Феникс

      Сначала показалось, что где-то рядом, в раздражающей близости, бормочет знакомый голос, проглатывая в спешке окончания некоторых слов. Мурена, открыв глаза, смотрел, как в солнечном луче, бьющем в щель между не сдвинутыми плотно портьерами мелькают пылинки. Судя по голосу, бормотал в самом деле Брин — друг виконта, что приволок наследника вместе со своим блонди, которого, будь они свободны, точно без внимания бы не оставил. Некромаг располагался в соседнем помещении и напевал слова старинной баллады:       — Лес дремучий, тучи сизы, Вьется, вьется путь нелегкий…       — Обещаю тебе нелегкий путь и все муки пекла, если не заткнешься, — проговорил Мурена медленно, пробуя просевший от долгого молчания голос. Брин в тот же миг появился в комнате:       — Какие люди-и! Как ты себя чувствуешь, чудовище?       — Способным передвигаться.       Усевшись, Мурена заметил, что находится не в спальне Леона, которую считал и своей тоже, а в соседней, «изумрудной комнате» — балдахин кровати, портьеры и ковры здесь были зеленого оттенка. Сам он был одет в чистое, еще пахнущее мылом белье. В горле застрял привкус железа. Произошедшее в спальне вспомнилось со всеми подробностями, и ему стало дурно до тошноты.       — Где Леон? — спросил он.       — В саду, — произнес Брин, вглядываясь в его лицо. — Все нормально, чудовище. Три дня прошло с того самого момента, как ты откусил пальцы единственному на свете человеку, который тебя любит.       — Спасибо, — сказал Мурена, и Брин, ожидавший колкости, поднял брови в недоумении.       Леон сидел в беседке у плодовых деревьев, выглядел бодро и как обычно немного рассеянно, но стоило Мурене приблизиться, как стало видно, насколько он устал и осунулся. Заметив его, Леон встал и молча обнял, а Мурена, позволив ему это, отвел затем руку в бинтах, осмотрел ее со всех сторон и стиснул зубы.       — Это так мало, по сравнению с тем, что я мог потерять, — произнес Леон, пытаясь аккуратно вывернуться из хватки. — Ты…       — Ваше Величество, — прервал его Мурена. — Ты самый большой идиот, которого я знал. Будь ты женщиной, ты бы защищал своих любовников, воров и душегубов, ты был бы из тех дур, которые идут на костер за них и оговаривают себя, чтобы выгородить своих ублюдков. Ты осознаешь, что это — действительно малое, что могло случиться с тобой?       — Что мне было делать?       — Уезжать. Подальше от этого места, пока все бы не закончилось. Ты поставил под угрозу все свои земли, детей, покой и благополучие других людей ради одного безродного порочного существа.       Леон смотрел так обиженно, точно его ударили, держал руку на груди под краем мехового ворота.       — Разве я виноват, что я человек? — произнес он с упреком. — Я слабый, я признаю это, я всегда был неудачником. В той, в другой жизни — точно. Тут же мне отсыпали немного личного счастья, разве я не заслужил его за годы одиночества? Ты же знаешь, что такое одиночество, ты сам такой! Разве я виноват, что люблю тебя сильнее, чем свое положение в обществе и само это общество?       — Не виноват, — Мурена, обняв за плечи, коснулся его виска носом. — Никто не виноват. Я злюсь не на тебя, моя радость, я злюсь на себя, что не смог справиться сам.       — Для этого и нужны близкие, — проговорил Леон, расслаблясь в объятиях. — Потому что мы не можем быть сильными постоянно.       Сфирена спала, уложив голову на колени Йоло. Цийопий, вцепившийся в свою книгу и сумку, тоже похрапывал в углу, в то время как Илари вместе с рыжим и шкипером стояли у дверей и смотрели в щель между створками на прогуливающегося по площадке у храма пса. Второй сидел напротив и неотрывно смотрел четырьмя глазами на вход.       Псов обнаружил Илари, некоторое время назад решивший подышать свежим воздухом, потому что от впечатлений кружилась голова. Оставив других присматривать за Сфиреной с Йоло, он прошел коридор, распахнул двери и увидел, что постаменты у колонн опустели.       — Здравствуй… те, — произнес он почему-то, наблюдая, как из-за колонны выходит двухголовый потомок Цербера с горящими глазами. — И всего доброго!       Закрыв двери, он опустил засов и прижался к ним спиной, прислушиваясь к тяжелым шагам по другую сторону. Судя по звукам, второй пес, появившийся рядом с первым, ломиться в храм тоже не спешил, но и выпускать никого не собирался.       — Никому не нужен щеночек? — спросил Илари, вернувшись обратно.       И вот теперь они стояли у дверей все втроем и смотрели в щель.       — Может, они и не станут нападать? — проговорил шкипер, и рыжий хмыкнул:       — Хочешь проверить? Если б мы им были не интересны, они бы давно ушли. Нет же, крутятся тут. Видимо, когда удалось запечатать кровь в склянку, спал и их сон.       — Может, как-то отвлечь? — не сдавался шкипер.       — Ага. Тем, кем не жалко? — рыжий обернулся через плечо, на затрещавшее пламя факела. — И вы сейчас оба подумали о старикане, не отнекивайтесь. Как-то выбираться придется, будем думать.       — Может, убьем их? — шкипер тронул ножны кортика.       — Вариант со стариканом и то более надежный.       Рыжий со шкипером ушли исследовать закутки на предмет других выходов, а Илари, сев у дверей, достал флейту и любовно провел пальцами по мундштуку. Когда нужно было отвлечься и собраться с мыслями, музыка становилась самым идеальным способом сбежать от реальности — как и в любой сложный момент. И хотя играть сейчас хотелось исключительно «Реквием» Моцарта, он глубоко вдохнул, закрыл глаза и коснулся пальцами углублений, вспоминая «Музыку ангелов». Когда он препроводил в физический мир чистое и незамутненное ничем выражение чувств, ему самому казалось, что он истончается и становится бесплотным. За дверью что-то треснуло, но он не обратил внимания на это, пока рядом не произнесли:       — Дудочник, да ты чертов гений!       Рыжий, опустившись на корточки перед дверью, махнул рукой, показывая, чтоб он не останавливался, подобрал с пола кусок деревяшки среди прочего мусора и, просунув его в щель, пихнул улегшегося снаружи пса в бок. Тот не шелохнулся.       — Спят! — обрадованно заявил шкипер. — Надо сваливать! Ты только дуди, не останавливайся!       Сфирену он притащил, взяв на руки — она все еще не пришла в себя, но выглядела не такой бледной и вполне живой, Йоло шел следом, придерживая за локоть зевающего жреца, а Китцу приехал на штанине хозяина, который, приоткрыв дверь, сглотнул — псина в ответ на скрип двери дернула ухом. Обойдя ее, рыжий кивнул головой, и шкипер, затаив дыхание, шагнул тоже. Йоло так же, без эксцессов, миновал тушу, а вот Цийопий, перебирая непослушными ногами, наступил на кончик хвоста, лежащий свернутой колбаской. Псина шевельнулась, и Илари, раздувая щеки и багровея от усилий, заиграл быстрее, ощущая, что еще немного, и его голова взорвется, как гнилая тыква. Он играл, когда все взбирались по лестнице, за исключением рыжего, который стоял рядом, и продолжал играть, отходя дальше и дальше. День катился к полудню и путь впереди виднелся во всех нюансах, включая обвивающие тут и там камни ползучие растения.       Благодаря этому прошли лабиринт быстрее, чем ночью, спустились вниз и выдохнули хором — опасение, что псы кинутся вдогонку, не покидало.       Шкипер уложил Сфирену на траву и вместе с Йоло они еще раз осмотрели ее и побрызгали лицо водой из фляжки. Рыжий, отдышавшись, толкнул Илари в тень от дерева, дернул вниз за шею и прижался к губам жадно и требовательно. Илари хотел возмутиться такой бесцеремонности, но замычал ему в рот скорее удовлетворенно, чем возмущенно. Стоящий рядом Цийопий сплюнул под ноги и отвернулся.       — Это было официальное приглашение погостить в твоей халупе? — усмехнулся Илари, когда рыжий отстранился, но продолжил прижимать его к стене.       — «Халупа» хорошо рифмуется с другим словом, — ответил тот. — Но да, это приглашение. Предлагаю отправить старика спасать мир дальше в свою пещеру, а мы… А, нет, все равно придется ехать с ним. Документы в поместье.       — И мой папаня ждет, — вздохнул Илари. — А потом к тебе. Сразу.       — Да трахни ты его уже! — произнесла Сфирена хрипло. — Все никак не договоритесь. И мертвого разбудите.       Взяв из рук Йоло фляжку, она сделала глоток и уставилась на него с труднопередаваемым выражением, казалось, что вот-вот расплачется. Но Йоло улыбнулся, и гримаса исчезла, сменившись привычной — ироничной и жесткой.       Толстушка начала рычать на котят, когда те стали кусать ее за соски, — чесались зубы — и Ло с Марсом поняли, что раз мамаша рычит, прячется от них на верхних балках оранжереи и в целом к общению уже не стремится, предпочитая отсыпаться после кратковременного и интенсивного материнства, то пора дать ей отдохнуть. Лигрицу выпустили гулять по дому и распугивать прислугу, котят же Ло забрал в спальню, где они сгрызли кресло и разодрали обивку софы.       — Пора к Мурене за советом, — сказал Марс, стряхивая мелюзгу со штанин, как репьи. — Они едят самостоятельно, давно пора.       — Мне кажется, можно еще недельку подержать у нас, дать окрепнуть, — возразил Ло, вычесывая щеткой выворачивающихся лигрят.       — Окрепнуть? Они носятся, как лоси, меня чуть с ног не сшибли! Дерутся постоянно. Оборвали штору,  как ты можешь заметить. Представь, что будет через неделю, когда они увеличатся в массе.       Ло не отвечал, улыбался и чесал кошек, и Марс, сев рядом, смотрел, как его расцарапанные руки деловито снуют в копошащейся массе из морд, усов и хвостов. Отлучившись в кабинет на встречу с торговцем, Марс вернулся с наступлением сумерек. Йоланди так и заснул с щеткой в руке поперек кровати, свесив босые ноги. Марс подумал, как хорошо было бы его раздеть и помассировать ступни, Ло от этого делался такой податливый, что согласен был на все. Однако стоило ему шагнуть к кровати, как все кошки, облепившие Йоланди и дрыхнувшие вместе с ним, подняли головы и зашипели тихо, но предостерегающе.       — Нахер, — сказал Марс, бросая подушку, взятую из кресла, на растерзанную софу. Теперь он точно был уверен, что завтра они с Ло поедут к королевскому шуту.