abruptness

Пузырёк с таблетками остаётся спрятанным в сумке, когда Хосок возвращается домой. Он цепляет её на вешалку к другим своим сумочкам, снимает джинсовку, поочерёдно наступает на пятки кроссовок, стаскивая их и слегка подпинывая, чтобы ровно стояли на обувном коврике. В квартире так же душно, как и на улице, так что Хосок включает кондиционер и устало разваливается на диване в гостинной. Очевидно, он не собирается оставлять… это. Но за то время, пока он добирался домой из клиники, Хосок в полной мере осознал: чтобы избавиться от этого, ему придётся истекать кровью какое-то время. И, будучи полностью честным, ему страшно. Во-первых, от самого факта — даже звучит это жутко. Во-вторых, Хосок в какой-то степени… боится крови. Конечно, перспектива измываться над своим телом беременностью куда более пугающая. И всё же мысль о том, что ему придётся сознательно нанести себе какой-никакой вред и причинить самому себе боль, — в благих целях, конечно, но убедить в этом свою пугливую натуру оказывается не так-то просто, — объективно не слишком привлекательная. В любом случае, время ещё есть. «Медикаментозный аборт проводится до двенадцатой недели, ты на шестой», — звучит в голове спокойный голос Сунхо. У него нет шести недель, — да и не нужны они ему, — зато есть две: до следующего назначенного приёма. Не то чтобы он собирается тянуть все две недели, конечно. Хватит и пары дней: просто чтобы настроиться. Хосок забывает об этом до вечера. Не только о том, что ему надо бы «настроиться», но и обо всей ситуации в целом. Удивительно, как то, что не давало ему покоя все последние сутки, вдруг начисто вылетело из головы. Он переодевается в домашнее, моет посуду, что осталась с завтрака, и принимается за работу: у него целый документ текста, требующий редактуры. В такое время Хосок, как и обычно, один дома: Намджун не может себе позволить второй выходной подряд, а Тэхёна, хоть тот и может и очень порывался и сегодня не пойти на работу, Хосок убедил, что справится со всеми насущными делами сам. Поэтому и в клинику он ездил один, и в квартире по возвращению тихо и спокойно. Кондиционер исправно работает, кресло за его рабочим местом в гостинной мягкое и удобное, рядом стоит охлаждённая бутылка сладкой газировки. Хосок с головой уходит в работу, отвлекаясь лишь на лёгкие перекусы и туалет, поэтому даже не замечает, что его парни возвращаются домой чуть позже, чем обычно. Да ещё и вместе — такое вообще очень редко случается, учитывая их постоянные внеплановые задержки или, в случае с Тэхёном, наоборот, улизывание с работы раньше положенного. Когда пищит дверной замок, Хосок бросает взгляд на время в правом нижнем углу монитора и с удивлением понимает, что уже за восемь вечера. Он успевает сохранить документ, снять очки для компьютера и потянуться, разминая затёкшие мышцы, пока его парни о чём-то переговариваются в прихожей. Потом раздаются шаги и из-за угла выглядывает тэхёнова голова. — Привет, — говорит он, слегка улыбаясь, — мы дома. Ты уже ужинал? И, не успевает Хосок ответить, как над головой Тэхёна появляется намджунова: — Мы взяли чачжанмён, — и гордо демонстрирует несколько пакетов с едой на вынос. А после давит глуповатую, но очаровательную улыбку: — Привет. Хосок тихонько смеётся и гонит их мыть руки и переодеваться, а сам забирает пакеты с лапшой и накрывает на низкий стол. — Как прошёл день? — интересуется Намджун, после того, как они с Тэхёном возвращаются и последний, поцеловав Хосока в макушку, садиться рядом с омегой. Намджун занимает место напротив них и с нетерпением хватается за палочки. — Хорошо, — Хосок, ранее не замечавший, насколько он проголодался, тоже с энтузиазмом пробует первый гарнир. — Я почти закончил редактировать текст. Нужно будет съездить в издательство в ближайшие дни, кажется, шеф говорил что-то про очередное собрание, — жуя, закатывает он глаза. — А как ваш день? — Мы встретились после работы, — как-то неуверенно начинает Тэхён, бросая на Намджуна взгляды. Хосок подбирает палочками кимчи и понятливо мычит. Точно, думает он, они ведь вернулись вместе. — Нам нужно было… поговорить. — Обсудить? — несмело предлагает Намджун, переставая есть. Хосок коротко на него смотрит, прежде чем вновь вернуть внимание лапше в своей тарелке. — Обсудить, — соглашается Тэхён. — Кое-что. И, в общем… Мы поговорили… — Обсудили, — снова встревает Намджун. — Обсудили, — кивает Тэхён, — и поговорили. И пришли к выводу, точнее, ну, решили… — Не то чтобы решили, просто подумали… Будучи неожиданно очень голодным, Хосок даже не обращает особого внимания на бормотание своих парней. Интересно, где они взяли еду: он давно не ел такого вкусного чачжанмёна. Быстрого взгляда на лежащие неподалёку пакеты хватает, чтобы понять — нет, это привычный ресторанчик, где они не один раз заказывали лапшу. Он задумывается, изменилось ли что-то в рецептуре, может, какой-то новый соус или приправа. — …просто мы бы хотели, чтобы ты знал: если ты решишь его оставить — мы тебя поддержим. Этот обрывок фразы — последнее перед наступившей вдруг тишиной. Хосок продолжает жевать, жалея, что прослушал большую часть сбивчивого тэхёнового рассказа с комментариями Намджуна, ведь теперь он не понимает, о чём речь и должен ли он что-то ответить. Что оставить? Он ничего не… Хосок резко замирает, благо, хоть лапшой не давится. Точно. Это. Он хмурится, осторожно проглатывает еду и поворачивается к Тэхёну. — В смысле? Альфа хлопает глазами. Хосок видит, насколько он волнуется и как сильно ему некомфортно. — В прямом? — неуверенно тянет Тэхён, а потом, сжимая одну ладонь в кулак, а вторую кладя на хосокову коленку, уже более твёрдо поясняет: — Мы не будем против, если ты захочешь оставить ребёнка. Тишина длится где-то секунды три, прежде чем из Хосока вырывается громкий, немного истерический смех. В глазах выступают слёзы, и он даже откладывает палочки, не в силах остановить хохот. Альфы в замешательстве переглядываются между собой, но ничего не говорят, пока Хосок постепенно успокаивается. — Ты шутишь, правда? — утирая слезинки, всё ещё через глупые смешки уточняет он. Смотрит на Намджуна: — Джуни, он же шутит? Тот явно смущён и не уверен, что стоит ответить. — Нет, — наконец, почёсывая затылок, произносит он. Хосок не понимает. — Я не понимаю, — признаётся. — Вы что, хотите, чтобы я оставил это? — Это совсем не то, что я сказал, — хмурится Тэхён. — Ты сказал, что вы будете не против, если я это оставлю. — Я сказал, что если ты захочешь его оставить, то мы тебя поддержим. Это какая-то очень, очень глупая и совсем не смешная шутка. Вот только Тэхён абсолютно серьёзен. У него есть привычка говорить самые абсурдные и уморительные вещи с непроницаемым лицом, но это явно не подходящая для этого ситуация. Намджун тоже не проявляет никаких признаков веселья. Либо они весь день в тайне от Хосока практиковали свои актёрские навыки и придумывали весь этот сценарий, чтобы его разыграть, либо это самая бессмысленная и идиотская ересь, что слышал Хосок за всю свою жизнь. — Окей, — неверяще усмехаясь, соглашается Хосок. — И ты тоже? — обращается он к Намджуну. — А что случилось с «я не готов быть отцом»? Потому что в какой-то степени он может поверить Тэхёну, который в самом начале их отношений говорил что-то о том, что дети милые, и на праздниках не прочь поиграть с отпрысками своих кузенов, бегая за пищащими детьми с широченной улыбкой. Но Намджун? Тот самый Намджун, который с самого первого дня их знакомства жаловался на то, какие дети утомляющие? Тот самый Намджун, который неустанно возмущается насчёт старшего поколения, что давит на молодых людей и торопит побыстрее «внести вклад в общество» и повысить рождаемость в стране? Тот самый Намджун, который на любой вопрос касательно детей всегда отвечает, что лучше задержится на работе на три часа, чем сменит один подгузник? Тот самый Намджун, который был только рад узнать, что Хосок — чайлд-фри? — Я и не готов, — поджимает губы Намджун, но прежде, чем Хосок успевает начать возмущаться его нелогичности, продолжает: — Но, Хоба, моя неготовность не должна ограничивать тебя в выборе. Я не хочу, чтобы из-за нас ты думал, будто должен делать аборт. Это всё-таки твоё решение, и мы с Тэхёном хотим, чтобы ты смело поступал, как хочешь ты сам, и не ограничивал себя в вариантах только из-за нас. Потому что мы тебя любим и желаем лишь, чтобы ты был счастлив. Мы поддержим тебя, если ты сделаешь аборт, и мы поддержим тебя, если ты решишь его не делать. Хосок тупо пялится на него, и Намджун совсем смущается, краснеет щеками, и, отводя взгляд, пожимает плечами: — Во втором случае, я приложу все силы, чтобы через… полгода?.. быть готовым. Возможно, с чужой перспективы намджуновы слова могли показаться трогательными и милыми. Вот только Хосока это всё злит. То, что ради случайного сгустка клеток его бойфренд готов поступиться своими принципами. А ещё он чувствует это: давление. И Тэхён, и Намджун это отрицают, говорят, что это ради него. Но надоедливый голосок в его голове твердит: они же альфы, конечно, они взбудоражены тем фактом, что смогли оплодотворить свою омегу. Хосока разве что не передёргивает от этой мысли. — Приму к сведению, — в конце концов сквозь стиснутые зубы выдавливает он, показательно равнодушно возвращаясь к еде. Несколько минут тишина разбавляется лишь звуком постукивающих палочек и жевания: Тэхён с Намджуном после короткой заминки тоже продолжают ужинать. И, только стоит Хосоку подумать, что с этой темой хотя бы на сегодняшний вечер покончено и он может расслабиться и в спокойствии покушать, как вдруг Намджун, прочистив горло, вновь подаёт голос: — Как прошёл твой… визит к врачу? С другой стороны, вопрос вполне справедливый: им, должно быть, интересно узнать все подробности. Просто Хосок не хочет об этом говорить. Он хочет, чтобы всего этого вообще не было. Чтобы ему не приходилось ездить в клинику и слышать злополучное «я вижу плод», а потом сидеть здесь, выслушивая всякие глупости о чужой готовности и отвечая на дурацкие вопросы. — Нормально, — всё-таки отвечает Хосок. Плоско, холодно, незаинтересованно, в слабой надежде избежать дальнейшего развития темы. — Так там… — несмелый кивок куда-то ниже хосоковой грудины, туда, на что обзор Намджуну закрывает столешница, — есть?.. Хосок прерывает его скривленной линией рта и резким стуком отложенных рядом с тарелкой палочек. Он не хочет слышать эти слова. — Да, — просто, быстро отвечает он. Со следующей своей репликой он слегка медлит, но всё же произносит: — Нужно будет прийти на приём через две недели. — Снова прийти? — удивляется притихший до этого Тэхён. — Это чтобы… сделать… — Аборт, да. Он не знает, почему врёт. Почему отвечает именно так. Почему не упоминает таблетки, лежащие в его сумке, которые он может принять хоть прямо сейчас, избавляясь от всей этой ситуации и забывая о ней на ближайшую вечность. Может, его парни спросят, почему он до сих пор не принял таблетки. Может, будут расспрашивать, реально ли вообще сделать аборт вот так просто — без операции. Может, они удивятся и переглянутся. Может, ничего не скажут. Хосоку просто не хочется узнавать, что будет. Не хочется отвечать на вопросы или игнорировать недоумённые взгляды. Так просто легче. Да и вообще, не то чтобы он действительно соврал: в любом случае через две недели… этого внутри него уже не будет.