Феникс

      Спустя день пути от острова с удовлетворенными женщинами корабль попал в затяжной мелкий и противный дождь. Из-за него на палубу было не выйти и все бродили такие же смурные и недовольные. Цийопий, улыбаясь иногда своим мыслям, часами строчил в своей каюте самопишущим пером в ежедневнике — видать, записывал впечатления после своей первой и последней в жизни групповушки с туземками. Матросы хмыкали одобрительно каждый раз, когда замечали его, наслушавшись россказней шкипера. Илари с рыжим тоже сидели по каютам, и Сфирена предположила, что это начало зарождающейся страсти, ведь опыт говорил, что страсть гораздо быстрее может родиться между кошкой и собакой, чем между двумя рыбами. В ее случае все представлялось немного сложнее, ведь чудесный фарфоровый кролик после прогулки на пляже, во время которой Сфирена постаралась создать иллюзию безопасности, хоть и перестал напрягаться при каждом ее слове, но и дружелюбнее не стал. А она не одну ночь провела без сна, вспоминая на вкус его кожу между чудесных фарфоровых пальчиков.       В эту дождливую ночь вахту нес сам шкипер, и опасаться, что что-то произойдет в отсутствие на палубе капитана, не стоило. Можно было остаться наедине со своими переживаниями и фантазиями, но самая прекрасная фантазия находилась так близко, что уснуть Сфирена так и не смогла. Накинула рубашку, затворила за собой дверь и прокралась к Йоло. Тот не ответил на стук, и она, решив, что он спит, опустила руку. Однако что-то держало ее здесь, и она легко перестроила слух на тонкий: сердце кролика билось неспокойно и дышал он тяжело. Сфирена толкнула дверь, увидела свернувшееся калачиком худое тельце и поняла, что точно не уйдет. Не сегодня, когда его одолевают кошмары.       — Тише, радость моя, — сказала она, опускаясь на постель рядом и проводя рукой по длинным гладким прядям. — Тише, я с тобой. Никто тебя не потревожит, если не хочет, чтобы я отгрызла ему башку.       Кролик перестал дрожать, а она все гладила волосы, пропуская их меж пальцев, пока он не открыл глаза и не уставился на нее с любопытством. Ему было интересно, что последует дальше, и ей надо было бы уйти — так было логичнее и безопаснее, но она наклонилась и поцеловала его. И он ответил, размыкая губы — этого было вполне достаточно.       — Какой ты красивый, — произнесла она, скользя пальцами под ворот рубашки и расстегивая верхнюю пуговицу. — Просто лучшее, что могло произойти со мной.       Белая кожа нагревалась под ее руками как тонкий и невесомый алебастр, Сфирена видела в полутьме и знала, что в местах, где были ее пальцы, она становится на тон темнее. До самого вкусного, до того, что не уместилось, к ее удивлению, в ее немаленькой ладони, она добиралась, целуя по пути все впадинки, пахнущие так сладко, что можно было сойти с ума, и кролик тоже этого хотел, не отводя от нее горящих алым зрачков.       Головка налитого пульсирующей кровью члена мазнула по языку солью, Сфирена растянула губы, открывая рот шире и пряча острые клыки — хотелось ощутить еще и вкус крови, но она бы прокляла себя, если бы поранила его. Сердце его билось ровно до момента, пока она не приласкала венки у основания ствола языком, и тогда прохладные пальцы зарылись в ее гриву, а потом вдруг погладили затылок. До этой секунды Сфирена думала, что трахнет его, как и всех до этого, сама, быстро и громко, оседлав и сжимая бедрами. Но это движение — какое-то родное, близкое, заставило ее увидеть в нем не только кусок плоти или предмет искусства, созданный природой, а всех, кто мог ее вот так гладить по голове и кого она не помнила или не знала. Мать, брата, сына, друга, мужа.       — Радость моя, — шепнула она, поднимаясь и вновь натыкаясь на его губы.       Его руки прошлись по шрамам под ее выпирающими ребрами, в которых не было ничего красивого, как и в самой ее фигуре не было ничего женственного, округлого, мягкого, и даже стыдно сделалось, — первый раз за все годы — что она такая угловатая. Без груди, — только маленькие, тоже будто не женские, соски, — нежной кожи, шелковистых локонов. Но руки исследовали ее тело без отвращения, с какой-то благодарностью за возможность это делать, а потом кролик — сам, только подумать — поцеловал ее в шею. И Сфирена задвигалась на нем медленнее, чувствуя как реагирует собственное тело на эту близость тем, что начинает течь и хлюпать, стоит немного сдвинуться вверх. Алые точки смотрели на нее не мигая, брови ломала гримаса наслаждения — кролику было хорошо, и это главное, чего она добивалась. Он не вытерпел перед самым концом, обнимая ее за талию, задвигался под ней, и Сфирена понесла какую-то чушь, которую потом вспомнить не смогла, что-то о том, как ей хорошо. Внизу живота расползлось обжигающее тепло, мышцы плотно обжали дернувшийся внутри член, и ее точно окунули в абсолютную пустоту — только алые точки перед глазами и больше ничего.       — Ты тоже красивая, — прозвучало в тишине, и она хрипло спросила:       — Это ты сказал?       — Вслух — нет. Но ты же слышишь, что я думаю?       Если Илари обижался на кого-то, то делал это так, что страдал сам — в такие дни у него не получалось играть. Он не слышал музыку, а та в ответ переставала быть пластичной и покорной, флейта начинала свистеть как пастушья дудка, он злился и не находил покоя.       К обиде на рыжего примешивалось к тому же желание отдаться его власти, чтобы не пальцы Илари извлекали из куска дерева нежные звуки, а сам он превратился в инструмент, способный издавать более прекрасные звуки, чем любой доступный ему. У рыжего это отлично получилось прошлой ночью, и Илари не мог забыть, как ему было больно-хорошо от того, что не хватало дыхания.       — Твой хозяин хуже мудона, — пожаловался Илари пауку. — У того хоть педальки есть, можно настроить, а этот… Плебей. Мужлан. Бестолочь неотесанная.       Китцу смотрел на него, казалось, понимающе, блестя бусинами глаз, пока вдруг куда-то не исчез. Илари долго искал его везде: в сундуках, под койкой, в вещах и по всем углам, но паука не было. Зато нашлась его безжизненная, будто высосанная тушка за мотком веревки.       — Боже! Как же так! — держа ее в руках, произнес Илари, а глаза начало предательски пощипывать.       Прижимая тушку к груди и опустив голову, он постучался к рыжему. Тот, сидя на койке с разложенной на коленях картой, посмотрел на него сначала недоброжелательно, а потом, рассмотрев Китцу, поднялся.       — Я его не уберег, — проговорил Илари дрогнувшим голосом. — Может, прищемил случайно или наступил…       — Покажи, — мягко сказал рыжий, пытаясь отобрать паука, крепко стиснутого руками. — Да дай ты взглянуть… Это же кожа, дурачок! Он сбросил старую кожу, потому что вырос из нее.       — Но ничего не предвещало! — охнул Илари и потряс своей находкой, с опозданием убеждаясь в правоте рыжего. — Он не линял, не чесался… Где же он тогда? Я все обыскал!       — Идем посмотрим.       Вместе они еще раз осмотрели комнату, но ничего не обнаружили. Илари сел на кровать и сокрушенно схватился за голову. Рыжий, помявшись, опустился рядом и тронул его за плечо.       — Найдем, это же фамильяр, что с ним могло случиться? — произнес он, помедлил и продолжил: — И ты меня… Ну, в общем, я не совсем был прав, когда наорал на тебя вчера. Мы оба были не в себе.       — И нам понравилось то, из-за чего ты злишься, — повторил Илари упрямо. — Я это признаю. А ты так и дрочи ночами на воспоминание о моей заднице. Плебей.       Рыжий хмыкнул беззлобно:       — С чего ты взял, что я буду дрочить на воспоминания о твоей заднице?       — Потому что я вчера дрочил на воспоминания, — признался Илари. — И скрывать тут нечего, мне за это не стыдно.       Рыжий повернул голову и посмотрел на его губы. Илари закатил глаза, как обычно это всегда делал, и сказал:       — Да поцелуй ты меня уже, дубина!       Рыжий впечатался в него ртом резко, точно с разбега, царапая подбородок трехдневной щетиной и хватая за плечи. Илари в тот же миг оказался лежащим на постели под ним с задранными на его плечи ногами. Только в этот же момент на головы им обоим свалился Китцу, и Илари заорал во весь голос от неожиданности.       — Очень вовремя! — сдувая со лба выбившиеся из мелких косичек пряди, произнес рыжий, отпихивая фамильяра в сторону.       — Погоди, он теперь что, фиолетовый? — заметил Илари, разглядывая рисунок на спинке паука. — И как будто стал больше!       — Скорее синий, с отливами, — по взгляду золотистых глаз было видно, как сильно рыжий хочет продолжить начатое, но у них бы не вышло все равно, поскольку наверху ударили в подвешенную у мостика металлическую пластину, выполняющую роль рынды. Илари вывернулся и выбежал на палубу, когда там уже собралась почти вся команда.       — Что стряслось? — крикнула Сфирена, застегивая рубашку и приближаясь к бортику.       — Летучие рыбы! — сообщил шкипер, и Илари завороженно уставился на светящееся сквозь завесу мороси море, которое вдруг пришло в движение, ожило и пошло белой пеной, и сразу после этого из воды начали выпрыгивать длинные, как прутья, рыбы с ребристыми, расправленными как паруса спинными плавниками. Их были тысячи, море до самого горизонта сверкало цветными бликами от флюоресцирующей чешуи, косяки шли наперегонки с кораблем, иногда врезаясь в бортик, и некоторые рыбины плюхались на палубу — их приходилось спихивать обратно.       — Близко не подходите! — предупредила Сфирена, после того как зазевавшемуся Цийопию перепало хорошего леща хвостом. — Могут поранить случайно. Они появляются только в дождь, потому что не любят солнце. Удивительные создания, — посмотрела куда-то вдаль задумчиво, тряхнула мокрыми волосами и посоветовала не задерживаться наверху в такую погоду. Рыжий, спустившись следом за Илари к каютам, впихнул его в свою, подталкивая к столу, а потом, подхватив под бедра, усадил на него. Илари дрожащими от возбуждения пальцами пытался расстегнуть ремень на его штанах.       — Масло, крем, хоть что-то есть? — спросил он, справляясь с пряжкой.       — Тут нет ничего, кроме рыбьего жира, — произнес рыжий, куснув сначала его за губу.       Илари в который раз проклял отсталую цивилизацию, в которой существовали противозачаточные магические пилюли, но где не додумались изобрести презервативы и лубриканты. Точнее, смазка продавалась в лавках особого рода, но это было то же масло, только ароматизированное и не такое жирное, как для применения в пищу. А Илари не мог вот так, без подходящих условий, потому с сожалением отогнав фантазию, где под ним скрипит стол, а собственные ноги лежат на крепких плечах растрепанного «плебея», спросил:       — Когда мы окажемся в нормальной кровати, ты же не станешь тормозить, да?       — А ты такая белоручка, что не станешь трахаться не на чистом белье? Не все ли равно где, если это тебе понравится? — рыжий навис сверху, и Илари пришлось почти лечь спиной на стол. — Ты и так меня довел до состояния… А хотя — чего я спрашиваю?       Илари с удивлением посмотрел на оторванную пуговицу, отскочившую на пол, потом на руки рыжего, стаскивающие с него штаны. Сам затормозил, когда тот развернул его и прижал к столу уже грудью. Ну не будет же он так, насухую, без подготовки…       — Ноги сдвинь.       — Ох, блядь, — выдохнул он, когда между плотно сомкнутых бедер скользнул щедро смоченный вязкой слюной член, проезжаясь под мошонкой.       — Это все ты! — прорычал рыжий, Илари закусил губу, когда он толкнулся сильнее. — Ради тебя, чертов ты дудочник, я готов и на такие извращения!       Когда рыжий прижимался к нему, внутри все тоже сжималось от желания почувствовать в себе увитый венами член — на живую, без резинки. Пусть даже сначала было бы больно, — как-никак столько времени не трахался, — это можно было бы перетерпеть, но рыжий решил по-своему. Правда, Илари посетили сомнения еще раз, когда пальцы того помяли его раскрасневшиеся от шлепков бедные булки и мазнули между ними, и он даже замер от предвкушения — сейчас, сейчас, сейчас… Однако его только сильнее потискали ниже пояса — везде, а после выдрочили неширокими резкими движениями, и одновременно с этим между сомкнутых ног потекла сперма. Чувство, когда он упирался лбом в дерево стола, кончая в ладонь рыжего, было такое, что трахнули его по-настоящему.       — Люблю мужчин с фантазией, — проговорил Илари медленно, не торопясь выпрямляться — свои сильные стороны он знал, и давал рыжему прекрасную возможность убедиться в неотразимости его зада.       — Никогда такого не делал, — произнес тот, отдышавшись. Руки его гладили спину Илари. — Дудочник. Не обижайся, но я тебя выебу, когда найду чем. В смысле смазки.       Илари лег щекой на стол и хмыкнул:       — Было б на что обижаться.       Цийопий, который все это время сидел в соседнем помещении за столом со свечой и книгами, вздохнул облегченно — молодежь своей возней, скрипом стола и приглушенными стонами, точно кто-то кому-то затыкал рот, мешала сосредоточиться. О пари с Йоло он и думать забыл, когда требовалось перевести отрывок текста в конце древней книги с предсказаниями. Потирая скулу, на которой горел след от рыбьего хвоста, жрец перекладывал с места на место бумажки с заметками, пока вдруг не выпучил глаза и не поднес свечу ближе.       — Как же это… Не было же рисунка! Не было! Я наизусть знаю эту…       На последней странице все четче и четче проступало изображение, полное переплетений и перекрещивающихся линий. И только спустя время Цийопий догадался, что это лабиринт.