12.
5 января 2021 г., 03:00
Мой некролог был милым и грустным. Автор сделал акцент на том, что я променяла карьеру на семью и всё такое прочее, что засчитывалось мне в плюс. Меня называли "невинной жертвой" и другими слезливыми определениями. Я ничего не понимала: ведь на самом-то деле я жива! Вот она я, в каком-то странном месте, да, я не стопроцентно здорова, но жива ведь! У меня не получалось ни рассуждать трезво, ни впасть в истерику, столь сильным было моя неприятие и непонимание ситуации.
Не знаю, сколько времени я просидела на кровати с газетой в руках, но в конце концов я уснула. Мой беспокойный сон был прерван скрипом открывающейся двери. Я открыла глаза и увидела, что Хэнк сидит на корточках рядом с кроватью и неотрывно смотрит мне в лицо. Судя по глазам, опять убитый...
Я глядела на него с несколько секунд, пока мои всё ещё сжимающие газету пальцы не напомнили мне, что я узнала, прежде чем забылась сном. И тогда я взорвалась.
– Что это значит, хотела бы я знать? – громко поинтересовалась я, садясь на мягкой постели. – Меня что, объявили пропавшей без вести? Но почему тогда признали мёртвой... так скоро?
Хотя точных сроков своего здесь пребывания я назвать не могла, всё же понимала, что времени прошло не так уж и много. И хотя я не очень-то и рассчитывала на ответы Дуайта, он поразил меня, охотно их предоставив.
– Тебя действительно объявили пропавшей без вести, – с видимым удовольствием поведал он, – но твоё тело очень быстро было обнаружено неподалёку от того места, где заглохла твоя машина.
– Моё... тело? – с ужасом переспросила я, осознавая, что, скорее всего, вместо меня обнаружили чей-то чужой труп. И эта мысль принесла мне жутковатое облегчение от того, что выход всё-таки оставался. – Но ты просчитался, ты понимаешь? Есть ДНК-экспертиза. На худой конец, стоматологическая проверка. Неужели ты об этом не подумал? – всё ещё возвышаясь на кровати, я смотрела на сидевшего на корточках Хэнка с превосходством. Но мой победоносный взгляд довольно быстро потух.
– Никакая стоматологическая проверка, – хищно усмехнулся Хэнк, – не сможет что-то обнаружить, если челюсть настолько повреждена. У твоего трупа, детка, вместо нижней части лица – месиво из костей. А что касается ДНК... знаешь ли ты, как сложно взять материал для исследования из обугленных костей? Или я не упомянул, что тебя нашли всю сожжённую? Только то, что ты пропала, и сходное строение позвоночника, и позволило твоей семье признать тебя мёртвой. Кстати, они сделали это, не особенно сопротивляясь. Смотри, я тут принёс тебе кое-что ещё.
На кровать передо мной легла обычная папка-скоросшиватель, и я дрожащими пальцами открыла её. Внутри оказались... фотографии. Фотографии с моих похорон.
Я растерянно смотрела на результаты скрытой фотосъёмки, где мои родители, как будто постаревшие на много лет, держали друг друга за руки, ища поддержки в своей второй половине. На одном из снимков удалось запечатлеть искажённое страданием лицо матери, и я почувствовала, что в моё сердце всадили иголку. Гарри... Гарри выглядел так, словно стоит на ногах лишь благодаря поддержке Фреда. Если бы в ту минуту я не была так напугана фотографиями, наверное, я обратила бы внимание на то, что мой муж – мой вдовец! – совершенно не стесняется других людей (а пришедших отдать мне дань памяти оказалось удивительно много) в своём горе, и горе это настоящее, искреннее, так не вяжущееся с тем, что наш брак был всеобщим обманом! Но тогда я только продолжала с каким-то странным чувством дикого, неестественного любопытства и неправильности происходящего разглядывать фотографии своих похорон, и с каждым новым снимком как будто бы действительно умирала. Съёмка явно велась тайно, как будто из чьей-то сумки. Мои подруги, обнявшись, плакали, и жених Ванессы придерживал за плечи и свою невесту, и Глорию, небесная красота которой, казалось, померкла в одночасье. Я заметила, что на похоронах не было Эвелин. Разумеется, заметила, ведь всю папку я пролистывала со страхом и скрытым желанием увидеть своего ребёнка хотя бы на этой странной фотосъёмке.
И ещё одного человека я так и не увидела на фотографиях.
– Почему не было моей кузины? – впервые я назвала так Катриону вслух, и увидела, как поморщился Хэнк.
– Не поверила, – неохотно сказал он, – что тельце твоё. Ну, знаешь, поссорилась с мужем и запретила что-то объяснять твоей дочке. Хотя это ничего не меняет.
Будто подтверждая его слова, передо мной оказалась последняя фотография из папки – совсем другая, определённо сделанная явно, а не тайно, как предыдущие. На ней была запечатлена простая плита посреди ухоженной зелёной травы – такой яркой, что это никак не вязалось с умиранием и последним пристанищем, – окружённая цветами, с надписью:
HAYLEY MICHELLE SOUTHWOOD 17 Apr 1993 – 30 Jan 2013 beloved daughter, mother and wife
Я смотрела на фотографию с ощущением того, что это всё неправильно и не по-настоящему. Не может быть над чужой могилой этой плиты с моим именем на ней. Просто не может. Я же не умерла на самом деле! Но все думали иначе. Я была похоронена. Моя Эвелин осталась без матери, родители потеряли единственную дочь, а муж овдовел. Я подняла на Хэнка тяжёлый взгляд и, изловчившись, толкнула его ногами в грудную клетку, умудрившись при этом не издать ни звука, хотя мне хотелось визжать и рвать на голове волосы. Вскочив с постели, я кинулась в сторону двери, но не успела даже двух шагов сделать: Хэнк схватил меня за лодыжку и потянул на себя, так что я упала лицом вниз и ушибла руку, машинально использованную в качестве защиты от перспективы разбить нос. Хэнк захохотал, и, Господи, это был смех сумасшедшего. Он притянул меня к себе; до того казавшийся пушистым ковёр оказался на деле жёстким, и я почувствовала, как стёсываю об ворс кожу. Хэнк перевернул меня, и его лицо нависло над моим, так что я принялась отбиваться. – Придётся всё-таки вернуть наручники на место, – не обращая внимания на моё сопротивление, словно бы мои удары (я колотила его руками, не особенно понимая, что делаю) были лишь щекоткой, сказал Хэнк. Некоторое время он ждал, пока я успокоюсь, а потом перехватил мои запястья одной рукой, а другой полез под подол сарафана. Я снова постаралась вывернуться. Безуспешно. – Убери от меня руки, – прошипела я, когда надетое на меня Хэнком же бельё поползло в сторону коленок. До меня так и не дошло, как смел он ранее надругаться надо мной; мой мозг словно бы отказывался принимать тот факт, что я оказалась изнасилованной. Но допустить этого снова я не могла. – Что мне в тебе всегда нравилось, – игнорируя мои слова, протянул Дуайт, – ты умудряешься сохранять свою гордость даже в самые неприятные моменты. Это твоё надменное выражение лица, приказной тон. Не представляешь, как это возбуждает, Браун. Словно в подтверждение его слов я с отвращением ощутила, как его член ткнулся мне в бедро. Меня затошнило. – Саутвуд, – выплюнула я, – моя фамилия Саутвуд, ублюдок. Что разозлило его больше, я не знала – обращение "ублюдок" или же то, что я напомнила о своём замужестве, но неожиданно он вскочил на ноги, нагнулся и больно потянул меня за ушибленную ранее руку. Нетвёрдо встав на ноги, я тем не менее вскинула голову, глядя на своего мучителя в упор, зачем-то бросая ему вызов. Прежде, чем я успела сказать хоть слово, на мою скулу обрушился мощный удар, и я упала на кровать. – Твоя фамилия, – презрительно кривя лицо, которое мне когда-то казалось красивым, сказал Хэнк, глядя на меня сверху вниз, – теперь уже никак, детка. И я буду называть тебя так, как мне заблагорассудится. Ты поняла меня? Лёгкое платьице оказалось сорванным, а мои бёдра – раздвинутыми. Странно, что я ещё пыталась сопротивляться, но моя хрупкость в сравнении с силой находящегося под наркотическим стимулятором Хэнка ощущалась особенно остро. Ему хватило лишь впиться рукой в моё плечо, чтобы пригвоздить меня к кровати и лишить способности двигаться; другая рука прижимала к постели мою ногу, а своим бедром он больно упирался в моё. Член жёстко толкнулся в моё сухое лоно, и я с трудом подавила крик. Да, это было больно, до такой степени, что у меня темнело в глазах от ощущения того, что меня разрывают на части, и хотя в прошлый раз мой мозг сжалился надо мной и я ничего не осознала, теперь я понимала всё. Однако же в тот момент чувство обиды, непонимание того, как это могло случиться со мной и нежелание демонстрировать свою слабость хрипло дышащему над моим ухом мужчине заставили меня сдержать рвущиеся из груди крики, которые грозили огласить комнату с каждым его движением. В конце концов всё было кончено; Хэнк скатился с меня, а я всё так же лежала в неудобной позе, отвернув лицо. – Раньше ты подо мной визжала, как кошка, – деловито заметил мужчина, протягивая ко мне руку. Его пальцы впились в мой подбородок, и он насильно повернул меня к себе. – Что, хочешь домой к муженьку? Сука. Он поднялся, поправляя одежду, и, не оборачиваясь, сказал: – Тебе придётся смириться с тем фактом, что ты теперь принадлежишь мне. Безраздельно. Я ничего не сказала, наблюдая, как он покидает комнату, но пообещала себе, что он никогда не сумеет меня сломать. Прошло не так уж много времени, и данное самой себе обещание я нарушила.* * *
Я не знала, сколько дней, недель или месяцев прошло с того момента, как я оказалась оторванной от своей семьи. Очевидно, я находилась где-то в подвале, раз нигде не было и намёка на окошко, но я не могла быть уверена в этом на все сто процентов. Хотя, впрочем, я не особенно теперь интересовалась такими вещами. Для моего семейства я была мертва и похоронена. И с каждым визитом Хэнка во мне крепла уверенность, что они правы. Я больше не чувствовала, что живу. Моё существование сводилось к бессмысленному лежанию на кровати – ну или на ковре, где я порой отключалась, оставленная Хэнком, – от одного прихода Дуайта до другого. Поначалу я испытывала дикую панику, заслышав лишь скрип двери, но в конце концов и этот звук, и то, что за ним следовало, стало мне безразличным. Когда всё только началось, я даже находила в себе силы удивляться его жестокости. Однажды Хэнк отхлестал меня по бёдрам ремнём, да так, что я несколько дней не могла лежать спокойно. Его сильно раздражало отсутствие реакции моего тела на него. За это я получала каждый раз, когда он меня насиловал. Вкус крови из моей хронически разбитой губы стал для меня привычным. В моих "покоях" не было зеркала, так что я не могла видеть, как сильно от "ласки" Хэнка пострадало моё лицо. Но зато я знала на пересчёт каждый синяк на моей белой груди, каждый кровоподтёк на руках, а мои бёдра, в которые регулярно толкался худым тазом Дуайт, были сплошь фиолетовые с внутренней стороны. Поначалу меня это сильно беспокоило, а потом перестало. Хэнк кормил меня с рук, не доверяя мне столовых приборов. И если в первые разы я отказывалась от пищи, выплёвывая её "кормильцу" в лицо, то, испытав несколько раз удары в челюсть (недостаточно сильные, чтобы сломать, но весьма ощутимые), я перестала сопротивляться. Я жила, словно в тумане. Порой, в редкие минуты просветления, я задумывалась, что же будет дальше... Что он сделает, когда ему надоест истязать моё тело? С душой моей всё, кажется, и так было кончено. Убьёт меня? Это было бы неплохо. Ведь я и так почти уже умерла, оставалось только добить, чтобы жизнь перестала теплиться в моём теле и тем самым обрекать меня на новые страдания. Вернуться домой я и не надеялась. Меня там никто не ждал; я не была нужна моей семье теперь, они достаточно намучились во время моих похорон. Это был достаточно странный ход мыслей, но в том состоянии я полагала именно так. Фотография с изображением моей могилы висела на панельной стене, приклеенная заботливым Хэнком, и именно каждый взгляд на неё ежедневно затягивал меня всё глубже в пучину безразличия к собственной судьбе. Мне совсем не снились сны, и, что хуже всего, даже тогда, когда во мне (всё реже с каждым разом) шевелилась жажда жизни, я не могла припомнить лиц своих близких. Даже образ дочери ускользал от меня, и это наводило ещё более жестокую тоску. И вот, в один из тех дней – или ночей, я не знала точно – когда я лежала без единой мысли в голове, мне удалось уснуть почти здоровым сном. До этого я вырубалась так, как будто действительно каждый раз умирала, и каждое пробуждение было похоже на воскрешение. Теперь же я спала практически спокойно. ...Я не испытывала никакого дискомфорта от того, что стою босыми ногами на опавшей золотистой листве. Впереди меня был туман, такой плотный, что разглядеть что-либо не представлялось возможным. Я понимала, что необходимо идти в сторону тумана, но боялась... А обернуться назад не могла вовсе. Наверное, я очень долго сомневалась, стоит ли делать шаг вперёд, когда оттуда меня начал звать целый хор полузабытых родных голосов, и воспоминания накрыли меня, грозя сбить с ног. Хриплый баритон мужа – и улыбка его красивых губ. Голос матери – добрый взгляд любящих глаз. Суровый тон отца – руки, обнимающие мои плечи. Хор становился громче и многогласнее, воспоминания – ярче и подробнее, но мне всё ещё не хватало чего-то очень важного, чего-то, что я упускала... – Мама! Звонкое сопрано перекричало все остальные голоса, и я, вспоминая тепло тела дочери в собственных руках, кинулась вперёд, в неизвестность, забыв о том, что ещё несколько минут назад боялась даже шагнуть туда. Я даже не ощутила никакого сожаления, просыпаясь. Всё, что я себе придумала о желании скорейшей смерти, отошло на второй план, и теперь я твёрдо уверилась в том, что должна найти способ вернуться домой, во что бы то ни стало. Хотя бы ради Эвелин, тоска по которой затопила меня с неведомой ранее силой. И только для того, чтобы унять эту тоску и вернуться к дочери, я должна была выжить.
