ночью обещают туман

Мы не легли спать к ночи — сон был последним, чего сейчас хотелось. Он манил меня взять себя за руку, прилечь рядом с ним на кровать, и я хотел спросить, как же ты, Том, можешь тут жить, спросить, как можешь ты быть таким, таким... Вместо этого мой рот совершил предательство: — Я должен буду тебе деньги за секс? Том погрустнел немного. Мне невыносимо было на это смотреть, и я сжал его бледную ладонь, извинился, прижался губами к костяшкам. — Ты не должен мне денег, — улыбался он как ни в чём ни бывало. — Я только хочу, чтобы ты понял кое-что важное. — Что? — выдохнул я, пока Том нависал надо мной, поваленным на кровать. — Пока не знаю, — его смешок зазвенел у меня в ушах, гипнотизирующий, будто утаскивающий куда-то высоко-высоко. — Обычно я ни с кем не сплю, знаешь. Я не торгую телом. — И я этому безгранично рад, — признание вышло легко. — Но что во мне такого особенного? — Я ждал. Долго ждал, — в полутьме лучше всего был виден восторженный блеск его глаз. — И теперь поймал тебя. Подивиться бы такой романтичности от того, кого я никогда не видел, но дивиться стоило лишь взаимности, я пропел ему на ухо: — Я тебя нашёл. Он смеялся в ответ и мягкими губами расцеловывал мою шею, касался поперечного шрама тёплым языком, его ресницы щекотали мою щеку. Рана зажила давно, но я носил одежду с высоким горлом. — Это было больно, — сказал он удручённо, языком повторив движение лезвия по моему горлу. — И опасно. Бог любит тебя. — Я... не верю в Бога. — Зато он в тебя верит, — воссиял Том богоподобной улыбкой и прижался к моим губам своими. Его руки сильно схватили меня за бёдра, и я удивился, почему-то будучи уверенным, что он очень хрупкий и слабый, но он вцепился почти до синяков и скользнул языком мне в рот. Глубокий стон покинул моё расцелованное горло, Том проглотил этот звук и отстранился. — Хочу начать с 69, — задыхаясь, предложил он снова, — а чего ты хочешь потом? Я могу быть нежен или груб, сверху или снизу. — Не знаю. Я никогда... — Нет, ты должен решить сам. — Но... Я ахнул и вздрогнул, когда его зубы сомкнулись на шее, и был готов уже отдаться ему, его зубам, рукам, языку, его бёдрам, мерно покачивающимся и потирающимся об меня. — Хочу, чтобы ты был снизу. — Хорошо, mon amour, — его мурчание у моего горла, искреннее и тёплое, заставляло мурашки водить хороводы на затылке и пылать всё ниже пояса, — mon âme. Ласковым шёпотом он меня будто дрессировал, и когда я слышал это его «Mon âme», сразу хотелось наброситься и повалить на спину. Он заставлял меня выбирать — мой самый главный страх. Давал мне право выбора — удовлетворял главную мою жажду. Его ноги сжали мои бока в последний раз перед тем, как он змеёй извернулся надо мной, встал на колени, лицом к моим ногам, вытянув руки над головой и с удовольствием заставляя позвоночник хрустеть, а мышцы на спине — перекатываться под кожей, как в лучших рекламах фитнес-центров. Мне открывался прекрасный вид на его упругую задницу и широкие плечи. Ничего женского в грации Тома не было. Только комфорт и довольство, льющиеся из всего, что он делал, и острые, но нежные зубы, которыми он насмешливо укусил меня за бедро, чтобы через мгновение опустить голову и насадиться ртом мне на член. Жарко-жарко, душно, пьяно. Я с почти чуждым голодом притянул его бёдра к себе, запрокинул голову, так хотел сделать ему приятно тоже, чувствовать каждый его вздох и стон на себе и знать, что это я их вызывал, их получал, их отпечатывал у себя на коже. И я закрыл глаза. Он рвано вдохнул в момент, когда мой язык его коснулся, и секундой позже крупная дрожь прошибла его насквозь, синхронно с моей попыткой повторить то, что делал он. Том как будто впервые испытывал что-то подобное. Меня в трепет приводило, как со всех сторон было приятно, в голове взрывались фейерверки, в паху — тем более. Он застонал гортанно, не отстраняясь, и вибрация прошлась по всему моему телу до рта, я от неожиданности чуть не подавился и обнаружил, что не против, чтобы он был со мной пожёстче. Хотел без прелюдий предложить ему сесть мне на лицо, но он взял в рот особенно глубоко, и все мысли из головы вылетели. Мне всё казалось, что время остановилось. Что мы с ним — одно, незатейливый вибрирующий механизм. Своими стараниями я выбил из него приглушённый стон, тихий, мягкий выдох через нос, и он задвигал бёдрами сам надо мной, сначала осторожно, дальше — решительней, пока не стал драть меня в рот так, что слёзы собирались паутиной на ресницах, будто мы пытались помириться сексом после яростной ссоры. Он вылизывал, насаживался, постанывал бессовестно и бесстыдно. Ему было хорошо, а мне, наверное, даже лучше: перед закрытыми глазами стоял образ красивого изгиба чужой спины, сильных, стройных ног и рта, так отчаянно доставляющего мне удовольствие, но потом он отстранился и влажно поцеловал головку, поднялся с меня. Губы его сияли в темноте, почти как глаза. Он осторожно провёл языком по моим ресницам, и они больше не были мокрыми от слёз. Оседлал меня, смотрел в глаза, пока рылся в складках помятого тонкого одеяла, что-то бесконечно пытаясь там нащупать — я не удержался и прильнул губами к его шее, схватил за влажные волосы на затылке и притянул к себе, и он выгнулся мне навстречу. Его поиски в одеяле увенчались успехом, а я, кажется, стал себя понемногу терять: видел только его, хотел только его, ближе, больше, жарче. — Ты не суккуб? Он сквозь хриплый смех выдохнул «Нет» и насадился на меня сам, легко и приятно, одним слитным движениям. Я думал, что отключусь. Том вертел бёдрами по кругу, потом на манер восьмёрки, и всё смотрел на меня неотрывно своим пронзительным взглядом, в котором лондонский смог уживался с летним пожаром, беспощадным и ярко-красным. Сил только и хватало, чтобы трогать его бёдра и целовать его руки. Его пальцы подрагивали под моим нестройным дыханием, под движениями моих губ, я хотел хотел хотел его поцеловать, я хотел забрать его с собой, забрать домой. Он плавно двигался вверх-вниз, даже не пытаясь ускориться, дыша часто и громко, пока я безуспешно пытался перехватить инициативу. Он прижал мои ноги к кровати свободной рукой. — Хочу дотрахать тебя перед зеркалом, — мой рот шевелился быстрее мозга. Том, тем не менее, не смутился совсем, просто поднялся, поманил меня пальцем, подкашивающиеся ноги довели его до ванной, а я нетерпеливо следовал. И целовал его там остервенело, переплетая свой язык с его, желая узнать наощупь его зубы, а потом развернул его и прижал к зеркалу, и он изогнулся снова. Том был выше меня. Ему пришлось согнуть колени. Я вдалбливался в него, подставив ладонь между его лбом и зеркалом, чтобы не сделать больно, он таял в моих руках, черные волнистые волосы, как мёд, текли мне сквозь пальцы, он почти скулил, прижавшись теперь щекой к зеркалу и пытаясь поймать через него мой взгляд. Найти наиболее приятный для него угол оказалось совсем не сложно, и он окончательно поплыл. Держался на ногах за счёт того, что я его удерживал, несмотря ни на что стараясь не сделать больно. Том выгибался, пытался ухватиться за меня, посылал пылающие чем-то древним и маняще-страшным взгляды через зеркало, и я потянул его за волосы в последний раз перед тем, как вытащить и закончить. Он едва стоял и часто-часто дышал через рот, а мне хватило пары секунд передышки, чтобы опуститься перед ним на колени и снова слушать его мелодичные полустоны-полувздохи, чувствовать его руку у себя на волосах и взгляд — на макушке. Наши зазеркальные версии занимались тем же, и я знал, что Том тоже на них смотрит. Хватка у меня в волосах сильно усилилась, а потом резко пропала, я облизнулся и пригласил его принять ванну.

~

После ещё одного захода Том этой ночью позвал меня поесть в ближайшем кафе, и удивление настигло меня уже на полпути туда: я проезжал мимо этого места зверски голодный, но не видел никакого кафе. Теперь оно тут было. А возможно, мы просто шли в другую сторону. Рассудок немного плавился от насыщенности вечера. Заведение оказалось закрыто, вывеска едва-едва мерцала, будто её забыли на ночь выключить полностью, и других огней поблизости не было, так что звёзды над лесополосой, как тысячи прожекторов, были для нас фонарями. В Лондоне было то же самое небо, но тогда я стоял там с Томом в свете мерцающей вывески и смотрел на звёзды, как будто видел впервые. Под одним и тем же небом мы ходили всю жизнь, но открыться мне по-настоящему бездонная и бескрайняя вселенная решила только сейчас. Переливающееся отражение неба и верхушек деревьев в его глазах казалось мне красивее настоящей картины. — Пора хулиганить, — усмехнулся Том мне в лицо и ловко запрыгнул в приоткрытое окно дрянного кафе, оставив меня с раскрытым ртом стоять на улице. Мне почти показалось, что я влюбляюсь, и время снова остановилось.

~

Мы стащили еды из кафе, оставив деньги и записку с извинениями под кассой, и вернулись на пляж, в то же место, где были в прошлый раз. Прохладный ночной ветер норовил залезть за воротник, но мне было тепло изнутри. Расстеленные на песке полотенца служили нам кроватью, небо — потолком, шум моря — музыкой, луна — лампой. Мы были на ногах без отдыху уже очень долго, и зевки подавлять становилось сложнее, но потом Том слепо отыскал мою руку в полутьме и переплёл пальцы, взгляды наши встретились, и сна резко стало ни в одном глазу: в свободной руке он держал мою палочку. Угрозой в воздухе не пахло. — Смотри, что я нашёл, — его улыбка стала чуть тоскливее при виде моего выражения лица. — Ты оставил её в ванной. — Том... — Мне не надо стирать память, — он беззастенчиво пожал плечами и отпустил мою ладонь, — я тоже мог колдовать. — Мог?.. — Это было очень давно, — он откинулся на спину, но продолжал искоса разглядывать моё лицо, остановившись в итоге на губах. Сдержаться и не склониться к нему было невозможно. — Наколдуй мне что-нибудь красивое, — попросил он, как будто ради него не хотелось просто так, без всяких просьб, двигать горы и моря. Я напряг извилины изо всех сил, чтобы показать ему что-то достойное того, какие эмоции он мне дарил, как со мной обращался, и того, что показал мне за эти два неполных дня. Свободу, красоту, принятие, удовольствие и любовь.