ночью обещают туман

Проснулись только к обеду от яркого света солнца, шёпота моря и ответные крики чаек. Том вставал неохотно и позже меня, так что выдалось время понаблюдать за ним. Спящие обычно умиротворённее бодрствующих, но он от обычного себя ничем не отличался, только глаза закрыты и не прожигают во мне дыру. Ногу одну во сне закинул на меня — страшно было пошевелиться. Я всё думал, что же с ним случилось. Почему он оказался здесь, почему больше не мог колдовать, почему занимался тем, чем занимался. О нём ничего понятно не было, но спрашивать не хотелось, чтоб не обидеть, не огорчить ненароком. Выражение скорби, когда он признал, что не может колдовать, я видеть ещё раз не был намерен. Том просыпался медленно, наблюдая за мной одним прищуренным глазом, потягивался, вытянув руки над головой, запрокинув голову, и у меня перед глазами стояли его обнажённые грудь и шея, так и зазывавшие рассмотреть получше, коснуться, попробовать на вкус.

~

Гуляли по пляжу, целовались по пояс в воде, вокруг не было ни души: ни вздоха чужого, ни шороха какого-то не было слышно нигде за последние дни, и на сердце воцарилось спокойствие. В комнате потом мы, раздетые, ели яичницу, запивая не таким уж плохим кофе, и стояла тишина. Мне даже показалось, что за окном ухнула сова. — Хочешь попробовать ещё что-нибудь, mon âme? У пояса всё сразу ощутимо наливалось жаром. — Побыть снизу. Он парой слов вытаскивал из меня такую пылающую жажду, такое желание потеряться в его любящих руках — я едва мог на месте усидеть. Падал и падал, сам не зная куда и почему. — Насколько я помню, ты хотел пожёстче? Ты должен мне достаточно доверять. Не должно быть больно или страшно. — Доверяю, — я откинулся на спинку стула и спросил его: — Сколько тебе лет? Отвесить бы себе пощёчину: он почти погрустнел, но всё же ответил. — Я уже не помню. — Как это? В каком году ты родился? — А какой год сейчас? Невыносимо уже стало на него смотреть, нельзя этому красивому лицу быть омрачённым печалью, и я подошёл, опустился перед ним на колени, потёрся щекой о бедро, непонятно кого из нас пытаясь успокоить. — Одиннадцатый. — Третьего тысячелетия? — на мой кивок он усмехнулся: — Тогда не скажу, в каком году родился. — А как это связано? — Секрет, — Том согнулся и оставил поцелуй на моём виске, — не беспокойся, mon amour, mon âme, не забивай голову. Ты хотел завтра поехать дальше. У нас остался один день вместе. — Не уверен, что хочу ехать дальше. — Подумай над этим завтра, — опомниться я не успел, как он с этими словами подхватил меня под колени, под спину, поднял в воздух и положил на кровать, стоявшую буквально тут же. — Эй! Лёгким меня назвать было сложно, но ему, видно, было всё равно. — Я слышу недовольство? — ухмылялся он, наклонившись ко мне, и смотрел исподлобья, волнистые волосы падали ему на лоб и липли к шее. — Я тебя хотя бы не поднимал без разрешения, — упрёк вышел излишне ласковым. — А ты смог бы? — наклонил он голову вбок, как огромный любопытный кот. — В следующий раз попробуем. — Обязательно, — и мой настойчивый язык заткнул его надолго, а он всё не унимался, сел на меня, покусывал то шею мою, то плечи, то челюсть. Я забывал дышать. Сидел на мне и раскачивался, как на волнах, которые мы ловили ещё утром, мягко целовал мне грудь и место под ухом, так нежно и как будто отчаянно, что становилось страшно, нашёптывал голосом, каким произносят тёмные проклятия, «Mon amour, mon âme» и хватал меня за руки, чтобы положить их себе на спину. Касания мои поползли дальше, задев его соски и выбив из него тяжёлый стон, потом на живот, обошли пах и легли ему на бёдра. — Чего ещё ты бы хотел? Что мне сделать для тебя? — мурчал Том. — Удерживать тебя за руки, не давая двигаться, и вдолбить тебя в эту кровать, чтобы больше не было сил стоять? Или сделать тебе ошейник в виде моих рук? Душить тебя, пока сил на сопротивление не останется? Он не спрашивал — больше гипнотизировал. — Или не касаться тебя вовсе, пока меня не заставит это сделать твоя стихийная магия, mon âme? — Том, — больше ничего я не мог ему ответить. Но он не останавливался и, видимо, решил меня добить, зная, какой пожар я каждый раз испытываю в одном месте, как только слышу, как он говорит по-французски: — Tu veux que je te ramène à la maison? — и улыбался, как сам Дьявол. — Tu veux que je prenne soin de toi? — Да-да-да, — только на это выдержки и хватило. Том опять отыскал в складках одеяла свою любимую баночку и стал щедро поливать мне пах, не забывая пальцами и словами меня дразнить до состояния потери рассудка, но всё же сжалился и перевернул меня на живот, заставил встать на четвереньки — я только слушался, слушался, слушался. Его бёдра терлись об меня сзади, ногами мы соприкасались, а потом он вошёл рывком, и последние остатки чего-то разумного вылетели из головы. Он наклонился и прижался грудью к моей спине, просто чтобы укусить меня за загривок и оставить зубы покоиться там. Удовольствие перебило боль. Он вслушивался в мои стоны и одобрительно хмыкал. Руки мои по его наводке оказались вытянуты над головой, он обхватил оба моих запястья своим и прижал к кровати, мне приходилось щекой тереться об одеяло, а он вколачивался, будто в последний раз, а я даже не мог пошевелиться, только пальцы на ногах подгибались и горло сводило судорогой так, что кроме бессвязных стонов ничего не выходило. Том целовал мою макушку осторожно и заботливо, но продолжал держать меня за руки, не давая двинуться. Продолжал входить на полную и выходить на полную с ужасающей скоростью. Задыхаясь, он склонил голову ближе ко мне: — Так тебе нравится, mon âme? Я голосу своему доверять отказывался и только промычал согласие, подавшись бёдрами резко назад — судя по задушенному звуку, который он издал, ему понравилось, и пришлось изогнуть спину, как потягивающаяся кошка, чтобы повторить это ещё раз, и снова, и снова. Уйти от его касаний не хотелось, но всё равно меня будоражило то, что сдвинуться было некуда, меня трясло, меня выгибало, будто бы от пыток, от ощущения его горящего тела позади меня, на мне, от уверенной хватки на моих запястьях и бёдрах, а Том будто бы не уставал совсем. Пригвоздил меня к месту и не давал уйти от удовольствия. Он отпустил мои руки вдруг и схватил за волосы на затылке, стал тянуть на себя, дальше, сильнее, на мгновение положил подбородок мне на плечо, рвано выдохнул, и движения его замерли. Перевести дыхание всё равно не удалось, и он перестал зверски вдалбливать меня в кровать, теперь на полной мощи входил и медленно выходил. Я не знал даже, когда ожидать следующего резкого движения, и каждый раз почти вскрикивал. Он широко и бесстыдно, удерживая за волосы, лизнул меня в висок и хрипло засмеялся, так счастливо и открыто, что мой оставленный без внимания член дёрнулся так, как никогда. Но на мои мысленные мольбы реакции не поступило. Он ослабил хватку, и голова моя расслабленно опустилась, волосы закрыли обзор. Пальцы скользили по моим губам, пытаясь проникнуть внутрь, и я позволил. Он продолжил выбивать из меня дух, и я позволил. Позволил ему всему окутать меня собой, заполнить меня собой, окружить и подчинить. Что-то дьявольское витало в воздухе среди моих стонов и его резких вдохов. Он продолжал гладить меня по спине, по бёдрам, будто что-то дорогое и сокровенное, и одновременно сводить меня с ума, и когда мне казалось, что вот-вот сознание меня покинет, он подхватил меня на руки и перевернул на спину, подхватил под колено и, сгибая мою ногу всё больше и больше, потянулся ко мне. Я такое только в порно видел — закрыл глаза и потянулся навстречу, насколько растяжка позволяла. Нужный угол ему никогда не приходилось искать долго, и через мгновение мои сладкие пытки продолжились, только теперь он ещё и смазанно целовал меня, а я мог до него дотронуться, мог целовать в ответ, гладить и царапать и сжимать и кусать и... Его свободная рука нащупала мой член, и он буквально упал на меня, но продолжил двигаться. Я задохнулся и сомкнул зубы на его плече, сам того не осознавая, пока он яростно дышал мне куда-то в сгиб шеи. Перед глазами потемнело. Мои пальцы и зубы впились в него до крови, и я ослабил хват, когда это понял. С безмолвным извинением оставил поцелуй ему, замеревшему, под ухом. Том не был достаточно вежливым, чтобы вовремя вытащить. Я чувствовал, что он всё ещё внутри и всё ещё готов продолжать, и нервно хихикнул, как идиот. — Извини, — без сожаления прошептал он, всё ещё лёжа на мне и удерживая меня за сгиб колена. — Не успел. — Будешь сам меня мыть потом. — С удовольствием, — тихо рассмеялся он и вдруг продолжил двигаться, размеренно и осторожно. — Ты меня убьёшь. — Ничего подобного, — он на пробу сильно толкнулся, выбив из меня ужасно непристойный звук и остатки самоконтроля. — Том, я правда не вынесу, — вышло не так категорично, как хотелось бы. — Ты себя недооцениваешь, — усмехнулся он, пощекотав дыханием мои волосы. — Конечно, если ты скажешь, я остановлюсь. Мне остановиться? На раздумья ушли долгие мгновения, пока он продолжал выбивать из меня измученные полустоны, проходясь по намного более чувствительным, чем раньше, местам с завидной выносливостью. — Не останавливайся, — я обвил его шею руками, когда он опёрся на локоть и приподнял голову. — Не дай мне кончить, и я потом разберусь с тобой. Он хищно осклабился и лизнул мой вспотевший висок. Движения его потеряли неистовство, и я был ему благодарен за эту передышку. Сколько бы мы это ни делали, мне всё равно бесконечно и непреодолимо хотелось целовать его больше, держать его крепче, дотрагиваться до него сильнее — он это позволял с абсолютно довольным видом, сам опускал голову, будто в поклоне, чтобы втянуть в рот кожу у меня на шее, прямо под шрамом, и оставить там пятно-клеймо. Ласковое покачивание продолжалось, пока Том не оставил мою ногу в покое и, не вытаскивая, сел на свои лодыжки и притянул меня к себе на колени, склонился надо мной снова и, удерживая за бёдра, стал драть меня с устрашающей силой. Глаза норовили закатиться, я непроизвольно прижимал Тома к себе, вдыхая и выдыхая стоны ему прямо на ухо. Это, кажется, его только раззадоривало. Второй заход всегда длиннее первого, и я почти хотел уже в самом деле потерять сознание. Его руки скользили по моему телу, и каждое касание, будто впервые, заставляло меня всего гореть и почти дымиться — от желания, от интенсивности всего, что он делал, и всего, что я чувствовал. По его виску скатилась капля пота мне на плечо, и я прижал его к себе сильнее, вдыхая запах его недавно вымытых шикарных волос, жалея, что на потолке нет зеркала: у меня перед глазами буквально стояла картина его подтянутой задницы, мышц на его спине, рук, сжимающих и поглаживающих мои ноги, живот, талию и старательно обходящих стороной пах. Том снова поднял голову. Взгляд и ухмылка его разожгли во мне что-то ещё, а пальцы обеих рук его вдруг обвили мою шею и оставили там небольшое давление. Моя ладонь легла поверх его, огладила костяшки. Давление усилилось. Он обещал меня придушить немножко — спрашивал даже — не скажу, что был сильно удивлён, когда это распалило меня ещё больше, даже когда в уголках глаз стали собираться слёзы, а воздуха стало совсем не хватать, он продолжил во мне двигаться и слизывать слёзы с моих щёк. Долго это не продлилось, и он остановился. — Не могу больше, — выдохнул он не своим голосом, откатился чуть в сторону и лёг на спину, — садись, mon âme. И красноречиво стрельнул глазами на свой пах. — Устал, бедный? — я отзеркалил его ухмылку, но сделал, как велено. Ноги меня почти не слушались и только дрожали, но я попытался повторить то, что он делал, сидя на мне вчера. Сейчас Том сложил руки за головой и смотрел на меня, как на что-то вкусное. Управлять удовольствием самому, конечно, было приятно, но сил у меня хватало только на самый медленный ритм, и Том, отдышавшись буквально за минуту, впился жёсткой хваткой в мои бёдра, подался чуть вперёд и просто стал сам поднимать и опускать меня, снова и снова. Руки его, хоть и сильные, ощутимо дрожали. Я, кажется, любил его в этот момент так, как никого и никогда, хотел обернуться вокруг него, заснуть беспробудным сном и знать, что он будет рядом и наутро, и завтра, и послезавтра тоже. Его руки меня держали, как держат что-то любимое, а губы его целовали мои подставленные ему под нос пальцы так, как целуют любовницу под покровом темноты в дорогих отелях. Он был внутри меня и снаружи, везде и повсюду, в воздухе был наш запах. Том лёгким движением руки заставил меня склониться вперёд и упереться локтями в его плечи. Обвил меня руками, прижался своим лбом к моему и стал вколачиваться снова, не отводя взгляд. Я рвано выдохнул ему в рот. Он с протяжным стоном откинул голову на подушку. На второй раз мы этому даже внимания не уделили, он просто не вытащил, а я просто набросился на него с поцелуем, чувствуя, как его трясёт всего, как ужесточается его хватка и удовлетворяется его жажда. У меня стоял колом, но я дал ему прийти в себя, покрывая его тело мягкими поцелуями и наблюдая, как встают дыбом волосы у него на руках. Том был так красив. За него можно было убить — молодой, горячий и такой живой, с потом на висках и лбу, с дрожащими пальцами. — Mon âme, — прошептал он, глядя на меня одним приоткрытым глазом, как будто желая и не желая сказать что-то ещё, — иди сюда, встань передо мной. Я на коленях подполз к его лицу, уже понимая, чего он хочет. С последним судорожным выдохом он приподнялся на локтях, так что мой член был у него прямо перед лицом, и он закрыл глаза — ресницы трепетали и отбрасывали тени — и лизнул широким движением снизу вверх, раскрыв рот мгновением позже. Моё резкое движение заставило его поперхнуться, но он сжал ладонь на моей заднице и не открыл глаз. Я продолжил в том же духе. Редкие слёзы находили себе место у него на щеках. Сил у него было совсем мало, а мне до разрядки не хватало всего нескольких жестоких движений по его горлу.

~

Том ненароком разбудил меня уже к утру, когда солнце только-только стало подниматься над лесополосой. Всё в комнате было тёмно-синим. Тело ломило нещадно, но больше приятно, как после долгой тренировки, а он пытался бесшумно выпутаться из одеяла и моих объятий, чтобы в итоге лишь неподвижно встать перед окном, будто пытаясь там что-то разглядеть. Кроме как на верхушки деревьев, смотреть там было не на что. Я подпёр подбородок рукой и разглядывал его голый торс. Взгляд, видно, был ощутимым: — Гарри? Я разбудил? — Кто же ещё, — я похлопал рукой по месту возле себя, и Том послушно сел. — Что ты там высматривал? — Просто думал, — он ласково прошёлся рукой по моим волосам, — тебе скоро уезжать. Совсем немного осталось. — У меня нет какого-то таймера, — фыркнул я тогда, — и не похоже, что меня собираются отсюда выгнать. Я владельца этого мотеля даже не видел ни разу до сих пор. Том покачал головой. — Скоро тебе надо будет уехать. — Я заберу тебя с собой, — я подкатился к нему поближе, чтобы заглянуть в глаза, положил голову ему на колени. — Если ты не против, конечно. Он молчал. Нервы мои стали подрагивать и искрить, как оголённые провода. — Том? Тишина. — Что случилось? Он откинулся на кровать и притянул меня к себе, обхватил меня руками и ткнулся носом мне в макушку. — Я не могу уехать отсюда. И нет никакого «отсюда». Я предложил тебе купить моё время, ты согласился, наши трое суток на исходе, и ты обо всём забудешь, уедешь, и это место исчезнет вместе со мной навсегда. Как и кафе. Как и пляж. Я чувствовал, как мышцы деревенеют. Попытался приподняться на локтях, заглянуть ему в глаза, удостовериться, что он шутит, но уже зная, что нет, он бы не стал так шутить, он бы так никогда не пошутил — он не давал мне выпутаться из его рук и только задыхался в моих волосах. — Почему? — только на этот вопрос меня и хватило. — Я очень много сделал, — вздохнул он, — чего не стоило делать. Это проклятие — моё наказание. Как это вообще возможно... — Я тебя знал, — продолжил он. — Я не должен тебе этого говорить вообще. Только душу себе травить. Но я тебя знал. Знаю. Поймал, — он сильно сжал меня, почти напугал, тихо рассмеялся и притянул моё лицо к своему, — видел много разных людей из разного времени, из разных вселенных, никогда не зная, кто будет следующим. Ты обнаружишь себя в машине на обочине, обнаружишь, что прошло всего несколько часов, подумаешь, что уснул, поедешь дальше, но уже не будешь таким, как раньше. Всё, что ты со мной понял, останется с тобой. Кроме памяти обо мне. Я продал тебе своё время за возможность тебе помочь. Твои откровения, твои осознания, твои эмоции — этим ты мне заплатил. Я собрал уже достаточно за всё время этого проклятия, так что, думаю, это всё наконец-то закончится. Знаешь, как сложно пытаться кому-то помочь, когда ты сам проклят и с большим удовольствием бы просто всех попереубивал? Ты стал последним, кому я должен был помочь. Ты меня освободил. Он большими пальцами утёр мне слёзы, о которых я даже не подозревал. Мои губы успокаивающе коснулись его лба. — Ты будешь свободен, — прошептал я, как будто от громкого голоса Том мог раствориться в воздухе, — значит, сможешь уехать со мной. Из этого проклятого места. — Думаю, — улыбнулся он, — что я скорее просто исчезну. — Нет. — Как скажешь, — он потёрся своей щекой о мою. — Сколько бы раз я тебя ни встречал, ты всё время пытался меня спасти. Даже в самый первый раз не хотел убивать меня, когда весь мир хотел моей смерти. — Должна же, значит, моя упёртость иметь какие-то плоды, — его волосы щекотали мне нос, — собирайся. Попробуем уехать как можно дальше, пока не поздно. — Уже поздно. Поцелуй меня взасос, пока есть возможность. Я хрипло рассмеялся сквозь слёзы и послушался. Но в итоге послушался он и с тоскливой улыбкой наблюдал за мной с пассажирского сиденья, а я думал, что душу бы за него отдал, если бы только знал как.

~

Я просыпаюсь один, как он и предсказывал, за рулём. Вокруг ни души. Мотеля нет, я проезжаю чуть дальше в одном направлении, потом в другом, и понимаю, что никакого кафе тоже нет, как нет и тропинки, по которой мы пробирались на пляж. Нет ничего, но есть память о нём. Я не собираюсь ехать в Вамо, не собираюсь больше тащиться за Беллой, когда теперь мне известно, что это такое — когда тебя любят, когда с тобой считаются. Вспоминаю, как увидел его, мерцающего кислотно-зелёным цветом из-за вывески, так холодно одетого, одиноко возвышающегося посреди пустой дороги. Я не знаю, где его искать. Решаю проехаться туда, откуда начал, и повторить путь, который проделал три дня назад. Как бы. На самом деле, судя по часам, я всё ещё в позапозавчера. На полпути вспоминаю про Патронус и посылаю его найти Тома с молитвами, что поиски увенчаются успехом. Сейчас мне даже хочется верить в Бога. Он мне всё рассказал, но ничего не изменилось, кроме того, что я ничего не забыл. Я так хочу спросить его о столь многом. Не спросил раньше, думал, что потом времени будет достаточно. Отчаиваться — не лучший вариант, приходится усиленно размышлять, а Патронус всё не возвращается, и это даже хуже, чем если бы он вернулся ни с чем. Вспоминаю про ритуал на крови, который использовал, чтобы найти Беллу, вспоминаю про его кровь у меня под ногтями после вчерашнего. Не могу поверить, что вот-вот узнаю. Сердце замирает. — Поймал, — знакомые руки обнимают меня со спины. — На этот раз я тебя нашёл. Мне кажется, что сердце моё действительно чуть не остановилось. Серебристый олень показывается мне на глаза, радостно сверкая, и рассеивается. — Это мой Патронус тебя привёл сюда, — разворачиваюсь и тыкаюсь носом ему в сгиб шеи. — Я тебя нашёл.