Феникс

      У Мурены имелся целый ворох странностей и не всегда человеческих привычек, но Леон быстро научился считать их особенностями. И ему нравилось даже, когда тот, скользя кончиком языка над яремной веной прихватывает кожу зубами, еще немного — и вонзит клыки. Или усевшись у ног, смотрит на него снизу и улыбается предельно загадочно, и не ясно, что у него на уме в такие моменты. Однако перемены в настроениях своего личного шута, любовника и самого верного друга он угадывать мог, потому быстро сообразил: что-то не так, когда Мурена начал просыпаться посреди ночи и долго смотреть в пустоту. Леон ни о чем не спрашивал, пока тот однажды не встал с постели и принялся, думая, что любовник спит, доставать из-за зеркала трюмо заначку. Учитывая, что травку Мурена жаловал только либо от большого кайфа, либо от большого потрясения, стоило начинать беспокоиться. Некромагическая дурь была улетная, Леон это помнил еще с того первого и последнего раза, когда ее попробовал, но это никак не оправдывало ее частое употребление.       — Что случилось? — спросил Леон, садясь в кровати. — Может, пора рассказать и мне?       Мурена, как застуканный за воровством яблок мальчишка, покосился на него с досадой:       — Я, похоже, совсем старею. Разучился делать что-то без шума.       В комнате было тихо, только Кори грызла что-то в гардеробной, и Леон смог уловить его едва слышный вздох.       — Ты меня не разбудил, я и так не спал. Так что случилось? Или мне выпытывать у тебя?       — Смотря какими способами, радость моя, — ответил Мурена устало. — Не думаю, что это необходимо, впрочем… Мне снятся мертвые. Пытаются сказать что-то, но я не слышу — слишком далеко я от мира душ, слишком врос в этот. Слишком… связан с тобой.       — Они пытаются предупредить тебя о чем-то?       — Мне кажется, что да.       — Тогда нужно найти способ, как…       — Способ мне известен. Но убивать ради этого я не стану и разорять свежие могилы — тоже. Правда, есть альтернативный, но я не хочу им пользоваться.       Леон, подобравшись к нему, сел рядом и положил руку на голое бедро. Мурена улыбнулся уголком рта:       — Только не делай такие глаза.       — Вдруг там что-то важное? — спросил Леон. — Что нужно достать?       — Жизнь уходит вместе с кровью. Если успеть поймать ее в момент отделения от тела, то можно выстроить хрупкий мостик на тот берег. Если ты готов пожертвовать ее малой частью, то я могу попробовать.       Леон быстро, боясь передумать, кивнул. Если Мурене станет легче и мертвые прекратят его донимать — значит, можно и рискнуть. И хотя он ждал чего-то ужасного, шут лишь взял его за руку, провел ногтем по ладони, вспарывая кожу, а затем, широко лизнув порез, закрыл глаза. Кори перестала грызть неизвестную ерунду, в комнате стало ощутимо холоднее, а пламя в камине словно схлопнулось в себя и осело, расползлось по углям темными отблесками, тени удлинились и потянулись к огню щупальцами. Леон смотрел, как под глазами Мурены прорисовываются синим сосуды, и на белом лице они казались трещинами на стекле — их хотелось коснуться. Он протянул вторую, не сжатую будто в тисках руку, и дотронулся кончиками пальцев до щеки. В этот момент Мурена распахнул глаза — непроницаемо черные, которые постепенно начали светлеть.       — Ты чего разорался? — заметил Мурена, опуская взгляд на глубокую, но уже сухую бороздку, оставленную своим ногтем. — Я уже посмотрел, кто это был. И не такой уж он мертвый, как я считал.       — В смысле? Зомби? — обуздывая свое колотящееся сердце, произнес Леон.       — Зомби? Не знаю, кто это. Нет, просто родственница. Такая симпатяжка, ты не поверишь, но я все равно красивее… Соберусь с мыслями и расскажу тебе в подробностях. Ты дрожишь? Испугался, радость моя?       — С чего бы! — фыркнул Леон, но Мурену уже было не остановить:       — Иди ко мне, сейчас утешу. Но сначала сказка про зайчика, который любил шалости.       И хотя Леон понимал, что Мурена заговаривает ему зубы, чтобы не задавал лишних вопросов, на которые пока был не готов ответить, он все равно слушал очередную похабщину с удовольствием, узнавая недавно рассказанную им самим историю в детской: — Зайку бросила хозяйка — Под дождем остался зайка. Со скамейки слезть не мог, Весь до ниточки промок. Зайке класть на ту хозяйку — Расстегнет штанишки зайка. Чтоб елозить лапками, Под всхлипыванья сладкие. Зайка дрочит под дождем, А потом с котом — вдвоем. Зайка мокрый и косой, Котик рыжий и босой.       — Что за намеки? — выныривая из тяжких дум, поинтересовался Леон.       — Ты же рыжий у меня, — зевнул Мурена — обычный, живой, теплый и человечный. — А главный намек-то понял?       — И дурак бы понял, — ответил Леон, ворча только для профилактики. Он и сам любил эти альковные игры. До утра оставалось много времени, и он знал, чем можно заняться и без напоминаний.       Портовый городок жил своей жизнью и ночью — приходили корабли, выгружали улов, орали торговцы в кварталах, превращенных в один большой рынок; ветром, пахнущим солью, рыбой и водорослями, приносило скрип мачт и свист, ругань, хохот матросов и лошадиное ржание с улиц. Холодный влажный воздух бодрил как ледяная ванна с утра. Йоло, которому пришлось спать вместе с Илари, потому что, как тот пояснил, с нетрезвым рыжим в одной комнате находиться было невозможно, проснулся до рассвета. Он успел привести себя в порядок и позавтракать, прежде чем вниз, в харчевню, выполз сам рыжий, взял кружку куриного бульона и сел к нему.       — Что ж так погано-то, — вздохнул он, и Йоло пожал плечами, подняв руку и щелкнув себя по горлу. — Да знаю я, дерьмовое у них пойло…       Чуть позже к завтраку спустились Илари со жрецом. Цийопий охал, придерживаясь за спину, и рыжий сказал:       — Команда мечты! Один немой, второй развалина, третий долбится под хвост — идеально!       — У нас светское государство, — поджал губы Илари. — Долбиться под хвост не запрещено законом.       Препирались они постоянно, стоило им приблизиться друг к другу, и Йоло с Цийопием, посредством записок, поспорили, когда они переспят. Цийопий ставил на первую неделю морского путешествия, Йоло — на вторую, но никто из них не сомневался, что это произойдет. Пока искали корабль, Илари с рыжим успели разругаться в пух и перья по одному им известному поводу, но оба умолкли, увидев стоящую у трапа фигуру.       — Добро пожаловать, — улыбнулась Сфирена, приветливо растягивая губы.       Йоло снова поймал на себе ее взгляд и отвернулся, рассматривая деревянную фигуру на носу корабля — раскинувшую руки нагую девицу. Но, даже стоя спиной, он чувствовал заинтересованность магички, ее энергетику, исходящую тугими волнами и проникающую под кожу. Точно его, раздетого, положили на стол и ощупывают со всех сторон. И не сказать, что это было неприятно, скорее — любопытно.       Команда корабля, продолжая заниматься своими делами — складывая рыболовные снасти, проверяя паруса, драя доски — косилась на них, пока они шли по палубе, и вот их взгляды были не столь дружелюбны.       — Не любят чужаков, — пояснила Сфирена. — Но привыкнут. Нам не один день быть вместе. Вес покажет вам каюты. А тебе я покажу сама, — добавила, поворачиваясь к Йоло.       Вес, здоровый мужик, заросший бородой по самые глаза, увел основную часть их маленькой группы в хвостовую часть корабля, и туда же Сфирена повела Йоло, но почему-то в обход. Когда они спустились в маленькую, но довольно уютную комнатку с узкой кроватью и столиком, приколоченными к полу, она сразу спросила:       — Я потрогаю тебя?       Йоло закатил глаза, но не стал отдергивать руку, когда она, удерживая его ладонь в своей, провела ногтем по запястью, погладила кончиками пальцев кожу между голубыми венками:       — Такая тонкая. Как я и думала.       Вопреки ожиданиям рыбой от нее не пахло, только морем и содой — от выстиранной рубашки.       — Если возникнут вопросы, обращайся сразу ко мне, — сказала она, погладив напоследок запястье в том месте, где оно было спрятано манжетом, добравшись длинными пальцами. Она ушла, а Йоло, потрогав это место, задумчиво глянул на дверь.       Только когда корабль покинул порт, Илари вспомнил, что его раньше укачивало в машине. Только ощущение, что тошнота подкатывает к самому затылку и глаза готовы выпрыгнуть прямо в руки, усилилось в сотни раз. Начиналось все с постоянного зевания, от которого почти раздирало рот и вывихивало челюсть, потом стала подкатывать слюна, потом его скрутило в позу эмбриона. Он успел сложить вещи и переодеться, прежде чем его прошибло холодным потом и приклеило к кровати. Цийопий с Йоло в это время помогали на кухне, рыжий шатался по палубе, знакомясь с командой, которая, судя по доносящемуся иногда сверху ржанию, быстро поладила с ним, а Илари так и лежал с ощущением, что еще одна волна — и он точно помрет.       Оставленный на столе футляр с флейтой при каждом мерном покачивании швыряло из стороны в сторону, и Илари не мог найти сил подняться и убрать его на более устойчивую поверхность. Однако очередной приступ тошноты подбросил его на ноги, Илари вмиг оказался наверху и перегнулся через борт. Выворачивало его долго и мучительно.       — Господи, — пробормотал он, вытирая мокрый нос и выступившие слезы. — Надеюсь, скоро пройдет.       — Не хочу тебя огорчать, — произнес, появляясь рядом, очередной бородач. — Но это морская болезнь. Меньше чем через три дня с кровати не встанешь.       Илари застонал и снова перегнулся через борт, грозя свалиться в волны. Город давно исчез за горизонтом, солнце ползло по небосводу к верхушке, чайки, провожающие корабль, орали сегодня особенно громко — так ему казалось, пока он, придерживаясь всего, что попадалось под руки, включая снующих туда-сюда матросов, добирался до своей каюты. На входе в нее все же не удержался на ногах, и его успел подхватить спустившийся следом рыжий.       — Спокойно! — сказал, прижимая его к себе.       Рыжий стоял твердо, расставив ноги, будто врос в крепкие темные доски пола, он был такой горячий и уверенный, что Илари повис на нем с небывалым облегчением. Уткнувшись носом ему в шею, рыжий почему-то продолжал стоять.       — Я подыхаю, брось меня, — проговорил Илари на полувыдохах. — Завещаю тебе свою флейту.       — На кой мне твоя дудка? — фыркнул рыжий вполне дружелюбно, дождался, когда пол сделается горизонтальным, и шагнул внутрь, усаживая Илари на кровать.       — У меня ничего больше нет. Спасибо за помощь, натурой не дам.       — А я и не возьму.       — А я б и не дал.       Рыжий посмотрел на него с искренним сочувствием, точно бледно-зеленое лицо Илари и его припухшие глаза могли его разжалобить.       — Я за ведром, — сказал он, направляясь к выходу.       — Зачем? — спросил Илари.       — Чтоб ты не таскался наверх. Свалишься еще в воду, и по твоей вине проебем мир.       Илари упал головой на подушку. Три дня. Нужно было пережить три дня.