старался, чтобы его тон не звучал осуждающе, но голос выдавал.       — Я не горжусь своим поступком. Я был ослеплен гневом, сам же сажая себя на поводок тем, что оставался в доме. Поль тянулся ко мне, и мне пришла в голову идея, казавшаяся мне отличной. Взять Поля на ограбление. Увидеть лицо Алена, когда он узнал бы о том, что сделал Поль, было бы бесценно. Родной сын — преступник. Я думал, что смогу уговорить Поля покинуть дом сразу, как он закончит школу, у него на носу были выпускные экзамены. Хотел сбежать с ним, чтобы Ален точно ни до кого из нас уже не дотянулся. Но все пошло не по плану, как ты понял. Поль попал в тюрьму, отец в больницу…       — А ты сбежал?       — Все было не так, — Люка грустно улыбнулся. — Я тоже попался. Чуть позже в ту же ночь меня поймал Маркель.       — Инспектор Прежан? Начальник Поля? — Нил припомнил косматого громилу, от которого ему инстинктивно хотелось держаться подальше.       — Прежан был другом отца в участке. Он часто наведывался к нам в гости, знал нас с Полем с детства. Кажется, он был единственным, кроме Поля, кто не относился ко мне как к неблагодарному гаденышу. Не знаю, почему. Но… Он не сказал никому в тот день, что поймал меня. Посадил в свою машину и увез не в участок, а на берег Сены. Он сказал, что если я хочу, чтобы у Поля было нормальное будущее, то мне стоит сейчас же уехать. Чтобы я не слушал родителей и дружков, что я должен сам выбрать, кем мне быть — жалким ворьем или стать человеком. Но единственное, чем он может мне помочь: отпустить прямо сейчас. Он дал мне документы и билеты на поезд и велел ехать прочь. Он обещал, что присмотрит за Полем, что поможет ему, если что, но я должен покинуть Нантер. Потому что, если я не уеду и Прежан поймает меня, то мне предъявят обвинения по всем тем делам, которые отчим закрывал на меня в участке, спуская дела на тормозах. А там было, за что сесть надолго. Хранение и распространение, кража, угон, незаконное владение оружием, драки. У меня было много неприятностей, и Прежан практически дал мне карт-бланш. Новая жизнь и свобода, но я никогда не увижу брата, не буду связываться с ним, не попытаюсь забрать его из дома. Я буду один, но свободен.       — И ты просто взял и ушел?       — Я хотел попрощаться, но Маркель сказал, что об этой сделке никто не должен знать. Он шел на должностное преступление, предавал приятеля у него за спиной. Если бы кто-то узнал об этом — у него были бы неприятности. К тому же Поль сидел в камере, отец лежал в больнице, мать злилась на меня… Я не хотел оставлять Поля, но ради него — я уехал.       — Так почему вернулся, не расскажешь?       — Соскучился, — Люка пригубил вина и открыто улыбнулся, словно не рассказывал только что историю своего трудного детства. — За эти десять лет много чего случилось, жизнь была нелегкой. Но я всегда смотрел в будущее с оглядкой, у меня осталось незаконченное дело, близкий человек из прошлого. Я понял, что не могу идти дальше, пока не увижу Поля снова.       — Поэтому ты влез ночью к нему в дом, а потом поругался с ним, чуть не устроив драку, и обвинив его в том, что он драматизирует?       — Да, все пошло не совсем так, как я планировал, но я все еще надеюсь, что Поль остынет, и мы сможем нормально поговорить.       — Думаешь, если бы ты не помнил своего отчима и брата, тебе легче было бы жить дальше? Но ведь они сделали тебя таким, какой ты есть сейчас, они часть тебя.       — Может быть, тогда я бы мог стать любым человеком, каким захотел бы?       — Ты же знаешь, что это просто оправдание? — Нил скрестил руки на груди, глядя на него с насмешливым упреком, и Люка рассмеялся.       — Да, ты прав. Это чувство, когда ты нарушаешь закон, крадешься в темноте, тайно проникаешь в чужое жилище, угоняешь автомобиль, который никогда бы не мог себе позволить… Наркотик, от которого не так-то просто отказаться. Ты потерял память, но все равно начал воровать, когда в этом была необходимость, и даже когда ее не было.       — Преступник раз — преступник навсегда.       — За преступников, — Люка долил вино в бокал и выпил, пока Нил убирал планы здания со стола. — Ты уже придумал, что напишешь?       — Не думаю, что стоит оригинальничать. Я так и напишу: «Питер, найди меня». Думаю, нужный Питер сам поймет, о чем речь.              ***              Поездка в Аризону затянулась вместо пары дней на все пять, и Питер дважды переносил свой рейс, все еще надеясь собрать в несчастном Уинслоу как можно больше данных о Мерфи. Но куда бы он ни тыкался, везде был тупик. Улики, если когда-то и были, за столько лет давно испарились. Он обыскал склад, на котором готовилось ограбление, обшарил там лично каждый угол, простукал стены, проверил полы, потолок, вентиляцию. Но склад давным-давно сдавался другому лицу и был отремонтирован и вычищен. Не помогло ни прочесывание леса с собаками, ни обшаривание колодцев и канализации. Хозяйка, у которой Мерфи снимал квартиру, опознала его, но сказать ей было нечего.       — Обычный парень, сказал, что работать приехал. Платил наличкой, договор мы с ним не заключали. Вел себя вроде бы тихо, по крайней мере, никто не жаловался. После себя в квартире вещей не оставил. Я бы и не вспоминала о нем, если бы вы не пришли. Бывают жильцы намного хуже, вот как-то жил у меня один наркоман…       Питер не стал слушать про наркоманов-жильцов. Вместо этого он потратил часы на то, чтобы снова поговорить с вдовой МакБрайт, но та ничего не смогла ему рассказать. Под действием лекарств она едва узнала Питера, но кроме бессвязных обрывочных рассказов о том, что ее сын невиновен, а Молли нехорошая девушка, Берку ничего не удалось добиться.       — Она очень плоха, агент Берк. Рак в последней стадии, ей осталось не так уж много. Стресс подкосил ее. Эти препараты помогут ей провести остаток дней в спокойствии, — доктор Брэнсон сочувственно посмотрела на больную женщину, и Питер понял, что остался ни с чем.       Мать Молли пришлось допрашивать полицейскому, поскольку та рыдала, не переставая, и Питер не смог добиться от нее ничего полезного. Никто из семьи Уинтерс не видел Робина, кроме Мэдисон. В полиции было глухо: ни отпечатков, ни фотопортрета, никто похожий на Робина не привлекался в Уинслоу или его округе к каким-то противоправным действиям.       Последним Питер посетил Церковь просветителей в надежде, что Стив говорил с кем-нибудь из наставников или священников.       — Исповедь — это разговор души с богом, я не могу раскрыть ее тайны, даже если вы агент ФБР, — пожилой мужчина в белом одеянии покачал головой, отказывая Питеру в помощи.       За это Берк не очень любил церковников и верующих. Речь шла об опасном преступнике, который мог кого-нибудь убить (например, его жену и ребенка), и это бы точно не было угодно никакому богу. Но тот же бог и церковные правила запрещали священнику оказать Питеру помощь в поимке преступника. В логике верующих явно что-то было не так.       — Люди могут быть в опасности, если мы вовремя не поймаем этого преступника, а вы отказываетесь помочь следствию.       — Кажется, вы занимаетесь поисками погибшей несколько лет назад девушки. Едва ли мы можем тут чем-то помочь… Только помолиться о ее душе.       — Ваши мольбы ей ничем не помогут, — Питер уже собирался уйти, когда развернулся обратно, не сделав и пяти шагов. — Я не говорил, что девушка умерла, отец Йонсен. Как вы узнали, что Молли мертва?       — Город полнится слухами, — мужчина спрятал руки в рукавах своей свободной одежды.       — Ложь — один из семи грехов, не так ли? Почему вы лжете сейчас мне? Это ведь Стив МакБрайт рассказал вам о смерти Молли? Вы бы помогли следствию, если бы рассказали все, что он вам поведал.       — Это не поможет вам найти тело, агент Берк.       — Почему?       — Потому что Стив не знал этого.       — Стив назвал имена?       — Никаких имен.              Сидя в самолете, возвращаясь в родной Нью-Йорк, Питер чувствовал себя измотанным. В Уинслоу он был один, не было рядом ни напарника, ни команды, на которых можно было положиться. Шериф Ларсон, конечно, выделил ему пару человек в помощники, но толку от их возни было не больше, чем от свидетельств людей, которые не слышал и не видели Мерфи под личиной Робина.       Перед вылетом он позвонил Эл.       — Я возвращаюсь, родная.       — Мы ждем тебя. Прилетай скорее, зай, на ужин будет твое любимое рагу.       Ему не терпелось вернуться домой: обнять жену, поцеловать сына, потрепать по холке собаку, сесть за ужин с семьей и потом развалиться на любимом диване перед телевизором. Он практически застонал, вспоминая, что возвращается не в родной дом, а в квартиру бюро.       Дело Мерфи застряло. Оно расползалось во все стороны чернильными щупальцами, и ни за одно не получалось ухватиться. Подельники Мерфи были жертвами шантажа и насилия, совершая преступления по принуждению. Он был мстительным больным ублюдком, способным на жестокое убийство, и Питер стал его мишенью, не вполне понимая почему. Диана и Джонс с особым вниманием изучили дела Пантер, Диана лично допросила Алана Вудфорда еще раз, а так же пару его подельников, и ничего не обнаружила. Либо дело было не в Вудфорде, либо все-таки в нем, но Дэвид вел свою игру.       Они ожидали, что Вудфорд решит связаться каким-то образом с Мерфи, но пока все было тихо.       Мерфи канул в воду, и ни повторный визит к Эстеро, ни наблюдение за его жильем пока не дали результатов.       Если бы только Питер понимал, в какую сторону копать, где искать ответы.       Пока что единственная версия, вписывающаяся в картину преступления, была плодом его фантазии из раздела «что было бы, если…». Слушая Мэдисон, рассматривая отчеты Дианы о беседе с Конрадом, вспоминая лицо и голос Мерфи, Питер думал, что возможно недооценил стремление Мерфи к риску. Подергать за хвост ФБР, утереть нос кузену и отомстить за него же — вероятно, Мерфи был способен на это. Возможно, ему наскучило играться с нищими хорошими мальчиками, которые попали в неприятности.       Профиль серийных преступников не был обычным делом для Питера. Возможно, пришло время обратиться к кому-то из убойного отдела, тот же Клэптон мог оказать ему услугу за помощь с Габеном. Дело Мерфи все еще было неофициальным, Хьюз отказывался открыть расследование, поскольку у Питера не было ни единого доказательства, что Мерфи действительно замешан во всех этих делах, что он шантажировал кого-то, что был в доме Питера и следил за ним.       Глядя на то, как земля пропадает за облаками, пока самолет поднимался все выше, Питер подумал, что Мерфи, возможно, уже играет с ним. И вот Питер бегает по всей стране, мечется, пытаясь найти ответы, сбежал из дома и ломает голову над загадкой.       Что бы сказал обо всем этом Нил?       В иллюминаторе на фоне сумрачного неба Питер видел свое отражение — уставшее побледневшее лицо со вчерашней щетиной, которую он не потрудился с утра сбрить, спеша по делам, перекусывая на ходу, отвечая на телефонный звонок и пытаясь собрать в кучу рассыпанные бумаги.       «Мы поймаем его, Питер. Не дай ему водить себя за нос», — Нил ободряюще улыбнулся ему призрачной улыбкой в отражении иллюминатора.       «Твоя помощь пригодилась бы сейчас, Нил…»       «ФБР не может без информатора, я польщен», — теперь улыбка Кэффри стала самодовольной, и Питер невольно улыбнулся своему отражению.       «Мне бы пригодилась — не ФБР».       «Ты же знаешь, что это невозможно, Питер», — взгляд Нила потух, и Питер уныло прижался виском к спинке кресла, вяло размышляя о том, что разговаривает сам с собой.       «Делать невозможное — это твоя профессия. Не прикидывайся беспомощным», — он провел ладонью по стеклу, стирая осевшую от сухого воздуха пыль, пытаясь представить, что Нил ответил бы ему на это.       «Все зависит от того, как сильно ты в меня веришь…»       — Сэр, вам принести что-нибудь? — стюардесса отвлекла Питера от его размышлений, и воображаемый Нил пропал, оставив за стеклом лишь темное небо.       — Кофе, пожалуйста.       Он пригубил сомнительного качества кофе из пластикового стаканчика, стараясь отстраниться от вкуса и сосредоточиться на горечи во рту. В памяти всплыло лицо Моззи, не желавшего смотреть на мертвого друга. Питер старался лишний раз не вспоминать тот день в морге, достаточно было, что он видел во сне снова и снова бледное лицо Нила, лежащего в черном пакете для трупов. Это был он, Питер не мог бы перепутать его ни с кем. Неестественно белый, без привычной улыбки на губах, лежащий холодным остывающим телом на прозекторском столе, с уродливой отметиной на груди. Скальпели хирургов даже не успели коснуться его кожи: он умер от обширной кровопотери на пороге больницы.       — Пуля задела аорту, в его грудной клетке было два литра крови.       Питеру достались личные вещи и отчет коронера о вскрытии.       «Смерть от сердечно-сосудистой недостаточности, наступившей в следствии кровопотери. Пулевое ранение в грудную клетку между вторым и третьим ребром, повреждения правого предсердия и аорты, кровопотеря в общей сумме около двух литров».       Дальше шла стандартная опись тела и извлеченных внутренних органов. Вот и все, что осталось от Нила: пакет с вещами, лист бумаги с сухими данными о его сердце, легких и печени, взвешенных, разрезанных и отправленных на экспертизу. Церемония похорон была короткой и в узком кругу. Его похоронили в закрытом гробу без прощания в церкви и речей священника.       Питер устало потер висок, отгоняя прочь воспоминания и мысли, которые как назойливые мухи возвращались в его голову.       А что, если Нил не умер? Если Моззи был прав, и Кэффри провернул свою лучшую аферу, которая смогла обмануть даже Питера?       Гордость Берка не пострадала бы, если бы он узнал, что это правда, но Питер горько усмехнулся в чашку.       Не стоило углубляться в эти размышления, не стоило терзать себя. Он хотел… ХОТЕЛ, чтобы Нил был жив, и поэтому искал любую зацепку, которая могла бы служить доказательством этой безумной идеи. Но верить в чудеса и заговоры — это стезя Моззи, не Питера. Питер верил в факты и верил своим собственным глазам. Нил, лежащий перед ним на столе, был однозначно мертв. Он не шевелился, не дышал, был мертвенно бледен и имел в груди входное отверстие от пули, которая его и убила. Даже Нил был не способен воскреснуть из мертвых после ранения в грудь.       — Но ты ведь не видел тела в гробу, не так ли?       Питер вздрогнул, едва не пролив кофе себе на руку. Кажется, он задремал от усталости или просто слишком задумался. Мысль звучала в голове противным прокуренным голосом Мерфи.       Как он мог позволить негодяю влезть себе в голову так просто? Даже ничего не сделав!       — Ну, хватит этого, хватит.       Питер допил одним глотком кофе и помотал головой, пытаясь проснуться и прийти в себя. Он достал из кармашка переднего кресла журнал и углубился в чтение, чтобы перестать думать о том, что было порождено его личными желаниями и усталостью.       Только вот семена сомнения уже были посеяны в благодатную почву и игнорировать их теперь, когда Питер позволил себе задуматься, стало не так-то просто…