Чернила и Пергамент | Кровь и Кости

На следующий день Элиза не выходила из своей комнаты. Она сказала Малфоям, что чувствует себя немного не в своей тарелке, и они неохотно оставили ее в покое. Она могла сказать, что никто из них не поверил ей. За те годы, что Драко знал ее, Элиза никогда не болела раньше, но, к счастью, они не задавали вопросы. Она не притронулась к диадеме, даже не подняла с пола, где её бросила. Вместо этого она сосредоточилась на том, чтобы взять себя в руки. Она прыгнула в душ и притворилась, что не замечала, как долго пыталась утопиться под струями воды. Она написала письмо Тому, но не рассказала ему о том, что обнаружила, он сам это поймет, когда поглотит крестраж. А потом она отошлет и диадему, и письмо вместе с Хедвигой. Не стоит заставлять Тома ждать. Она была крестражем, она несла частичку души Тома, но она также была Элизой Поттер. Ничто не могло отнять это у нее. Она не была Томом Риддлом, обладающим телом бедной Элизы Поттер, у которой никогда не было шанса выжить. Это было совсем не похоже на Пэнси Паркинсон или Джиневру Уизли. Если уж на то пошло, они с Томом были просто родственными душами. Это напомнило ей древние греческие легенды. Когда люди были впервые созданы, они были сделаны как двойники. У них было четыре руки и четыре ноги, и когда боги слишком испугались их силы, они разделили их на две части. И они стали индивидуальными людьми, ищущими другую часть своей души. Она была в порядке. Все было прекрасно. И это было действительно так после того, как она провела день, обдумывая всю эту ситуацию. Элиза позволила себе пережить критический момент, но чем больше она думала об этом, тем больше ей становилось уютнее в собственном теле. В конце концов, она могла свободно признаться (по крайней мере самой себе), что любит своих друзей. Любовь — то, чего Тому Риддлу никогда не удавалось достичь. Было безнадежно грустно, что именно это ее успокаивало. Казалось, Элиза Поттер и Том Риддл всегда были неизбежны в той или иной форме. Она не знала, почему это была такая утешительная мысль.

~

На следующий день она вышла из своей комнаты и присоединилась к Малфоям за завтраком, как будто ничего не случилось. Драко уставился на нее, пока она аккуратно нарезала омлет, но ничего не сказал по этому поводу, и вскоре они играли в квиддич. Забавно, что, когда все вдруг поменялось, казалось, что на самом деле ничего не изменилось. В Рождественскую ночь Малфои пригласили Элизу в гостиную. В очаге весело потрескивало йольское полено, и Нарцисса велела Элизе самой зажечь одну из свечей. Когда она это сделала, Элиза почувствовала, как волна умиротворения накатила на нее, семейная магия Малфоев была тяжелой. Она чем-то напоминала ей саму усадьбу, кристаллизованную, роскошную и почему-то невероятно уютную. Элиза думала, что у нее есть семья при дворе, и так оно и было, но она никогда прежде не испытывала родительского утешения от того, что Нарцисса заплетала ей волосы, или от того, что Люциус купил подарок Элизе, несмотря на их разногласия. Она продала пузырек с ядом Йорми, чтобы заплатить за свои подарки Малфоям и ее двору. Она купила довольно дорогую бутылку шотландского виски для Люциуса (она слышала, как он жаловался, что профессор Снейп выпил весь лучший ликер в ночь бала). Она уже довольно долго ломала голову над тем, что подарить Нарциссе, но так и не смогла придумать, что же подарить этой женщине. В конце концов она заручилась помощью Драко и, заплатив за довольно дорогой альбом в кожаном переплете с выгравированным на нем фамильным гербом Блэков и Малфоев, заполнила его фотографиями Нарциссы и Люциуса, сделанные во время и после учебы в Хогвартсе. Элиза разослала письма дальним родственникам и получила огромное количество фотографий, которые были потеряны за эти годы. Элиза даже послала письмо профессору Снейпу, который почти радостно снабдил ее волшебными фотографиями пары в Хогвартсе. Розыгрыши и даты, которые были забыты, потеряны в памяти времени. Элиза даже нашла несколько фотографий их свадьбы, рождения Драко, хотя блондин пришел в ярость, обнаружив Элизу с его детскими фотографиями. Альбом был до краев заполнен фотографиями, и Элиза поймала себя на том, что с нетерпением ждет реакции Нарциссы. За эти короткие недели эта женщина стала очень много значить для Элизы. — Ох, Элиза, — выдохнула Нарцисса, перелистывая страницы и указывая на многие вещи Люциусу, который тоже выглядел подозрительно подавленным. Нарцисса не стала терять ни минуты, и вскоре женщина заключила ее в объятия. — Спасибо, милая, мне это нравится. Элиза робко обняла Нарциссу в ответ и улыбнулась, когда та обняла ее еще крепче. Драко нарушил эмоциональную атмосферу, посмеиваясь над фотографией Люциуса, пытающегося взобраться на раскачивающуюся иву на спор, и они провели остаток вечера, смеясь и обмениваясь подарками, пока горел камин. Позже той же ночью Люциус и Нарцисса притащили ее в свой кабинет и подарили изящный серебряный браслет, на нижней стороне которого было выгравировано «Малфой никому не кланяется», и Элиза надела его на запястье, поклявшись никогда его не снимать. Люциус объяснил, что это портключ к поместью, и если Элизе когда-нибудь понадобится избежать опасности, она сможет активировать его, сказав «toujours pure» — девиз семьи Блэков. Элиза не плакала, но была близка к этому. Позже они и с Драко обменялись подарками. Элиза подарила Драко кольцо с маленьким драконом, свернувшимся на нем. Она экспериментировала с рунами в течение нескольких недель, чтобы убедиться, что они сделают владельца непроницаемым в течение почти десяти минут после активации. Она потратила последние три недели, вливая в него свою собственную магию, чтобы убедиться, что это самый сильный щит, который только могла создать. Драко, в свою очередь, дал ей набор магических отмычек с понимающим взглядом и дразнящей усмешкой. Моей сестре Элизе, Твой, Драко Элиза прочла записку и замерла, читая ее снова и снова. Драко с тревогой смотрел на нее, нервно кусая губы, что было для него нехарактерно. Элиза бросилась к мальчику и крепко обняла его. Дафна стала ее подругой, стараясь изо всех сил поддерживать эту дружбу, ту сестринскую связь, которой Элизе всегда недоставало. Блейз подарил ей настоящую дружбу. Он подарил ей ощущение прикосновения рук, обнимавших ее за плечи, чтобы дать ей понять, что она любима. Тео дал ей безоговорочное согласие, что он был постоянным присутствием, внимательным ухом и утешительным советом. Драко подарил ей первую в жизни семью. И она была более чем счастлива принять приглашение. Остальные каникулы прошли слишком быстро после этого, она делила все свое время между Малфоями поровну. Она проводила время с Нарциссой в солнечной комнате, и обсуждала с Люциусом в его кабинете политику и делясь историями о «дяде Севе». Ей не терпелось сказать это мужчине в лицо. И хотя она злилась на Тома, она не собиралась игнорировать его в день рождения. Элиза прислала ему сапоги из драконьей шкуры со вставленным в подошву заглушающим заклинанием, а также дорожный плащ, который Элиза старательно вышила рунами для тепла, тишины и защиты. Том ничего не послал ей на Йоль, но Элиза и не ожидала, что он это сделает. В конце концов они с Драко должны были вернуться в Хогвартс, и Элиза могла честно сказать, что ей грустно уезжать. Нарцисса взяла с Элизы обещание писать им каждую неделю, и даже Люциус предложил ей вернуться на Пасхальные каникулы. Элиза, вероятно, останется в замке на эти каникулы, но тем не менее она оценила этот жест. Она провела путь в поезде со своим двором, смеясь от души, когда Хогвартс-Экспресс мчался вперед через сельскую местность, приближая их все ближе и ближе к Хогвартсу. Ближе к дому. Хотя теперь, возможно, это был уже не единственный ее дом.

~

Из-за того, как закончился семестр, у студентов не было даже выходных, чтобы вернуться в Хогвартс. Элиза была благодарна маховику за то, что он уделил ей время. Когда ее прошлое «я» посещало Зелья, Элиза встретилась с Романом, чтобы проверить, как там ее слизеринцы, поскольку он остался на Йоль со своим братом, профессором Селвином. Обнаружив, что все в порядке, Элиза отправилась навестить Йорми в Комнате. Элизе удалось раздобыть кролика у домашних эльфов на кухне, и пока Йорми ел свой обед, она перекусила своим. Йорми скучал по Тому, и Элизе хотелось сделать что-нибудь, чтобы василиску стало лучше, но вместо этого она решила подарить ему еще несколько кроликов за то, что он такой хороший мальчик. Остаток недели прошел в том же духе. Элиза снова привыкла к своему нелепому расписанию путешествий во времени, предложила поколотить нескольких равенкловцев, которые приставали к ее второкурсникам-слизеринцам, сделала домашнее задание и расслабилась со своим двором. Она умрет от скуки летом, когда ей нечего будет делать. Она просто знала это. Но это не означало, что она не злоупотребляла своим временем и привилегиями, обычно для того, чтобы поспать. При таких темпах Элиза рассчитала, что ей исполнится 14 лет в мае, а не в июле — к счастью, она была одной из самых молодых в этом году. Вряд ли кто-то заметит, что ее день рождения прошёл раньше. Сегодня был четверг и, напомнив Люпину о его обещании о уроках Патронуса, она теперь направлялась в его кабинет после обеда. — Добрый вечер, профессор, — прощебетала Элиза, закрывая за собой дверь. — Счастливого Рождества? — Не особенно, — сухо ответил Люпин, и Элиза фыркнула. Ах да, вся эта история с оборотнем. — Хорошо, — сказал Люпин, сразу же приступая к уроку, — ты читала о заклинании? Элиза кивнула в ответ и начала рассказывать все, что знала о заклинании Патронуса, произношении, движении палочки и о том, что каждый из них был уникален для волшебника. — Отлично, — радостно воскликнул Люпин, хлопнув в ладоши, — теперь, чтобы сотворить Патронуса, ты должна подпитывать его счастливыми воспоминаниями, а дементоры питаются надеждой, счастьем и желанием выжить. Патронус воплощает все это, и поскольку дементор не может питаться им, он отступит, — объяснил профессор, и Элиза с любопытством слушала. Объяснение Люпина было захватывающим. В конце концов, если Патронус требовал счастливого воспоминания, чтобы подпитывать его, приносить в жертву, то по большинству определений это было на самом деле темное заклинание. Элиза и представить себе не могла, что у нее с этим будут такие проблемы. — Конечно, у нас нет настоящего дементора, чтобы практиковаться с ним, но я уверен, что ты можешь научиться произносить заклинание без него, — сказал Люпин и затем поднялся, чтобы сесть на стол сбоку от класса. — Потрать некоторое время, чтобы найти счастливое воспоминание, прежде чем произнести заклинание, и, пожалуйста, не удивляйся, если ничего не произойдет, многие взрослые вообще не могут его произнести, — сказал он ей, и Элиза решительно кивнула, копаясь в своих воспоминаниях. Она сразу же отбросила все, что было в ее жизни до Хогвартса. Она не найдет там никакого счастья. В конце концов она остановилась на том моменте, когда получила письмо из Хогвартса, когда наконец поняла, что магия существует. Сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться, Элиза вытянула перед собой волшебную палочку из остролиста и сосредоточилась на воспоминании. Что-то со свистом вылетело из ее палочки, расплывчатый серебристый туман, прежде чем он быстро растворился. — Молодец, Элиза! — воскликнул Люпин, вероятно намеренно игнорируя явное разочарование на ее лице. — А теперь попробуй вспомнить еще раз. Элиза сделала это, цепляясь за момент, и снова произнесла заклинание, только на этот раз оно произвело еще меньше дыма, и Элиза разочарованно посмотрела вниз на свою палочку. — А каким моментом ты пользовалась, если позволишь спросить, — с любопытством спросил Люпин. — Я думала о том, как впервые получила письмо из Хогвартса, — призналась Элиза и вопросительно посмотрела на профессора, когда он мягко выразил свое понимание. — В тот момент, когда ты поняла, что магия реальна. Элиза кивнула. — Возможно, этого было достаточно, чтобы победить вашего боггарта, но дементор охотится за другим чувством, а не страх, тебе нужна более яркое воспоминание, — наставлял Люпин, и Элиза почувствовала, что упирается. Магия была тем, кем она была, она не знала, кем бы она была без нее. Из всего в ее жизни ее магия была тем, что делало Элизу такой бесспорно Элизой (особенно учитывая недавние события). Если мысль о ее собственной магии не была достаточно счастливой, чтобы подпитывать ее Патронуса, тогда какая у нее была надежда на то, что она действительно сможет ее использовать? Возможно, увидев ее унылое лицо, Люпин сказал ей, что они оставят этот на завтра, так как она в первый раз училась этому заклинанию. Элиза покинула кабинет доброго профессора, чувствуя себя подавленной. Больше всего на свете она ненавидела неудачи.

~

Таким же образом прошла и остальная часть января. Она пыталась и терпела неудачи на уроках Патронуса, пытаясь найти счастливое воспоминание. Большую часть времени она проводила со своим двором и слизеринцами. Она выяснила, что Джемма хочет пойти работать в Отдел Тайн, когда выпустится, и что Роман, поскольку его брат явно не интересовался политикой, займет семейное кресло в Визенгамоте. Она ничего не слышала о Томе и не могла сказать, хорошо это или плохо. Кроме того, она делала то же, что и все остальные ученики Хогвартса, и посещала уроки. Магловедение и Гадание по-прежнему были до смешного просты, а Историю магии она изучала сама. Она сомневалась, что Бинс заметит, если она даже не появится. Защита была интересной, хотя и не особенно трудной, и она по существу превратила Трансфигурацию и Чары в самостоятельные занятия. Она уже была близка к шестому году обучения в обоих этих классах, там практиковали магию без палочки, а с некоторыми ветвями магии было просто легче справиться. Она сделала бы то же самое в Зельеварении и Гербологии, если бы они не были так чертовски полезны. Магическая теория и Нумерология накладывались друг на друга больше, чем можно было бы подумать, что также облегчало бремя того, сколько классов она брала. Именно в этих классах она была отчасти благодарна своему магловскому воспитанию — судя по тому, как чистокровки иногда выглядели, казалось, что алгебра в одиночку уничтожила их мечты. Только в начале февраля она поняла, какая она идиотка. Она сидела со своим придворным в общей гостиной, и, как обычно, они заняли кофейный столик у камина. Поверхность была наполовину покрыта только эссе Элизы, которые, к счастью, не заняли слишком много времени. Она использовала диктофон, чтобы писать свои магловские эссе (Как маглы используют электричество?), и в то же время начала переводить руны. Она всегда была способна к многозадачности, но именно это умение заставляло придворных смотреть на нее как на чудовище больше, чем на кого-либо другого. Она закончила свои эссе, когда Блейз свальсировал в гостиную из Геката знает куда, но, судя по довольной улыбке на его лице, она действительно не хотела этого знать. Мальчик театрально перекинулся через диван и шлепнулся головой прямо на колени Элизы, закинув ноги на Тео, к большому неудовольствию мальчика. Однако Тео не стал сбрасывать Блейза с дивана, а просто положил книгу на ноги мальчика и продолжил чтение. Драко и Дафна сидели на полу у кофейного столика и спорили, в какой цвет покрасить ногти Дафны, и тогда Элиза наконец поняла. Конечно, письмо из Хогвартса не станет ее счастливым воспоминанием. Конечно, Хогвартс был ее домом, но что такое дом без семьи? На той неделе она вошла в кабинет профессора Люпина, чувствуя себя удивительно бодрой, что, очевидно, отметил и сам профессор. — Нашла свое счастливое воспоминание, Элиза? — спросил он с гордой улыбкой на лице. — Как будто что-то может остановить меня надолго, профессор. Люпин снова улыбнулся на это, и затем они проделали несколько базовых дыхательных упражнений, чтобы сконцентрировать ядро Элизы, прежде чем Люпин сказал ей, что она готова к броску. Это было высокоразвитое заклинание, и поэтому Элиза нуждалась в тесной связи со своим ядром, которую она не могла получить, не сосредоточившись. А потом она сосредоточилась на своем дворе. Она сосредоточилась на Тео, первом настоящем друге, который у нее когда-либо был. Она сосредоточилась на его постоянном присутствии, спокойном и неподвижном, каким не были другие. Она притворилась, что никогда не замечала целебных снадобий, спрятанных в ее сундуке, прежде чем вернуться в приют, закрывала глаза на многочисленные внутренние споры, которые он разрешал, когда у нее было слишком мало на тарелке. Но она знала и любила его за это. Блейз был другим. Тео был непоколебим, но Блейз был беглецом и озорником. Он учил Элизу, что прикосновение может быть хорошим, с каждым взъерошенными волосами, с успокаивающей рукой на плече. И с каждой неудачной репликой и ужасным каламбуром он учил ее веселиться. Что-то, с чем у нее не было большого опыта. Если Тео всегда был рядом, чтобы собрать осколки, то Блейз гарантировал, что она не сломается о них. Она подумала о Дафне, такой же упрямой девушке, как Элиза, с амбициями в жилах. Дафна была Элизе другом, сестрой и самой близкой матерью до появления Нарциссы. Дафна была веселой, как Блейз, и уравновешенной, как Тео, хотя и гораздо более откровенной. Но иногда Элиза не хотела слизеринских уверток, иногда ей нужно было услышать, что ее любят и что ее двор здесь. Дафна была тем напоминанием. А потом она подумала о Драко. Умный, драматичный, остроумный Драко. Драко, который во многих отношениях должен был быть ее противоположностью, но вместо этого она нашла в нем родство. Драко, который еще не осознал свою ценность, Драко, который все еще рос, как и все они. Драко, который обращался с ее острыми краями, обращался с ее грубой правдой и вместо того, чтобы оттолкнуть её, втянул в семью. — «Expecto Patronum», — твердо произнесла она, и в ее сознании всплыли образы ее двора. А потом из ее палочки вырвался ее Патронус. Он был ростом с Люпина, он прыгал по комнате с острыми когтями и взъерошенными перьями и щелкал клювом по профессору, когда он скакал мимо. — Гиппогриф, — выдохнул Люпин и разразился резким потрясенным смехом. Элиза попыталась погладить свое нематериальное животное и смотрела, как тот растворяется в серебристом тумане. — Гиппогриф чрезвычайно редкий Патронус, — начал объяснять Люпин, отламывая кусочек шоколада и протягивая ей. — Гиппогрифы — гордые существа, — заявил он, бросив понимающий взгляд на Элизу, прежде чем продолжить, — поэтому те, у кого есть Патронус гиппогрифа, обычно самоуверенны и горды. Умны и хитры. Они не так легко прощают оскорбления и не так легко доверяют. Но как только они находят тех, кто заслужил их преданность, ничто не может помешать им защищать тех, кого они считают своими собственными. Гиппогрифы также олицетворяют свирепость и опасность, а также жажду свободы. Этот Патронус часто означает, что вы вызываете уважение и часто набрасываетесь на тех, кого считаете ниже себя, как говорится. Люпин помолчал, внимательно разглядывая ее. — Что делает Патронуса гиппогрифа такой редкостью, так это то, что его может вызвать только человек с огромным сердцем и большой способностью заботиться… Элиза не смогла сдержать фырканья. — Ну, что-то явно пошло не так на этот счет, профессор. — Неужели? — спросил Люпин с таким пристальным взглядом, что Элизе показалось, будто ее видят насквозь. Это не было легилименцией, это было просто глубоко тревожное ощущение, что она была известна. — Ты заботишься о своем дворе. — Да, но они мои. — И ты заботишься о каждом студенте в Слизерине, ты говорила мне, что значит быть «королевой», я знаю, что ты делаешь. Я знаю, что ты заботишься о существах, я даже знаю, что боретесь за права существ. Может я и не был на том балу, но Северус определенно был и он более чем счастлив пожаловаться на тебя. Элиза даже не успела распаковать это заявление, как он снова заговорил. — Я знаю, ты убедила себя, что стремишься к высоким целям только потому, что жаждешь власти, но я знаю, что это не так, Элиза. Я знаю, что ты жаждешь власти, потому что в глубине души ты заботишься о себе и других. Тебе не все равно. Элиза не знала, что на это ответить, но чувствовала, что ей не по себе и хочется сменить тему разговора. Странно было встретить людей, которые так верили в нее. — Может, еще потренируемся? Люпин, очевидно, заметил ее уклончивость, но вместо того, чтобы окликнуть, улыбнулся и взъерошил ей волосы. — Конечно, можем. Поэтому Элиза вернулась к практике, и каждый раз, когда она накладывала заклинание, движение становилось все быстрее и быстрее, пока в конце концов ей даже не пришлось выполнять дыхательные упражнения заранее. И если она думала о другом мальчике прямо перед тем, как наложить Патронус, о высоком мальчике с горящими глазами и острой улыбкой, то никто не должен был знать об этом, кроме нее. Она сделала себе заметку, чтобы наконец написать письмо Тому. Интересно, как он поживает?

***

Том угрюмо ткнул бутерброд перед собой. Он даже не знал, зачем купил его. Все, что ему было нужно, — это бутылка воды, но проклятый кассир не переставал говорить о скидках с едой и предложениях, и Том вместо того, чтобы убить его прямо на месте, взял бутерброд. Потому что иногда, сказал голос, даже если убийство определенно было решением, оно, вероятно, никогда не было решением. И этот голос звучал почти как голос Элизы. Но Элиза была не единственной, кто поддерживал магию без палочки на протяжении многих лет. Чары конфундуса здесь, принуждение там, и Том мог без особого труда пройти через большинство маггловских заведений. Аэропорты, однако, были сущим адом. Мало того, что камеры следили за каждым его шагом, в его время ничего подобного не было, так еще и магглов было так много. Семьи и шумные подростки, кричащие дети и пожилые пары, которые думали, что имеют право на его столик в этом заведении быстрого питания. Он даже не хотел быть здесь, но сейчас это было просто мелочностью. Складывая пустые коробки друг на друга, Том с большим удовольствием создавал крепость из пустых картонных коробок и мешалок для кофе. Если он должен был страдать в ожидании самолета, то и все остальные тоже. Это было бы намного проще, если бы он мог аппарировать из страны в страну. Нет, вместо этого он был вынужден ложить свой путь через кровавый дважды проклятый маггловский аэропорт. Толпа была невыносимой, контрольно-пропускные пункты заставляли его хотеть задушить любого, кто осмелится приблизиться к нему. Том убьет их пластиковым подносом, он знал, что сможет это сделать. Первое, что он собирался сделать в Англии, — это собрать фальшивые документы, по крайней мере так он сможет незаметно пользоваться портключами. Раньше портключи никогда не регулировались, но Том знал, что теперь это так, и он также знал, что любой портключ, незаконно въезжающий в страну, будет на радаре авроров. То, чего он отчаянно пытался избежать. Таким образом, самолет. Сначала он планировал остаться в Лондоне на Йоль, но ему быстро наскучило ждать, когда Элиза пришлет крестраж. Вместо этого он отправился в Японию, хорошо известную своими медитациями, которые, как он надеялся, улучшат его окклюменцию. Реабсорбция крестражей была испытанием для души да, но бомбардировка воспоминаний и не совсем его собственных эмоций определенно повлияла на его разум. К счастью, его двухнедельная учеба действительно улучшила его окклюменцию, как только прошел все духовные наставления. Это не помогло Тому подавить более смертоносные побуждения, но помогло ему рассуждать, способность, которую его двойник, очевидно, потерял. Когда он получил диадему и подарки от Элизы (а он, конечно, никогда не ожидал этого — это было, ну, приятно), он планировал провести ритуал в Японии, пока не решит обсудить это с диадемой. Это было очень странное ощущение — спорить с самим собой. Том знал, что ему некого винить, кроме самого себя, за то, что он такой злобный придурок, но, он поклялся Гекатой, это действительно все проясняло. Неудивительно, что Элиза иногда смотрела на него так, словно у него была вторая голова. Он сделал себе пометку не обращать внимания на вопиющую умность, которую, казалось, носил в себе. Удивительно, что Элиза до сих пор не шлепнула его, не оставив в душе более старой частички, способной умерить его подростковое высокомерие. Но в диадеме был смысл. Диадема была сделана «Волдемортом» в пятидесятых годах и как таковая хранила большую часть воспоминаний его двойника. Поглотить их всех сразу? Том боялся даже думать о последствиях. Было бы лучше, если бы он снова поглотил свои крестражи, чтобы не повредить свой разум, чтобы не стать безумной оболочкой человека, которым был Волдеморт. И вот он вернулся в Лондон, чтобы купить Чашу Хаффлпаффа. Хотя, стоя в очереди длиной в милю, ожидая посадки на гигантскую металлическую птицу, которая летела в тысячах футов над землей, где он должен был полагаться на магловскую компетентность и физику, чтобы избежать смерти посреди океана, он пожалел о своем выборе. Он мог бы предпочесть быть расстроенным, если бы это означало никогда больше не быть в самолете. Сказав хозяйке в десятый раз, что нет, он не хочет ничего из того разбавленного пойла, которое они на самом деле пытались продать как кофе, он наконец остался один. Его втолкнули в кресло у окна, а человек, сидевший рядом, уже спал. Находясь так близко к кому-то, к магглу, Том ощетинился. Но он справится. И если маггл не перестанет храпеть, то Том отомстит ему, когда они приземлятся в Хитроу. Одна быстрая Авада Кедавра и вся сдерживаемая агрессия Тома будет выпущена на свободу. Идеальный план. Хотя Элиза, вероятно, не оценила бы бессмысленного убийства. Том отступил за свои окклюменционные барьеры, чтобы заглушить храп маггла, и обратился к чему-то гораздо более важному. План. Элиза сказала ему, что однажды он проник в Гринготтс. Он был уверен, что сможет сделать это снова. Только эта мысль помогла ему пережить остаток ненавистного полета.

~

Когда утром Элиза вошла в Большой Зал, ее придворные уже сидели. К этому времени они уже перестали пытаться разобраться в откровенно нелепом расписании Элизы и не ждали ее, хотя по-прежнему сидели вокруг ее места за столом. Все было не идеально, но Элиза могла признать, что с тех пор, как она призвала своего Патронуса, было по крайней мере хорошо. У нее все еще были моменты, когда ее окатывало холодом, когда она замирала, постоянно повторяя: «кто я? — приходящее ей в голову. Но теперь она с каждым разом все быстрее и легче брала себя в руки. Она была Элизой Поттер, и люди должны были кланяться ей прежде всего. Один кризис личности и частичка души не остановят ее надолго. Скользнув на свое место, Элиза начала наполнять тарелку ломтиком тоста, чтобы избежать лекции Дафны, и остановилась, когда Блейз бросил перед ней номер сегодняшнего Ежедневного пророка. «НА ГРИНГОТТС СНОВА НАНЕСЛИ УДАР» В статье гласило, что из хранилища Лестрейнджей был похищен важный артефакт, но в конце концов гоблины поймают преступника. Элиза знала, что они этого не сделают. Ухмыляющаяся Элиза продублировала первую страницу газеты и тут же начала писать письмо Тому, чтобы спросить его о его нынешних… путешествиях. — Это был твой кавалер? — спросила Дафна, наблюдая, как Элиза яростно строчит письмо перед началом следующего урока. — Не называй его так, — сказала Элиза, но все знали, что это был символический протест. Все они сделают так, чтобы прозвище прижилось. Возможно, не Тео, хотя она не могла сказать, было ли это потому, что он боялся ее или Темного Лорда. — Но, вероятно, он и был, — ответила Элиза и мягко улыбнулась, когда ее придворные фыркнули в ответ. Удивительно, но Тому не потребовалось слишком много времени, чтобы ответить ей, что, очевидно, означало, что он должен был остаться в стране на некоторое время. Дорогая маленькая звезда, — гласило письмо. Шокировало то, что произошло в Гринготтсе, не так ли? Они действительно должны поставить лучшую безопасность, если кому-то так легко проскользнуть мимо. На самом деле я был в Гринготтсе в день взлома, разбирал какие-то бумаги. Очень странно. Спасибо, что прислал мне диадему, в настоящее время я храню ее в безопасности, прежде чем мы сможем воссоединиться. Я верю, что что-то очень плохое может случиться, если я начну возиться с порядком творения или реабсорбции в этом случае, и поэтому да, я решил обратить свой взгляд на последние две реликвии, которые мне нужно восстановить. Ну, теперь одну. Эта боль при ритуале, которым я воспользовался, не похожа ни на одну другую, маленькая звезда, но я считаю, что он стоит того, чтобы вознаградить меня за мои грехи, так сказать. Знаешь ли ты, что после того, как я покинул Хогвартс, я большую часть времени работал в «Горбин и Бэркес». Элиза действительно знала это, потому что диадема сказала ей. Очевидно, он не сообщил Тому об их полуночных беседах. Я не думаю, что ты можешь полностью поверить, маленькая звезда, как много бесполезных знаний у меня есть о темных артефактах, дребезжащих вокруг моего разума. Хотя они позволяют мне заглушить более неприятные воспоминания. Что заставило меня позволить старой Хепзибе Смит наложить на меня лапы, я никогда не узнаю. И все же я думаю, что получил от нее больше удовлетворения, чем она от меня. Для человека из сороковых годов Тому не хватало приличия, Элиза отказывалась стесняться большинства вещей из принципа. Но то, о чем Том говорил или, по крайней мере, подразумевал, могло заставить даже ее покраснеть. Она удивлялась, почему он так себя ведет. Ах, маггловский Лондон. Сороковые годы. Если подумать, Элиза готова была поспорить, что Том даже не использовал свой настоящий акцент. Одной мысли о том, что Том использует сленг кокни, было достаточно, чтобы рассмешить ее, а тот факт, что Профессор Снейп сразу же настороженно посмотрел на её место на учительском столе, услышав этот звук, просто заставил ее смеяться еще сильнее. Как только мои воспоминания успокоятся, я, конечно, начну охоту за моей следующей семейной реликвией, которая, надеюсь, будет в Англии. Хотя зная, что люблю путешествовать, я бы предпочел сделать это целиком или настолько, насколько это возможно. Никаких прямых упоминаний о ней, которые означали бы, что либо Том хотел игнорировать эту тему, как и она, либо диадема не сказала Тому, какую правду он открыл ей той ночью. В любом случае этого было достаточно, чтобы возбудить ее гнев, хотя бы немного. Но хватит обо мне. Ты, дорогая, просто полна сюрпризов, не так ли? Полноценный телесный Патронус в тринадцать лет, и такой же редкий, как гиппогриф. Я знал, что ты необыкновенная, дорогая, и это только доказывает это. Я не думаю, что мне когда-либо удавалось создать телесного Патронуса. Я не знаю, было ли это из-за моего вмешательства или просто потому, что такие вещи выше моего понимания. Такие вещи, как счастье, такие вещи, как любовь. Элиза больше всего на свете хотела бы изменить это. Как твои занятия, маленькая звезда? Твой двор? Самое меньшее, что ты, наверное, можешь сделать, это держаться подальше от неприятностей Твой, Том Р. S передай Йормуганду (перестань называть его Йорми, он василиск, ради Мерлина) мои наилучшие пожелания   И если быть честной с Томом, она старалась держаться подальше от неприятностей. Просто у беды были самые ужасные способы не только найти ее, но и пригласить к себе на чай. Как Сириус Блэк, в очередной раз ворвавшийся в Хогвартс.