Феникс

      Закат расплывался над морем кроваво-красным заревом, отчего казалось, что песок на линии прибоя горит и плавится, как железо. Возможно, это был рассвет — не видно толком, только море, прибой и горы за массивом зелени. Скалы Первобогини, окруженные костями великанов. Снились они не первый раз, но так ярко — только сегодня.       — Просыпайся, ты весь горишь!       Мурена открыл глаза. Леон нависал над ним обеспокоенной курочкой-наседкой, щупая действительно влажный лоб. Поймав его за руку, Мурена прижался губами к ладони.       — Все в порядке, нежная мамуленька, немного простыл, — сказал он.       — Ты никогда не болеешь! — возразил Леон. — Что еще за ерунда?       — О, Богиня! Радость моя, хватит кудахтать, принеси лучше воды, что-то я устал после вчерашней поездки к топям. Там же, видимо, и продрог, хотя, вроде, ничего такого вчера еще не чувствовал.       Леон передал ему стакан с водой, и Мурена его взял. Показалось, что взял, поскольку стакан, выскользнув из пальцев, упал на пол рядом с кроватью.       — И ты мне будешь говорить, что все в порядке? — заметил Леон. — Я посылаю за лекарем.       — Не нужен мне никакой лекарь! — Мурена опустил ноги на пол, нащупал ступнями расшитые бисером тапки Его Величества и встал. Показалось, что встал — пол качнулся, и он упал назад, прямо в руки Леона.       — Ты меня пугаешь, — произнес тот совсем тихо.       Мурена хотел ответить, что себя самого он пугает не меньше, но уши заложило сырой ватой и сознание уплыло туда, откуда его выдернули минутами раньше — в огненное закатное марево с шумом прибоя.       Дождь закончился к началу третьей недели пути.       Феникс, выбравшись наверх, потянулся, разминая плечи, и обнаружил что в куртке с мехом ему до отвратительного жарко. Сфирена, сматывающая канаты, стояла в одной рубашке и босиком.       — Скоро подойдем к скалам, тут всегда такое пекло, — сказала она. — Лучше сразу смени сапоги на ботинки — по камням потом легче идти. К вечеру должны прибыть на место.       Прогулявшись вдоль борта и прислушиваясь к крикам чаек, которые всегда встречали корабли у большой земли, Феникс вновь спустился в каюту. К Илари, который спал, потому что они с Фениксом до утра ржали как две полковые лошади, рассказывая друг другу случаи из своей жизни. Китцу тоже дремал, — Фениксу так казалось, поскольку глаза паука никогда не закрывались — распластавшись на голове дудочника медузой и закрывая своим телом всю верхнюю часть лица. Дудочник никогда не возмущался по этому поводу, лишь однажды обозвал паука незнакомым словом «фейсхаггер», пояснив потом, что это не ругательство. После того, первого раза с обжиманиями на столе, обжимания случались еще несколько раз на кровати Илари, и легко им обоим не было: у дудочника имелись слишком длинные ноги, а Феникс бился локтями в стену, но лапали друг друга все равно с запредельным энтузиазмом, как мальчишки, научившиеся дрочить. Феникс оправдывал себя сначала тем, что дудочник та еще шлюпка — спровоцировал же, и задница у него достойная, и глазищи, когда обиженные, прямо в душу смотрят, но потом подумал — задница ни при чем. Илари сам по себе такой, что прямо в душу. С ним было весело и интересно, как ни с кем давно не было, будто они выросли вместе.       Усевшись на край койки в изголовье, Феникс смочил указательный палец слюной и сунул его кончик в ухо Илари. Тот, дернувшись, заорал и сел, роняя задремавшего Китцу на колени.       — Да это я, я! — Феникс фыркнул и продемонстрировал палец, и Илари разорался еще громче:       — Ты больной? Ты скажи честно, ты больной? У меня сердце прихватило! Это у тебя такой знак симпатии, запихивать свои сосиски в уши людям?       — Я еще свою сосиску в тебя не запихивал, не нуди.       Илари упал головой на подушку, волосы взметнулись и опали, а он приложил руку ко лбу и закрыл глаза с видом вымученным и оскорбленным. Правда, сразу перестал строить из себя даму высшего света, когда Феникс полез с поцелуями. Дудочник всегда целовался с каким-то упоением, отчего делать это хотелось снова и снова, губы у него были мягкие, как у барышни, а язык умелым. А еще он не жеманничал, не закатывал томно глаза и не хихикал, когда Феникс трогал его везде, где мог дотянуться, что тоже выпихивало дудочника на ступень выше любой дамы.       — Ты не мужеложец, — сказал Илари на его измышления однажды. — Просто у тебя мужика нормального не было.       Трепались они обо всем на свете, и каждый вечер Илари играл. Иногда Феникс засыпал под звуки флейты, иногда улыбался с закрытыми глазами, лежа головой на его коленях, а иногда пытался отобрать дудку, потому что узнавал безошибочно по лицу Илари, когда тот начинал наигрывать что-то из репертуара патлатого красавчика-скрипача.       — Если отец меня выставит за дверь после того, как я пропал на столько дней, то я приеду к тебе, — сообщил Илари недавно.       — Я живу в хижине посреди поля, — сказал Феникс. — Пасу овец.       — Не ври! Ты не похож на овцепаса.       — Ладно, не в хижине. Но живу бедно, хоть работаю на важного человека при Его Величестве.       — Ну кровать-то дома у тебя есть?       — Есть.       — Ну все, значит приеду к тебе. Главное, чтоб не на полу спать. Хотя, если ты снизу, можно и на полу.       К вечеру на горизонте выросли острова.       — Земля прямо по курсу! — крикнул сверху дозорный, и Сфирена, обойдя команду и раздав каждому задания, одним из которых было подготовить лодки, спустилась в трюм. Отыскала за ящиками с сетками завернутый в холстину кинжал, откинула край обмотки в сторону и посмотрела на увитый рунами клинок. Раньше она держала его в руках с благоговением, теперь же ощущала отчуждение и холод, ведь кто-то из тех, с кем она должна будет открыть врата древнего храма, погибнет от ее руки, и шанс, что это будет Йоло — один к четырем. Когда мысль выбросить кинжал за борт начала казаться уже не такой глупой, сердце сдавила ледяная змея, и она попыталась вдохнуть, но не смогла. Опустилась на колени, держась за грудь и выплюнула сгусток черной крови — прикусила язык.       — Ненавижу вас всех, — прошипела Сфирена, пряча кинжал за пояс. — Фанатичные ублюдки.       Когда она вышла на палубу, корабль заходил в гавань.       — Что-то случилось? — спросил Йоло, подходя со спины, и она, прежде чем повернуться, натянула свое привычное выражение лица:       — Все в порядке, радость моя.       Йоло смотрел на нее, не моргая, и пришлось добавить:       — Волнуюсь. Я же не знаю, что нас там ждет.       — Древний храм, если верить жрецу, окруженный лабиринтом. Но ты можешь не беспокоиться — я с вами.       Сфирена улыбнулась искренне. Хотела потрепать его по голове, но вспомнила, что они не одни, и с сожалением повернулась к морю. Когда они, погрузившись в шлюпку, добрались до берега, закат окрашивал белую пену, лизавшую песок, в красный. Цийопий охал, держась за свою книгу, как за последний оплот человечества, в то время как Илари с рыжим опять о чем-то спорили.       — Говорю же, это деревья! — сказал Илари, указывая на позеленевшие от мха, увитые ползучими растениями белые дуги, видневшиеся впереди, похожие на застывшие, расположенные друг за другом, коромысла радуг. — Растущий только тут вид. Они соприкоснулись кронами и срослись, со временем высохли, листва облетела, а стволы остались.       — Где ты такое видел вообще? — возмутился рыжий. — Это сделано руками человека, дураку же ясно, смотри, какие четкие формы. Это какие-то элементы строения, возможно, тут был тоже какой-то храм, а это части купола или крыши.       — Вы оба неправы, — проговорила Сфирена, вместе со всеми заходя в тень от огромной дуги. Потревоженные птицы сорвались в вышину, и на головы им посыпались листья и перья из гнезд. — Видите, дуги соединяются пластиной в середине? На что это похоже? Это кости, дорогие мои. Мы стоим там, где когда-то была грудная клетка этого существа. А вы думали, что история про то, что скалы произошли из скелета Богини — выдумка?       Илари, открыв рот, прижал к груди дудку, и рыжий, хохоча, толкнул его в плечо. Китцу скатился по его штанине на землю, потрогал ее передними лапами и, судя по спокойному мерцанию узора на спине, остался доволен.       — Все хорошо, небольшая усталость, но никаких признаков травм или увечий я не вижу, — проговорил лекарь и поправил пенсне. — Могу предложить кровопускание…       — Пошел к псам! — рассвирепел Мурена, которого он ощупывал добрые полчаса. — Или я сам тебе кровь пущу, а потом высосу глаза и выдавлю мозги через уши!       Лекарь, проворно сложив инструменты в саквояж, откланялся и исчез, аккуратно придержав за собой дверь, а Леон, постояв у окна со сложенными на груди руками, подошел к сидящему на кровати Мурене и опустился на перину справа от него.       — О, — Мурена потер ногтем переносицу. — Только не смотри так, будто я лежу в склепе.       — Я всегда боялся этого, — проговорил Леон. — Что случится неизвестная болезнь, а здесь нет ни специалистов, ни лекарств. А я так долго ждал… тебя, что боюсь, как ребенок. Мне по-настоящему страшно, понимаешь?       Мурена усмехнулся, положил подбородок на плечо Леона и сказал, поглаживая его колено:       — Не бойся, мамуленька. Я еще долго-долго буду истязать тебя своими стишками, а когда умру и попаду в пекло, меня выгонят и оттуда. Тогда я найду тебя и буду днями и ночами доставать ангелов, пока они не пустят меня к тебе.       — Ты же не веришь в ангелов.       — Я верю во все, во что веришь ты. Не печалься, моя радость, нет на свете той проблемы, которую…       Мурена поперхнулся и с удивлением ощутил привкус железа во рту.       — Что, что? — тут же привстал Леон, но он вновь потянул его на кровать:       — Язык прикусил. Не квохчи, мамуленька, лучше расскажи мне еще что-нибудь про тех диковинных животных с кожаными носами в виде трубки, что так приглянулись мне в прошлый твой рассказ.