ночью обещают туман

Она перестала отвечать на письма, телефона у неё не было – пришлось использовать единственный образец крови Беллы для поиска. Вымотанный, злой, из аэропорта в Майами держал курс на Вамо. Последние несколько дней не прошли – пролетели ураганом, а я был в эпицентре – из министерства домой и обратно, лишь бы по-быстрому аппарировать. Ни на что разрешения так и не дали. Чистое золото меняешь на маггловские купюры, и все дороги тебе открыты. Ближе к Вамо – меньше энтузиазма. Белла была холодна, красива и независима, кривой дорогой по ломаным траекториям я ехал не за ней, а к ней. Убедиться, что она не убилась и знает, что делает. В Форт-Майерсе мотели на пути участились. Я бросил машину на обочине. Он стоял под вывеской, этакий освещённый кислотно-зелёным светом покровитель трущоб, в одной майке и джинсах, пока под моей толстовкой гонялись друг за другом мурашки. Грех пройти мимо. Мои глаза были на уровне его носа. — Не холодно? Вам нужна помощь? — спросил я его. — А вам? Он улыбался мне светлее всех – мне стало стыдно за свои мысли, но стоило их озвучить: — Вы... Ты? — Я, — поддакнул он и склонил голову набок, глаза его улыбались вместе с ним. — Вы не... — Смотрите, — он оборвал мои бессвязные фразы, кивнул в сторону дороги, по которой я приехал. Там ничего не было. Когда я повернулся опять, он засовывал что-то в карман. Кошелёк и телефон мои были на месте. В отличие от мыслей. — Вы тут собой торгуете? — Я тут торгую своим временем, — просто выдал он, — хотите немного? Я ещё думал, насколько приятно и неожиданно во Флориде слышать знакомый британский акцент и незнакомый голос, как бы невзначай слегка смягчающий все согласные. Ещё думал, что неправильно его понял. — Выглядите измотанным, — участливо улыбнулся он, и сдвинулись его брови. — Тяжёлый день? — Крайне, — я смотрел, как он всем своим видом источал заботу. Абсурдно. И я, желавший завалиться спать и упиваться жалостью к себе, сокрушаться о бесполезности этой поездки, спросил: — И сколько же стоит ваше время? — Ничего такого, что было бы вам не по карману.

~

У него были потрясающие вьющиеся волосы, прикрывающие уши. У меня же в распоряжении была одна комната, самая дешёвая из всех здесь, без телевизора и люстры – только со светильниками. Не удостоил меня вниманием даже администратор, и мой спутник просто советовал заселиться, не волноваться, расплатиться позже. — Как я могу тебя называть? — Можешь звать как угодно, если захочешь: Джек, Кристина, Белла, — и ответил на мой ещё не озвученный вопрос: – Ладно. Том. — Я Гарри, — бросил я ему и поёжился. Надо было не останавливаться. Надо было перебороть себя и доехать до Вамо. С тех пор, как моя нога перешагнула порог мотеля, время будто остановилось. Том мне напоминал хищников из документалок: если он двигался, то это было с какой-то целью. В противном случае он застывал. И кровать моя приняла его, как старого друга – или ему просто всегда и везде было хорошо и удобно. Я не знал, не знаю. Том лежал на боку, подпирал подбородок ладонью – я чувствовал, как его горячечный взгляд впивается в мой позвоночник. Встретил мой косой взгляд и заулыбался, весь засветился. У меня в груди щемило. — Еду в Вамо. К подруге. Она перестала выходить на связь, но я знаю, что она в Вамо, — прерывистый вздох вырвался сам, — с точностью до метра. Ужасные дни. — Долго добирался? — Пешком, на самолёте, опять пешком, потом на машине. — Легально? Что за вопрос? Но он только усмехнулся – у меня оттого чуть не начался приступ удушья. — Не совсем. — Вы были близки? Брови мои сошлись вместе непроизвольно: — Не совсем. Мне казалось, это был сеанс психотерапии: он знал, что спросить, а я не знал, что ответить; он разбирал меня на части и заботливо выводил круги на моей ладони, утирал мне непрошеные слёзы. Я отходил мысленно всё дальше от своих былых чувств, обещаний. Том не решил ни одну из моих проблем – я начал решать их сам. Всегда ли он торговал своим временем так? Его акцент ложился мне на сердце, его беспокойство – на душу, пальцы – на колено. Многих вещей я ему не мог сказать – палочка покоилась глубоко в рюкзаке – и всё же хотел сказать так много, потому что присутствие его будто возвращало меня в дом, которого у меня никогда не было. Ностальгия по времени, которого не существовало, сжирала меня изнутри. Как будто Том голыми руками расковыривал рубцы у меня на шее.

~

Глаза у него были тёмно-серые, и мне хотелось в них задохнуться – навеяно лондонским смогом, грязным туманом. — Не хочешь заняться чем-то более приземлённым? До меня не сразу дошло, хотя я и на сексуальную сторону жизни ему жаловался, а он, в конце концов, торговал своим временем. Так не хотелось рушить иллюзию любви и спокойствия... — Я пока не собираюсь уходить, — снова он вторил моим опасениям. Том опустился передо мной на колени, и в животе у меня что-то спрыгнуло с последней ступеньки. Он смотрел исподлобья и расстёгивал мой ремень, тёрся головой о шершавую ткань, как довольный кот, лизнул мой живот тёплым мокрым языком. — Как тебе нравится? — Не знаю. Сделай, как тебе нравится. Если хочешь, конечно. Неловко мне не было. Том одну ладонь положил на моё колено, а другой провёл сверху вниз, обернув пальцы кольцом – я не мог не смотреть на его резкие, чёткие черты лица. Известно теперь: за красивой улыбкой у него была глубокая глотка. Медленно-медленно, он вылизывал широкими движениями языка и помогал себе рукой – как свет от светильника тёк во все стороны, так по креслу растекался и я. Том был подвижен по-своему, бросал короткие хлёсткие взгляды и нагибался ниже, ниже, пока не прижимался носом к моему животу, волосы его щекотали мне бёдра, когда он наклонял голову вбок, чтобы посмотреть мне в глаза, издавая бесстыдные звуки. Хотелось до него дотронуться. Погладить, ударить, зацеловать — что угодно. Было так хорошо, что почти плохо, голова шла кругом, я попросил его: «Побыстрее». В голове была чёрная дыра, меня лишь блаженно покачивало на волне движений его языка, его рта, всего его тела – я не смел Тома касаться. Его пульс я ощущал на себе – эта мысль и добила, будто меня облили горячим чаем, будто скинули с отвесной скалы, и ноги мои дрогнули. Я бы не сдвинулся с места, даже если бы вдруг начался пожар. Том тяжело сглотнул, проглотил – ни капли смущения на красивом лице – застегнул мне штаны и остался сидеть на своих лодыжках, ткнувшись лбом в моё колено.

~

Наутро первым, что я увидел, был он, выходящий из ванной в одном полотенце на бёдрах. — Надолго ты тут? — Том привалился плечом к стене и скрестил руки на груди. Вода капала с его волос на пол. — Проверю подругу и уеду. — Я не об этом. В мотеле я оставаться дольше, чем на день, не собирался. — Не хочешь задержаться? Не похоже, что твоей подружке и вправду нужна помощь, — Том широко осклабился. — Но, может, я и ошибаюсь, и это, конечно, ужасная катастрофа. Я приподнялся на локтях и усмехнулся вслед ему, снова удалившемуся в ванную. Белла, возможно, в опасности и совсем одна сейчас, но столько времени было убито на министерские тёрки, а она всё ещё оставалась жива и здорова — ритуал показал это точно. Тут была мораль, но я её не понял. Или понял, когда решил остаться в мотеле на три ночи.

~

— Ты был на пляже в этом городе? — Том, как древнегреческий бог, вальяжно, величественно расстелил своё тело на кровати, смотришь на него — хочется улыбнуться. — Не доводилось быть на пляжах вовсе. — Правда? А хотел бы? — Не знаю. Наверное. Семейных поездок у нас никогда не было, а потом работа, дом, работа, бар. Не до пляжей как-то. — Ты покинул дом, но не видишь никаких возможностей на пути, только цель, — Том поднялся, снова опустился передо мной, сидящим в кресле, и положил голову мне на колено. — Цель, которая тебя не радует, несёт разрушение. Он был так расслаблен и будто бы счастлив, что мне хотелось принять душ и не быть таким... Том — король разлитого на дороге бензина и грязных одноразовых тапочек — такой спокойный, душевный человек, хотя неизвестно даже, сколько он уже пробыл в этом трухлявом мотеле и сколько народу его обижало. А я... Я просто не могу никак понять, что не нужен Белле. Отпустив всё разом, я согласился на пляж.

~

Сожалеть не о чем: Том знал, куда пойти, где спрятаться, и мы расстелили полотенца на грани между песком и травой, он — в теньке, я — на солнце. У него были солнцезащитные очки «кошачий глаз», бледное тело и чуть вспотевший лоб. Ближайшие люди остались чуть ли не в километре — он так сказал. Мы несколько раз занырнули в солёную воду так глубоко, словно искали жемчуг, Том говорил закрыть глаза, начать отсчёт от десяти и представить, что я тону — что бы я чувствовал тогда? Он просил вообразить, что именно было бы метафорическим камнем, тянущим меня на дно, или жемчугом, к которому я стремлюсь. Вытащил меня на поверхность, когда мысли оказались интенсивнее желания вынырнуть. — Ты светлый человек, Гарри, но слишком много думаешь о других. Не знаешь, чего сам хочешь, кто ты такой и что для тебя хорошо. — Наверное, — глаза мои бездумно возвращались снова и снова то к его шее, то к груди, то к животу. Том следил за моим взглядом, а потом поймал его своим: — Вот лёгкий вопрос. Хочешь, вернёмся в номер и попробуем 69? Я на секунду удивился. Его незагорелое тело по песку перекатилось на моё полотенце — я навис над ним, прижался губами к его шее, и он так мягко ахнул, что у меня все нервы зашевелились.

~

Ванна была небольшой, но я попросил помыться вместе: в слив потекли песчинки, прилипшие к нашим волосам и пяткам; у Тома пальцы ног были длинные, ровные, и мой взгляд заскользил наверх. Его тёплые, заботливые руки помогли мне вымыться дочиста. Я знал, что хотел этого — приятная определённость — поэтому попросил: — У меня с мужчиной никогда не было, покажешь, как это? Он подхватил одну мою ногу под колено, сил и растяжки хватало, а зеркало напротив показало мне чистые, яркие стены, двух красивых людей — всё, казалось, стало свежее и лучше, даже моё лицо. — Смотри, — Том кивнул на зеркало. — Lécher mes doigts. Я не понял, не знал и не знаю французского, но его тихий, уверенный голос прямо над ухом, словно рассказывающий о медитациях, его грудь, прижатая к моей спине, и пальцы, которыми он водил по моим губам, сказали всё сами. — Tu es chaud. Его пальцы скользнули по языку, и вся моя кровь рванула к одному месту. Волшебные французские слова словно обернули меня в вату. Том отпустил свои пальцы гулять, я выгибался и не стыдился даже, лицо горело, пульсации я чувствовал и свои, и чужие, и даже мог наблюдать через зеркало: Том склонился к моему плечу, улыбнулся одними губами, и ощущение тяжести внизу накрыло меня с головой. Он шевелил вскоре двумя пальцами внутри, аккуратно поглаживал, давил, дразнил, а головою тёрся о моё ухо и шептал мне: «Mon âme», «Tout ira bien», «Détends-toi», и мне становилось сложно стоять, нечем дышать, не за что ухватиться. Я слепо шарил руками, как мог, нащупал его мокрые волосы и потянул на себя. Меня изогнуло, будто от удара под дых — его пальцы, длинные и изящные, его тихие смешки и выдохи мне на ухо с ума сводили. Терпеть уже становилось невозможно, хотелось больше, жажда застилала глаза, и он уже через мгновение прижимал меня к холодному кафелю стены, вода из душа текла по моим плечам, а он улыбался. Зубами хватал кожу у меня на шее, провоцируя разгорячённое шипение в ответ. Я хватал его за бёдра, за волосы, притягивал к себе за талию, кусал за плечи, а он всё улыбался и смотрел, будто в мире существовали только мы. Даже сны мои будут теперь на французском, и я наконец не буду один.