Феникс

      К котятам Толстушка подпускала только Йоланди, чего и следовало ожидать, ведь тот носился с ней днями и ночами, меняя воду в поилке и проверяя, не дует ли из щелей оранжереи, где сейчас, в зиму, все растения спали, кроме розовых кустов особого, заморского сорта, что цвели в морозы маленькими белыми бутонами. Все новорожденные были светло-песочного цвета, и только один, самец, оттенок шкуры имел насыщенно-апельсиновый.       — Я даже знаю, кому его потом отдать, — хмыкнул Йоланди.       Из книг они выяснили, что от сиськи мамаша отлучит их через месяц или около того, и уже подумывали, кому раздать потомство: один, конечно, отправится на воспитание к Брину, еще один, рыжий — сыну покойного Асха, а десяток других Марс намеревался пристроить с помощью Мурены, который умел если не все, то многое из того, что могло когда-либо пригодиться.       Марс, сидя в кровати с книгами по ведению хозяйства, дождался, пока Йоланди заберется под одеяло, задул свечу, — специальную, некромагическую, которую приволок Брин и которая никогда не таяла, — повернулся на бок и с наслаждением коснулся носом волос у лба Йоланди. Пахло от него теперь так же, как от кошачьего выводка — шерстью и молоком.       — Там еще один совсем светлый, почти белый, мальчик, — сказал тот, и дыхание Марс ощутил кожей на шее.       — Здорово, — произнес Марс, притягивая его ближе за бедро.       — И черный кончик хвоста.       — Очень здорово.       — Давай…       — Ло.       — Давай оставим его? — Йоланди выпутался из его рук и уставился в упор. — Давай? Я сам за ним буду убирать. И…       — И через год Толстушка родит еще столько же.       — Мы его стерилизуем. Так ты сказал, это называется? Ну… Зай, — сказал Йоланди, и мозг Марса превратился в желе, ведь уменьшительно-ласкательные Ло никогда не употреблял. Никогда. — Пожалуйста. Давай оставим?       Марс, проворчав: «хорошо-хорошо», подставил губы под поцелуй, но Ло, дернув одеяло и накрыв их обоих с головой, подмял его под себя и стиснул до хруста костей.       — Да не за что! — прохрипел он, и Йоланди, прижавшись губами к уху, сказал, что другого он и не ждал.

***

      Стены кренились то вправо, то влево с примерной периодичностью раз в пять секунд. Бывалые морские волки пояснили, что все пройдет так же резко, как началось, и нужно как можно больше спать. Потом волны будут убаюкивать, как покачивание колыбели, и со временем он перестанет вообще это замечать. Впрочем, ему только и хотелось, что спать.       — Ты живой? — перед глазами пронеслось что-то белое. — Слышь, дудочник, моргни, если совсем не подох.       Илари моргнул, хотя даже для этого пришлось приложить усилие — из тела будто выкачали всю энергию.       — Выглядишь паршиво, как медуза на песке. Ты ел сегодня?       Илари помотал головой.       — Вот ты хрен моржовый. Уже ужинать пора, а ты и не завтракал.       Голос казался ему знакомым, но лень было вспоминать, кому он принадлежит. Пока обладатель голоса отсутствовал, его сомкнутые веки изучающе ощупали маленькие подушечки, а затем нечто мягкое и круглое наползло ему на лицо и уселось на лбу.       — О, вы так добры! — произнес Илари, не отдавая себе отчета в том, что за бред он несет. — Могу я попросить вас об одолжении переместиться немного ниже, чтоб свет не беспокоил меня. О, спасибо, вы само очарование.       Круглое и мягкое сидело спокойно, не шевелясь, пока не явился кто-то и не возмутился:       — Китцу, маленький ты мудак! У этого придурка и так жар, а ты сел жопой ему на лицо!       Круглое и мягкое тут же исчезло, Илари потрогали за плечо и подсунули под спину подушку, приподнимая. Губ коснулась ложка.       — Никогда не думал, что скажу это мужику, но… Открой рот.       — Что ты дела…мгхлм…       — Глотай. Это бульон из рыбы. Только что приготовили.       Илари находился в состоянии, когда даже мысли спорить с кем-то не возникало, и горячее варево глотал, не чувствуя запаха и вкуса. На это у него ушли последние силы, и когда подушку вытащили, мгновенно уснул. Вроде бы, это повторялось еще несколько раз, пока он не пришел в сознание и не ощутил себя вполне сносно. Голова болела, тело ломило, но его уже не выворачивало наизнанку. Рука лежала на чем-то теплом, и в целом было так хорошо, что просыпаться и не хотелось. Он давно не чувствовал себя настолько уютно, и проведя рукой вниз, понял, что касается горячей кожи. И пахло так возбуждающе и пряно — мужиком, что захотелось зевнуть и потянуться всем телом, но вместо этого он погладил ладонью кожу на стыке с поясом штанов и придвинулся. Ему вдруг, еще не отошедшему от болезни, четко представилось, что лежит он в постели со своим бывшим у себя дома, и что оба они проснулись после секс-марафона среди ночи, и что хочется еще, хочется, чтоб его истязали нежными шлепками и покусываниями.       — Энжи, пожалуйста, трахни меня.       Кто-то, лежащий рядом, задержал дыхание, а потом спросил:       — Энжи?       Илари распахнул глаза и уставился на рыжего, который, забравшись к нему прямо в сапогах на постель, смотрел в ответ странным взглядом, в котором сквозило и любопытство, и издевка.       — Мой бывший, — проворчал Илари, вновь закрывая глаза. — Давно ты тут?       — Часа два. А так заходил к тебе все четыре дня, что ты был на одном интеллектуальном уровне с медузой.       — Это ты меня кормил?       — Не только. Я еще тебе компрессы лепил на лоб и ведро с блевотой выносил. А ты все просил позаботиться о своей дудке. О той, что на столе.       — Я понял. Спасибо.       — Ты не хочешь убрать руку?       Илари погладил пальцами дорожку волосков под пупком, и рыжий снова задержал дыхание.       — Похоже, ты уже выздоровел, и я пойду, — прислушался к шуму наверху и добавил: — Точно пойду. Там кто-то орет.       — И я пойду, — сказал Илари, приподнимаясь, но рыжий надавил на плечо, заставляя лечь обратно:       — Ты остаешься тут. Китцу — охранять.       Рыжий исчез, хлопнув дверью, а на стол перед кроватью взобрался паук, больше похожий на плюшевую игрушку из супермаркета, чем на живое существо — предельно не страшный и даже милый. Однако стоило Илари вновь привстать, как он недвусмысленно тронул лапкой лежащий на столе нож.       — Я никуда и не собирался, знаете ли, — сказал Илари, укладываясь поудобней.       Дед всегда говорил: если кому-то плохо и он слабее тебя, то удел сильного — помогать таким в несчастье. Потому что сила — это даже не умение размахивать мечом или попадать в беличий глаз с сотни метров стрелой, это как раз таки способность поддержать в трудную минуту. Особенно таких задохликов, как Илари, который, то ли позеленев, то ли поголубев до цвета морской волны, свалился с ног. Команда чинила сети перед ловлей, Сфирена не отходила ни на шаг от предмета своего внезапного обожания в виде хмурого альбиноса, Цийопий заглянул пару раз, проведал болящего и засел в каюте над книгами с предсказаниями. По сути, за дудочником следить было некому, и Феникс взвалил на себя обязанности по уходу за ним. Пихая ему ложку в рот, Феникс осознал вдруг, что это совсем не в тягость. Даже забавно было слушать время от времени бубнеж про какие-то чудные приспособления, названий которых он прежде не слышал, а особенно про то, какие шикарные у него, Феникса, волосы.       — Как у бурбуля, — в перерывах между глотками бульона с закрытыми глазами, — видимо, так ему было легче — сказал Илари.       — У кого? — фыркнул Феникс, решив, что он подавился.       — Африканский бурбуль. Порода собаки. Рыжая. Красивая. Ярко выражено… — Илари замолчал на долгую минуту, и Феникс успел подумать, что он уснул. — Выражено стремление к доминированию.       — Великолепно! — произнес Феникс. — С псиной меня еще не сравнивали.       Большую часть дня дудочник действительно спал, свернувшись калачиком, лишь иногда поднимался отлить, и его приходилось вести до гальюна, поскольку ведро он использовать не хотел ни в какую.       Фениксу было скучно на корабле без его бубнежа, потому что обычно Илари возмущался по любому поводу, и сейчас стало в разы тише и унылее. К тому же, на палубе во время качки появляться не хотелось, как и получать солеными ледяными брызгами в лицо, и Феникс все эти дни просидел с телом дудочника, которое иногда подавало признаки жизни: сопело, звякало ведром, — тогда приходилось держать спутанные темные волосы, пока его выворачивало; — нудело, что хочет умереть, и просило принести воды. Китцу за это время оплел углы и ловил мух — притворялся настоящим пауком. Феникс не готов был пока признаться в этом, но ему нравилось лежать рядом и слушать тихое сопение Илари, пока тот исследовал пальцами пуговицы на его одежде. Это происходило и накануне, но в этот раз Илари вдруг начал эти пуговицы расстегивать. Феникс следил с любопытством, как длинные, тонкие и прохладные пальцы скользят по его груди, чтобы замереть у самого паха, а потом дудочник выдал — хрипло и настойчиво:       — Энжи, пожалуйста, трахни меня.       Феникс решил, что будь он этим Энжи, он бы и не думал, если б его так попросили, но Энжи он пока, к счастью, не был, хотя порхание пальцев внизу живота породили в нем интерес. Захотелось спросить, а так ли нежно и аккуратно — слово-то какое! — дудочник дрочит. Себе. А если не себе?       Собственно говоря, именно от этих мыслей он и поспешил сбежать на палубу, где творилось безобразие, и случилось оно, как это ни странно, благодаря Цийопию, вышедшему подышать перед сном.       Начитавшись в тусклом свете лампы прихваченных из поместья книг, жрец поднялся на палубу, занял место в хвостовой части у бортика и принялся за дыхательные упражнения, работая животом и грудью, поводя плечами и раздувая ноздри. Благодаря дыхательной гимнастике, как рассказывалось абсолютно всем, он сохранял трезвость ума и практически не был подвержен хворям.       — Привет, красавчик!       Цийопий замер с раскинутыми руками и завертел головой.       — Я внизу, милый, посмотри вниз!       Цийопий, глянув за бортик, увидел плывущую рядом с бортом парусника девицу, нагую и пышногрудую, и стоило ей вновь открыть рот, как Цийопий, несмотря на возраст, готов был прыгнуть прямо в ее объятия.       — Иди ко мне, красавчик, иди! — переливчато звала девица, плескаясь в серебрящихся под луной волнах. — Я спою тебе, милый, о всем на свете забудешь, поцелую тебя, приласкаю…       Перекинув через бортик ногу, Цийопий пригладил торчащие на макушке клочки волос.       — Иди ко мне, милый, иди…       — Пошла вон, сучья стерва! — рявкнул вдруг бас шкипера и громадные ручищи схватили жреца за филей. — Вали на дно, обсасывай рыбьи кости!       — Козлина! — зашипела дурным голосом девица, от злости шлепнув руками по воде.       — Шлюшья шлюшка! — плюнул вниз шкипер. — А ну кыш, пока тебя кипятком не обварили и дробью не набили!       — Отпустите, я хочу к ней! — встрепенулся Цийопий, внезапно становясь сильнее в своем негодовании. — Вы не имеете права меня ограничивать!       Из рук шкипера он вырывался дикой кошкой, шипя и плюясь, пока на палубу не выбежали матросы во главе с капитаншей. Подбежал и Феникс, увидел хохочущую за бортом нечисть и спросил у Сфирены:       — Это та самая Морская дева, о которой мы слышали в порту?       — Да, они живут на дне, в остове затонувшего корабля, — сказала та, хмурясь. — Что она успела ему наплести, интересно, раз он так вопит?       — Пустите меня, ублюдки! Я хочу к ней, хочу на дно! — орал жрец.       Не помогли пощечины и даже ведро холодной воды, вылитое на голову. Потом, шлепая босыми ногами по влажным доскам, вышел Йоло в одних белых подштанниках и распахнутой рубашке, помятый и злой — вопли его явно разбудили. Посмотрел, как шкипер, цокая, трясёт жреца, жестом попросил отпустить его и подошел ближе.       — Бесполезно, малой, он свихнулся, — сказал шкипер, а Йоло, размахнувшись, влепил Цийопию такую оплеуху, что даже Феникс заморгал удивленно. Жрец, прижав к щеке ладонь, открыл рот:       — Что со мной? Что случилось?       Йоло развернулся и зашлепал в обратную сторону, а матросы, похлопывая ошеломленного Цийопия по спине и плечам, гурьбой, вместе с Фениксом, повели его в каюту.       — Только с Морскими бабами тебе лучше не трепаться больше, — сказал шкипер. — Слабый ты на мозгу. Пошли лучше к коку, винца накатим, пока наша Барракуда за молоденьким мясцом волочится. Слышь, рыжий, ты ж пьешь?       — Сегодня нет, — ответил тот, но вспомнил дудочника и его вездесущие пальцы. — Но немного можно.       Сфирена догнала Йоло у самой каюты, в темноте узкого прохода, где тот, заметив ее, развернулся и встал у стены. Разговаривать с мужиками она никогда не умела, да и обычно это все только портило, поэтому сразу перешла к своей любимой части, уложив руки на его узкие — у нее и то шире — плечи, обняла лицо ладонями и лизнула в тонкие губы — от уголка к уголку. Йоло стоял мраморной статуей, холодный и недвижимый, даже когда язык сменили губы, а руки оказались на его бедрах. Сфирена считала удары его сердца — раз, два. Раз — два. И — раз-два, раз-два, раз-два… Быстрее и быстрее, пока его губы не разомкнулись, но только затем, чтобы выпустить зубы — ими он зацепил ее нижнюю губу, и боль расплескалась до грудины, вырываясь вместе со вздохом. Йоло, не торопясь, скрылся у себя в комнате, а Сфирена, проведя пальцами по подбородку, сунула их, соленые от крови, в рот. Напрасно Йоло это сделал — теперь она хотела его еще больше.       Уложив Цийопия, вымотанного переживаниями и успокоенного затем горячим вином с травами, спать, Феникс посидел с командой, выпил стаканчик того же, что всунули и жрецу, потрепался о том о сем, и двинул к себе, но вспомнил, что оставил своего фамильяра у Илари. На последней ступеньке лесенки он услышал ее — мелодию, которая точно обволокла его со всех сторон, как хлопковый пух, мягко и невесомо, и он, усевшись на ступеньку, слушал ее, как откровение. Каждая новая музыка, производимая флейтой Илари, почему-то оказывала на него неизгладимое впечатление, проникая куда-то во внутрь, в душу и дальше, затрагивая то, о чем он не думал никогда.       — Вива ла вида, друг мой, — произнес в каюте, вероятно, пауку, Илари, отнимая флейту от губ. — Дэвид Гаррет. Видел бы ты, как он исполняет ее на скрипке!       Об этом Дэвиде дудочник говорил с восхищенным придыханием, поэтому Феникс, открыв дверь, посмотрел на Илари с укоризной:       — С ним ты тоже ебался?       — С кем? — спросил Илари, все еще бледный, но вполне живой. — С Гарретом? Нет, но я бы был счастлив сделать это с ним, он такой… Поверь, ты бы ему тоже дал!       — В мурло? И не сомневайся!       — Он талантливейший скрипач, потрясающий мужчина!       Феникс, подставив Китцу руку, чтоб он на нее влез, фыркнул:       — Конечно, это повод нагнуться. Еще раз услышу, что играешь это — засуну тебе дудку сам знаешь куда.       — Буду ждать с нетерпением.       Закрыв за собой дверь, Феникс постоял, прислушиваясь, убедился, что Илари заиграл что-то иное — более нежное, вернулся к лестнице и опять сел на ступеньку.