Герой, которого все заслужили

Надежды добраться до ближайшего населённого пункта засветло не оправдались, и Люсьен, зябко кутаясь в робу служителей Мифического Рассвета, устроился между двух больших валунов на берегу озера Румаре. Сверкнул последний солнечный луч, отражённый от шпиля Башни Белого Золота, и самое сердце Сиродила окутало бархатистой вуалью сумерек. Где-то далеко кричали чайки, размытыми тенями скользя над водной гладью, волны лениво наползали на берег, шурша мелкой галькой и золотистым песком, стрекотали сверчки. Люсьен удобнее зажал в руке один из кинжалов, привалился боком к нагретому за день камню и умиротворённо закрыл глаза. День выдался воистину безумным: кому расскажи, так скажут, что надо меньше пить или лучше есть перед тем, как пить так много, а то и вообще решат, что сам Шеогорат его разума коснулся. Это же надо такое представить, ему, Спикеру Тёмного Братства сам Уриэль Септим отдал Амулет Королей, чтобы тот нашёл его последнего сына и спас Империю, спас Сиродил. Действительно, смахивает на бред. Если бы не Амулет, спрятанный в холщовом мешочке, висящем на груди и наскоро сделанном из подручных материалов, Люсьен бы решил, что всё это ему привиделось. Он со всем разберётся, но позже, когда доберётся до Убежища, как следует отдохнёт и придёт в себя. Интересно, что скажет Винсент, когда узнает об этом безумном приключении? Глаза устало закрывались, но сон всё не шёл. Что-то беспокоило Лашанса, не позволяло полностью расслабиться, забыться и задремать. Казалось, что кто-то подбирается к нему, кто-то враждебный. Что кто-то следит за ним, только и ожидая, пока он покорится усталости и потеряет бдительность. Нет. Он не может спать, когда рядом находятся враги! Устало вздохнув, Люсьен выбрался из уютного укрытия в тёплых валунах и побрёл вдоль береговой линии, стараясь не наступать босыми ногами на острые ракушки. Хорош же он был сейчас: в лохмотьях, закутанный в чужую алую робу, босой, грязный, с растрепавшимися волосами… Спать хотелось почти невыносимо, виски сдавливало, в глаза словно песка насыпали, но стоило ему остановиться, устроиться удобнее на короткий ночлег, как снова мерещился чужой злобный взгляд, и Люсьен опять поднимался, бесцельно бредя по каменистому берегу. Постукивание и пощёлкивание он услышал задолго до того, как увидел самого грязекраба, со скоростью смертельно раненной улитки идущего к нему навстречу. Маленькие крабьи глазки, казалось, горели неподдельной ненавистью. Люсьен хмыкнул и выбрал камень побольше, с силой опуская его на жёсткий панцирь: клешни грязекраба ещё несколько раз щёлкнули напоследок и замерли. И вот только теперь Лашанс ощутил подлинное чувство свободы: никто больше не помешает ему заснуть, никаких врагов нет поблизости. Он облокотился на прибитый к берегу ствол дерева, отполированный ветрами и волнами, плотнее завернулся в алую ткань и задремал. Через полчаса его разбудило чувство непонятной тревоги. Никто не может спать, когда рядом находятся враги: в нескольких сотнях метров от Лашанса в поисках еды бродила тощая костлявая крыса.